как обычно, всё клубнично

наруто отпивает через трубочку — втягивает щёки, чтобы с жадностью всосать часть содержимого из чужого стакана, а затем вполне ожидаемо кривится и морщится. благо, что язык не вытирает о рукав на манер невоспитанного животного, который — саске в этом уверен — не без труда сдерживается внутри. в тёплом приглушённом свете бара непослушная, растрёпанная копна волос узумаки отдаёт рыжиной, словно лисья шкурка, а старые полоски шрамов на щеках добавляют внешнему виду анималистичности. — бр-р-р, ну и гадость. саске, как ты это хлещешь? он выглядит симпатичнее обычного, хотя трезво оценивать красоту сидящего по левую руку мешает попавший в кровь алкоголь. впрочем, красота — это лишь приятный бонус, к тому же субъективный. сакуру, в школьные годы безутешно грезившую о взаимности лучшего ученика класса со скверным характером, неотёсанный зверёныш, например, никогда особо не привлекал, зато саске… ему бы хотелось как-нибудь это описать, впрочем, ёмкого слова для испытываемых учихой чувств ещё не придумали. нечего распыляться — толку не будет. круги конденсата на барной стойке — достойная альтернатива замершему на привередливом лисёнке взгляду. наруто экспрессивно выражал недовольство вкусовыми предпочтениями передруга, а потому не мог заметить, как саске на него смотрел, и предположить, о чём думал. однако у всего есть предел — если бы учиха не отвернулся, то сожрал бы компаньона глазами, предварительно раздев. соломинка прислоняется ко рту, в котором внезапно пересыхает. последствие непрямого поцелуя покалывает на губах. борясь с нервным возбуждением, саске равнодушно, насколько это вообще возможно, парирует правдой: — мой любимый коктейль, между прочим. «кровавая мэри». — тебе когда-нибудь говорили про твою нездоровую одержимость кровью? — да. только что. восседающий на высоком стуле без спинки узумаки потягивается на месте, устремляясь ладонями к небу, прикрытому шершавым потолком. тёмно-синяя толстовка, явно с чужого плеча, вздымается вместе с руками, оголяя низ живота: загорелую кожу, кубики пресса и смущающую дорожку волос, ползущую вниз от пупка. саске делает ещё один глоток, стараясь не пялиться и не палиться. получается не то чтобы хорошо. — попробуй-ка лучше это. тебе понравится, обещаю, — и подталкивает коктейль в сторону покрывшегося испариной. стакан со скрипом скользит по деревянной поверхности, бессовестно расплёскиваясь напитком, и резко тормозит, когда на пути возникает препятствие — выставленная ладонь. однако учиха тут же отправляет его обратно той же траекторией и, удостоверившись, что приятель не проворонил снаряд, тянется за салфеткой. — спасибо, воздержусь, — сообщает саске, тщательно вытирая липкие пальцы. — пожалел бы зубы. сколько сахара в день съедаешь? — приберегите лекции для кого-нибудь другого, товарищ душнила. для того, кто настроен их воспринимать. потому что я слышу только: «бла-бла-бла, наруто, ты такой сладенький, прям как леденец, я хочу тебя облизать». учиха прыскает в кулак, пряча улыбку, и непроизвольно покрывается румянцем. но по привычке обламывает весь кайф: — мечтать не вредно. воздушный поцелуй, отправленный хитрым лисом, оборачивается пущенной в сердце стрелой. наруто криво подмигивает, косит под дурачка, демонстрируя обманчивое неумение флиртовать, ничего не имеющее с действительностью, — лишь бы уголки губ товарища душнилы подольше оставались в приподнятом положении. заводная, дерзкая мелодия сменяется другой, размеренной и лиричной, когда узумаки спрыгивает на пол, чтобы приблизиться к любителю томатного сока и водки. — хочешь, я докажу, что это вкусно? — попробуй, — соглашается саске, с интересом наблюдая за началом многообещающей выходки. — даю тебе один шанс. — замётано. соломинка летит прочь, и наруто осушает стакан через край. розовый цвет перестаёт преобладать в коктейле, проигрывая зелени мяты, окружившей кубики льда. но вместо того, чтобы проглотить, он тянется к другу, послушно приоткрывшему рот даже без приказов или просьб, за поцелуем. какая же гадость, думается саске. дело не в слюнях, конечно, а в балансе вкуса. учиху в принципе тяжело отнести к категории фанатов мохито, особенно хиппстерски-клубничного, но настолько дрянной вариации этого напитка ему раньше пробовать не доводилось. пойло не просто сладкое — до того приторное, что все остальные оттенки различить нереально. он может оттолкнуть наруто, избавляя себя от мучений. но вместо этого предпочитает их продлить: обвивает мощную горячую шею одной рукой, запускает вторую в густые волосы, пальцами хозяйничая возле корней, хаотично то поглаживая, то царапая кожу головы подушечками и ногтями. влажные причмокивания добавляют скучной песне перчинки. ничего подобного, ничего настолько же прекрасного не могло произойти с ними на родине, где все друг друга знают, где у стен есть глаза, уши и языки, разносившие сплетни со скоростью света. раньше даже для банальных объятий приходилось искать или укромное местечко, или социально одобряемый повод. саске сбежал вовсе не поэтому, но целоваться без стеснения, ощущать участившееся сердцебиение любимого человека напротив, так близко, что можно услышать переплетение голосов двух пульсов, просто быть собой и ничего не бояться — всё это чертовски приятно. наруто, кажется, размышляет примерно о том же, потому что, наконец-то оторвавшись от припухших губ учихи, первым делом с опаской косится в сторону бармена, ожидая застать на лице мужчины средних лет как минимум презрение или осуждение. но скучающий бармен разглядывает полируемый бокал — голубые ребята интересуют его не больше, чем остальные клиенты, пока не начинают прилюдные драки или совокупления. нескрываемая радость отражается в лучезарной улыбке, когда узумаки вновь поворачивается к товарищу душниле и с вызовом спрашивает: — ну что, понравилось? — ни капли, — отчасти лукавит саске. расплатившись, он тянет наруто к выходу, крепко сжимая мозолистую ладонь в своей. пока едет вызванное такси, они закуривают. один — обычные сигареты среднего ценового сегмента, другой — тонкие, «дамские», с бледно-розовым фильтром, пахнущим клубникой. учиха не спрашивает, но подозревает, что это какой-то очередной прикол. в вечной погоне за братом, смутные очертания которого теперь уже без труда и не вспомнишь, саске уехал учиться за границу полтора года назад. наверное, не сумел бы ответить, кому — себе или ему — и что пытался тогда доказать, но чувствовал, что по-другому не может. и не прогадал. по окончании университета его ждало безбедное будущее: приличная зарплата, потому что толковых инженеров готовы с руками оторвать, насыщенная и спокойная из-за развитой инфраструктуры жизнь, множество социальных гарантий. но кое-чего в сказочном будущем не хватало. точнее, кое-кого. этот кое-кто, разрыдавшись в аэропорту, обещал приехать и сбить с него спесь, выколотить дурь кулаками. учиха был бы рад поверить угрожающим обещаниям, но он относился к разряду реалистов, вопреки мнению общественности, записавшей его в команду тех, у кого стакан всегда наполовину пуст. наруто слишком сильно любил коноху. всё в конохе напоминало саске о семье. злые слёзы, стекающие градинами по испещрённым шрамами щекам, почти заставили его передумать. но он не передумал. даже подозрение, что встретиться с дурачком-наруто больше никогда в жизни не удастся, не смогло заставить самолёт не взлететь. они не отлипают друг от друга на протяжении всего пути по дороге к съёмной квартире, полуторагодовую кладбищенскую тишину которой разрезало светящимся, горящим мечом вчерашнее появление узумаки. таксист, как и мужчина за барной стойкой, не обращает на них внимания — или только делает вид, но тактично помалкивает, — наболтав громкости на магнитоле. из динамиков доносятся строчки о любви, и саске до ужаса хочется подпевать, хоть он и не знает ни единого слова в этой песне.

***

когда учиха, позволивший гостю воспользоваться ванной первым, покидает душ, диван в гостиной (и спальне по совместительству; больший метраж студенту-второкурснику пока не по карману, да и надобности в расширении жилплощади до этого момента не наблюдалось) уже оказывается разложен и застелен чистой простынёй. свет приглушён, из задействованных источников — только ночник на рабочем столе в форме красного полумесяца и экран телефона, направленный на лицо с хищными чертами, из-за теней ставшими только острее. в комнате пахнет чем-то неопределённым, сладким и ягодным, перекрывающим перманентный аромат кофе и табака. нарастающее звучание шагов заставляет наруто отлипнуть от смартфона и отложить устройство в сторону. — ну наконец-то! — восклицает лис, набрасываясь на возвратившегося с телячьими нежностями. лёгкий, почти невесомый смех вырывается из груди хозяина квартиры, в полушутливой манере пытающегося вырваться из достаточно крепких, но до безумия нежных объятий. когда он смеялся по-настоящему в последний раз? учиха не помнит. но это и не важно. обмотанное вокруг таза полотенце не выдерживает напора в процессе и спадает на пол, где так и остаётся валяться — поднимать мокрую тряпку никто не спешит. узумаки усаживает сбежавшего из конохи подлеца на краешек дивана, а сам опускается на колени напротив. шершавые губы прислоняются к бледной коже на внутренней стороне бёдер, прокладывают свой путь наверх щекотливыми, слабыми укусами, граничащими с поцелуями. длинные пальцы учихи какое-то время по-кошачьи массируют обнажённые плечи желанного гостя, но впиваются в кожу, когда разгорячённая плоть поглощается влажным ртом. саске кажется, что если кинуть на него кусочек сливочного масла, то оно зашкворчит, словно на раскалённой сковороде. руки смыкаются кольцом на шее, но не душат — делятся теплом, прощупывают пульс, раззадоривают внутреннего зверя. если приложить совсем немного усилий, доберутся до сердца прямо по сонной артерии, но нужды в этом нет. наруто весь, без остатка, целиком и полностью — его. и наоборот. они так друг по другу истосковались, что забыли и про прошлые обиды, и про дамоклов меч туманного будущего. вместо обещанного удара учиху встретила безусловная любовь, скопившаяся за время разлуки. взамен пришлось отдать самый светлый и искренний взгляд, на который он только был способен. наверное, это и есть счастье. наруто отстраняется за мгновение до причинения абсолютного экстаза, вырывая из груди саске непроизвольный раздосадованный стон. за коварной улыбкой тянется сверкнувшая ниточка слюны и предэякулята. отойдя в сторону, он закапывается в спортивной сумке — на чемодан не хватило денег — и, наконец-то отыскав необходимое, приходит обратно. бросает в воздух небольшой пластиковый пузырёк, на этикетке которого изображена политая мёдом клубника. избавляется от белья, розовея под пристальным взглядом саске, мечущимся меж пойманной им смазкой и пикантным видом представшего во всей красе узумаки. — кто бы говорил про нездоровую одержимость, — присвистывает товарищ душнила, раскидываясь на диване. и всё-таки не выдерживает, спрашивая: — почему клубника? — мы впервые поцеловались по-настоящему — а не так, как в детстве, по случайности, — в день, когда сакура пшикнула на меня своими духами. саске прекрасно помнил злополучный день, перевернувший их дружбу с ног на голову (чего нельзя сказать о каком-то дурацком парфюме), но жалел разве что об одном — о том, что не сделал этого раньше. — и они пахли клубникой? — какой ты догадливый, — язвит наруто, подползая к прилёгшему и утыкаясь в чужое плечо носом. — поцеловал, потому что заткнуть хотел, — смешок. — ты трещал о сакуре без умолку, не переставая. это было невыносимо. если таким образом ты хотел напомнить мне о прошлом, стоило прикупить кляп или заклеить рот скотчем… наруто в который раз кусает сбежавшего из конохи подлеца, подлеца, которого он всё-таки догнал, но в этот раз основательно, игнорируя протесты, впиваясь в податливую кожу, оставляя отпечаток зубов. за что боролся — на то и напоролся. узумаки молчит, но какой ценой? волна возбуждения мурашками пробегает по телу саске, от макушки до кончиков пальцев на ногах, когда челюсти размыкаются. одним стремительным рывком он оказывается сверху шкодливого лиса, руками упирается в диван по обе стороны от набитой соломой, но такой любимой головы, нависает, сцепившись взглядами. — знаешь… — шипит учиха по-змеиному. сглатывает. капелька пота скатывается по виску. — наруто, ты такой сладкий, я хочу тебя облизать. остаётся надеяться, что от подобной сладости ничто ни у кого не слипнется.