Белое Безмолвие

regard de l'enfer — взгляд из ада.

«... нечасто тебя можно увидеть настолько расстроенным. Что-то случилось, Авантюрин?»

«Топаз, займись делом».

«Это из-за Воскресенья? Тебя опять наказали?»

«Замолчи».

***

— Мне кажется, тебе не стоит спешить с такими решениями, — утонченный профиль девушки отражается в зеркале, позволяя разглядеть волнение в её глазах. — Я не знаю, что между вами двумя происходит, но, пожалуйста, Воскресенье, подумай об этом ещё раз. Хорошо? Этот ласковый голос способен смягчить камень, и, признаться честно, Воскресенье и сам не хотел поступать таким образом, но у него не оставалось выбора. Он тяжело вздыхает и потирает кончиками пальцев переносицу. — Зарянка... — Он ведь не виноват в том, что оказался меж двух огней! — певица возмущённо дёрнула кончиком крылышка. — Пока он здесь, ты можешь проследить за его безопасностью. — В том то и дело, что не смогу, — Воскресенье вжимается в кресло, чувствуя тяжесть своего тела. — Я буду занят подготовкой к празднику, у меня просто не будет времени на то, чтобы следить за безопасностью Михаила. — И ты хочешь отослать его? Одной Гармонии известно, что его ждёт в других домах, мы не можем поступить так со своим братом. — Зато я точно знаю, что здесь ему будет плохо, — отрезает старший воспитанник, поднимаясь со своего кресла. — Зарянка, я пытаюсь ему помочь. — Избавившись от него? Не дав ответа, Воскресенье вышел из комнаты, молча закрыв дверь. Ему надоело спорить. Он и сам знал, что не прав, но разве есть в этой ситуации правильный выбор? Ему оставалось только надеяться, что всё обойдётся меньшими потерями. Потому что в последнее время в доме воспитанников царит гнетущая атмосфера предстоящей смуты. За окном уже сгущались тучи, и в щели деревянных рам церковных окон порывался холодный ветер. В иной ситуации, воспитанник не думая оставил бы Мишу при себе, не доверяя его судьбу воле случая, но сейчас правила игры возымели изменения. И Воскресенье больше не уверен в том, что полностью контролирует своё окружение. Ему действительно нужно подумать подольше. Возможно, взять небольшой перерыв. Он спускается по скрипучей лестнице и смотрит на дверь в углу. В глазах плещется сомнение. Сомнение в том, в ком он... кажется, никогда не был уверен. Это заставляло его идеальный мир трескаться сильнее, отчего ему становилось дурно. В груди сердце хоть и бьётся мерно и спокойно, каждый стук отдается эхом и глухим давлением на грудную клетку. Воскресенье постукивает пальцами по корешку писания, поддерживая ритм. Ему нужно было придумать, как вернуть контроль над ситуацией. Контроль над Авантюрином.

***

«Не мне судить, да и не хочется особо этим заниматься, но тебе бы не помешал отдых, Ангелок».

«Не думал, что скажу это, но, наверное, ты прав».

***

Деревянная дверь скрипнула и открылась, оттуда вынырнул Михаил, стараясь не скрипеть половицами. — Ты чего так рано? — мальчишка вздрогнул от голоса старшего и испуганно отвёл взгляд. — Я слышал, что вы... — он замялся, заламывая руки. — Вы хотите, чтобы я ушел? Воскресенье тяжело вздохнул, гадая, кто мог узнать и проболтаться. — Я этого не хочу, Миша, — юноша подошёл и опустился на одно колено, чтобы быть вровень с воспитанником. — Никто этого не хочет, но некоторые обстоятельства вынуждают нас временно разлучиться. Его бледная рука легла на хрупкое детское плечо. — Ты сильно похудел. Плохо ешь? Михаил молчит. Он будто и не слышит, продолжая едва слышно бормотать: — Так это правда, что мне придётся уехать в другой дом. Я столько забот вам принес, старший брат. — Пожалуйста, не думай, что в этом есть твоя вина, — Воскресенье сжал руку на плече чуть крепче. — Я наведу здесь порядок и заберу тебя обратно. Просто потерпи. — Надолго? — Месяц, — хоть голос и звучит уверенно, на деле Воскресенье не знает, сколько это займет времени. Он просто надеется, что месяца будет достаточно. — Я пристрою тебя в хороший дом. Того и гляди, не захочешь вернуться, — на губах появляется улыбка. Он треплет мальчишку по волосам и старается выглядеть спокойным. У него это хорошо получается, судя по тому, что Миша слабо улыбнулся. — Раз уж ты уже встал, можешь собирать вещи и спускаться на завтрак. В столовой не помешает твоя помощь. — До встречи на завтраке, братик, — Михаил направляется к двери. — Я попрошу леди Шир испечь для тебя пирог, Михаил, — Воскресенье кивает и отворачивается. Улыбка сходит с его лица. Он снова остался один в коридоре, разделяя холодное пенаконийское утро с тревожными мыслями. После той встречи в саду Авантюрин не попадался ему на глаза. Пропустил ужин, заперся в комнате. Подобно подростку. Словно ещё один младший воспитанник, страдающий от пубертата и максимализма. Вот-вот дом должен проснуться. На завтраке Воскресенье должен распределить обязанности по подготовке ко дню Гармонии, вся Пенакония будет сиять в праздничных огнях. Приедут гости из чужих земель. Это самое тяжелое время года, но благо, у галловианца есть в этом опыт. Только легче от этого не становится. Нужно было встретиться с Отцом. Поднимаясь на самый верхний этаж дома, Воскресенье шел как на собственную смерть. Хоть всё его нутро и противилось этой неизбежной встречи, юноша переступил через свою слабость и шаг за шагом преодолевал ступени. Двери кабинета отца веяли мраком.

***

«Перестань убегать, ты же можешь просто поговорить со мной о том, что тебя беспокоит. Чего ты ищешь там, на улице, чего мы не можем дать тебе здесь?»

«Ты всё равно не поймёшь, Воскресенье. Ты такой же, как и Отец».

«Я пытаюсь помочь тебе. Ты каждый раз возвращаешься оттуда в ужасном состоянии».

«О, действительно? Или тебе просто надоело терпеть неудобства, которые я тебе доставляю?»

«Да что ты знаешь о последствиях своих побегов? Отправляйся в келью. Немедленно».

***

Вежливый стук. Скрип. — Воскресенье, — хриплый голос встретил его мгновенно. — Зарянка готова к репетиции? — Сестра уже на галлападе, едет в концертный зал. — Славно. Тишина. Воскресенье молчит, не поднимая глаз. — Что-то не так, сын? Я слышал, твой авгин снова сбегал. — Он уже получил свое наказание. — Я вижу, наказания не действуют. Тебе нужно найти способ на него повлиять. Иначе как ты будешь управлять Семьёй, когда займёшь моё место? Юноша кивнул. — Ладно, я уверен, ты разберёшься. Управишься с этим рабом, значит управишься с домом. Подготовка в процессе? Штатный разговор, ничего нового или странного, по после него осталась та самая неприятная дымка воспоминаний. Воздух вокруг Отца был душным, затхлым. Воскресенье отвечал лаконично, коротко и по делу, Отца это устраивало. План по организации праздника был ожидаемо безупречен, учтена каждая деталь и мелочь. Отец довольно кивал головой. — ...после выступления хора, будет банкет для высокопоставленных гостей. Я выступлю с речью. — Недурно. — Я могу идти? — Нет. В груди закрутилась воронка беспокойства. Конечно, Воскресенье знал, что это произойдет. Отец просто не мог проигнорировать такое своеволие. — Михаил. Почему ты его отсылаешь, Воскресенье? — ледяной тон не сулил ничего хорошего. — Он провинился, Отец. — Почему ты не спросил об этом у меня? Решил, что ты теперь тут главный, раз назначен старшим воспитанником и священнослужителем Шипе? — он прищурился и откинулся на спинку кресла. — Не ожидал от тебя подобной наглости. — Простите, — юноша опустил глаза. — Я не хотел вас беспокоить по такой мелочи. В глазах плыло. Ноги ослабли. Дыхание давалось с трудом. — Подойди, сын мой. Мне кажется, ты начинаешь забывать мои уроки.

***

Кровь капает на пол с разорванных в клочья запястий. В тишине пустого коридора звук падения капель звучит особенно громко.

Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап. Алые капли, словно крошки, по которым Гретель и Гензель находят свой путь. За ними вдогонку падают прозрачные солёные кристалики слёз. Иногда даже ангелам бывает обидно. Обидно страдать за чужие грехи.

Нежные руки сестры с осторожностью накладывают бинты, по келье льётся её лечащий душу голос. Колыбельная про птичек в императорском саду, которую когда-то они слышали от кого-то очень-очень знакомого и тёплого. Пока ещё детский голосок разрезает тишину, даря минуты спокойствия. Мелодия восполняет силы.

«Хотел бы я сыграть для тебя сейчас...»

«Подожди, пока раны заживут, братец».

Но даже её ангельский голос, спустя много лет, так и не заживил его раны.

***

В гостиной стоял непривычный для дома шум — большая редкость, которую воспитанники ждут с нетерпением. Сегодня Отец и Мать отъехали по важным делам, и Воскресенье позволил детям развлекаться. Тем более, Михаилу хотелось устроить небольшой праздник перед отъездом, скрасив вечер весельем. Смех лился по комнате, гул разговоров не утихал ни на секунду. Воскресенье краем глаза наблюдал за воспитанниками, сидя на кресле поодаль. В его руке лежала тяжёлая книга. Авантюрина не было. Он так и не вышел из комнаты, несмотря на то, что младшие звали его поиграть с ними. Это начинало раздражать. С другой стороны, Воскресенье был спокоен. Так Михаилу будет лучше. Страница в его руке чуть помялась от его нажима. Вспоминается вечер того дня, когда они разговаривали в последний раз. У Авантюрина был нездоровый взгляд: холодный, простирающийся под кожу, словно стужа. В нём не было ни капли сочувствия к ребёнку. Более того, понимание, что Михаил всего лишь напуганный мальчишка, которому нужна помощь старшего, отсутствовало тоже.

«Мне всё равно, — вторило воспоминание. — Ты и сам прекрасно понимаешь, почему мне всё равно. Верно?»

«Это нелепо, — его собственный голос в памяти звучит приглушённо, — тебе уже не десять лет».

Прямых угроз из уст авгина Воскресенье не слышал, но он слишком хорошо знает своего названного брата. Он безошибочно распознает этот дурной блеск в необычайных глазах, видит тень, проскользнувшую на его лице. Чувствует волны ненависти и отчаяния. Как бы Воскресенье не пытался помочь Авантюрину избавиться от страхов и призраков прошлого, эту травму излечить не удалось.

«Прекрати делать вид, что всё в порядке, Воскресенье. Всё давно не в порядке».

Юноша откладывает книгу и зарывается пальцами в волосы, подавляя раздраженный стон. Надоело. Авантюрин становился невыносимым. Он поднялся с кресла, окинув взглядом гостиную. По телевизору крутился мультфильм про братца Хану, по ковру разбросаны игрушки, а старшие во всю играют в бутылочку. — К десяти часам уберите тут всё и отправляйтесь спать. Воскресенье кивнул Мише и покинул комнату. Как только закрылась дверь, стало тише. Он втянул холодный воздух и прикрыл глаза, чувствуя давление в глазных яблоках. От шума разболелась голова. Боль в запястьях и ногах усилилась, раны жгли. В горле царапалась обида и горечь, но он не мог их показать. Потому что нес ответственность. И если Авантюрин создаёт проблемы, то это только его — Воскресенья — вина. Он виноват в том, что позволяет авгину вести себя подобным образом. Сжав кулаки, Воскресенье подавляет эти никчёмные чувства и заставляет себя идти дальше.

***

Невыносимый. У Воскресенья просто невыносимый характер, нетерпящий возражений и споров. Авантюрин помнит его таким с самого детства. К нему все относились так, словно этот юный галловианец уже совершенно взрослый, и с лёгкой душой обременяли его ответственностью и властью. Чем дольше это продолжалось, тем скоротечнее в нём тускла та самая искра озорства и веселья. Авантюрин тогда ещё верил, что они с ним сбегут из церкви и смогут наслаждаться жизнью. Он верил, что в нём не угасла тоска по свободе, и что однажды, когда Авантюрин снова сбежит, Воскресенье последует за ним, и они никода не вернутся в эту церковь.

Но его тщетные мечты разбились о реальность.

В тот день, когда Воскресенью исполнялось семнадцать лет, Авантюрин нашел его, сидящим на своей кровати. Его белокурые волосы падали на лоб и глаза, цепляя светлые длинные ресницы. На его лице не дрогнул ни единый мускул. На что бы не падал взгляд его льдяных шафрановых глаз, они выражали только безразличие и скуку. Его дыхание было ровным, будто машинным, а не человеческим. Он не выражал ни радости, ни печали, ни горечи. Словно догоревшая свеча.

Авантюрин, конечно, понял, что что-то в его друге было безвозвратно мертво, и вместе с этим фантомным нечто, в Авантюрине умерла вера. Только надежда осталась горьким комом в горле, заставляющим цепляться, вгрызаться и не отпускать бездыханную плоть того мальчишки с тёплыми медовыми глазами и мягкими руками. Даже если это ничто иное, как простая, глубокая и бесконечная тоска по наивности.

***

Нужно было проверить залы храма, принять доклад горничных об уборке и запереть помещения на ночь. Вечерняя рутина, помогающая систематизировать мысли и прийти в себя. Воскресенье пересёк двор, прошел по мощёной серым камнем тропе вдоль стен дома и оказался у малого входа в церковь. Его моментально вырвал из размышлений неестественный шум — горничные о чём-то взволнованно щебетали за дверью, нарушая порядок. — Что у вас? — Воскресенье вошёл без привычного вежливого стука. — Почему так шумно? Заметив, что священнослужитель не в духе, стайка юных девчонок разошлась. Тогда Воскресенье и заметил пьяную тушу своего названного брата Авантюрина. Он что-то бормотал, развалившись на деревянной скамье. Мутный взгляд плыл, не фокусируясь ни на чём конкретном. Его рубашка помята, испачкана в грязи. Светлые волосы запутаны и спадают на глаза и лоб. Старший воспитанник подавляет гнев, но лёгкая дрожь крыльев выдает его ярость. Он прикрывает глаза, его светлые ресницы подрагивают, отражая теплое сияние свечей. Сделав глубокий вдох, он подходит к авгину и твёрдо хватает его за то самое запястье, на котором цвела гематома. Авантюрин шипит от боли и корчит лицо. — Больно... — его взгляд фокусируется на Воскресенье. С трудом, но успешно. — Это ты? — Я, — холодно отвечает юноша. — Вставай. — Не хочу. — Не спорь со мной, Авантюрин. Вставай. Другой рукой пьяница хватает Воскресенье за плечо и резко притягивает к себе, вынуждая того неловко упасть на него сверху. Горничные удивлённо переглянулись. — Что ты делаешь? — шепчет Воскресенье, пытаясь подняться, но Авантюрин не позволяет, цепляясь за его руки и одежду. — Отпусти, немедленно. На лице названного брата сияет размытая улыбка, он тихо смеётся, сильнее притягивая к себе второго. — Нет, — бёдра Авантюрина сжимаются вокруг чужой ноги. — Не хочу. Сам того не замечая, Воскресенье впивается ногтями в запястьях и плечи Авантюрина, царапая. Авгин хмурится и сжимает губы. Его пальцы все ещё стискивали ткань рубашки Воскресенья, но улыбка постепенно сходила с лица. Несмотря на попытки священнослужителя выбраться, Авантюрин силой прижал его руки к бокам, заточив в подобие кольца из рук. Сложно назвать это объятиями. Воскресенье чувствует, как в где-то в глотке начинает копошиться паника в смеси с искренним раздражением. Краем уха он слышит женский шепот: — Они сейчас подерутся. Нужно кого-то позвать, чтобы разняли... — Не нужно, — Воскресенье прекращает вырваться и авгин ослабляет хватку, позволяя поднять голову и посмотреть на персонал. — Я сам разберусь, вы свободны. Спасибо за работу. Переглянувшись, девушки кивнули ему и быстро ретировались из церкви, оставляя их наедине. На несколько долгих мгновений в огромном зале воцарилась тишина. Авантюрин молчал, отвернувшись в сторону и рассматривая огромную колонну без особого интереса. На руке с синяком был закатан рукав, вторая рука сжимала предплечье священнослужителя. Воскресенье открыл было рот, чтобы сказать что-то до ужаса нудное и нравоучительное, но Авантюрин его опередил: — Тебе самому это не надоело? Его голос раскалился по залу и от того звучал бесконечно одиноко. — Не надоело играть по правилам папаши и этой церкви? — его большой палец медленно гладит кожу скрытую под натянутой тканью рубашки. — Не смей говорить подобное в храме Гармонии. — От Гармонии в этом месте одно только слово, да надпись на воротах, ничего более. И ты это знаешь, и я это знаю, и Отец это знает. Разница лишь в том, что он этим наслаждается, ты с этим свыкся и стараешься не замечать, а я мириться не собираюсь. Это поэтому я плохой и проблемный? — Закрой свой рот, Авантюрин, — проговорил Воскресенье, вдавливая его в скамью. — Ты ничего не знаешь. Авантюрин снова улыбается, но не глазами. В них ни капли радости или веселья, только что-то разбитое в глубине. Осколки невысказанных обид. Его рука отпускает предплечье Воскресенья, мягко опускается на щёку юноши. Это движение было медленным, неестественным, до жути нежным. Не от мира сего. И не для мира сего. Воскресенье замирает, удивлённо уставившись на названного брата. Его серебристые пряди свисали вниз, крылья непроизвольно раскрывшиеся от приступа гнева вдруг снова прижались к голове и перья скользнули по руке Авантюрина. — Ну, так заставь меня замолчать, — этот вечно шутливый и саркастичный голос звучал странно, когда становился настолько серьезным, — или расскажи мне, о чём я не знаю. Авантюрин знал, что выберет Воскресенье, но тлеющий уголёк надежды всё ещё дарил ему тепло. Ему хотелось верить, что в глубине этой глыбы из льда можно найти того мальчика с горящими лимонными глазами и тёплыми руками. А если нет, то... Пожалуй, он смирится и с этой версией Воскресенья. С самого своего рождения авгин учился привыкать и перестраиваться, гнуться и выживать. Приспосабливаться. Даже в этой проклятой, лишённой всякой веры церкви, он смог выжить. Благодаря образу, который он выставил как щит, защищаясь от всего мира. Но сейчас он пьян, он обижен по-детски глубоко и искренне и он действительно хочет увидеть и почувствовать на себе хоть каплю эмоций этого безупречного, беспристрастного человека. Хватка на его руке ослабла. На секунду ему показалось, что выражение лица Воскресенья изменилось, но он не успел разглядеть — было темно. Галловианец спешно скрыл лицо за крыльями и отстранился от Авантюрина. Когда Воскресенье отошёл и отвернулся, Авантюрин (не без огромных усилий) поднялся и сел на скамью. Уставившись на его ровную спину, авгин снова заговорил. Тихо и почти безнадежно разбито. — Уйдешь? Молчание. — Ясно, — Авантюрин хотел подняться, но тяжело рухнул обратно, не удержавшись на ногах. — Так будет лучше для нас обоих, — всё тот же ровный тон, но он, как дрожащая струна, выдавал в себе фальш. — Зря я держу тебя. Ты свободен. Уходи, куда хочешь, но больше не возвращайся.