обезуметь

У Эрика мягкий взгляд. У Эрика большие глаза, полупрозрачное небо, стекло с откровением и непозволительной нежностью, когда касается лица, гладит по лбу, по щекам, по подбородку. Этот взгляд не для Кассандры. Кассандра знает. Знает как никто. Эти глаза смотрят не на нее. Это чувство не к ней. Но Эрику об этом не нужно знать. Эрику об этом не думать. Эрику растворяться в объятиях, теплых, так давно желанных. Кассандра — светлый мир и опора. Её прикосновения — давнее желание и возможность почувствовать себя всецело принятым. Совсем небольшая плата теряться в воспоминаниях, которые странно не сходятся, отдавать самые согревающие, перемалывать их в силу, уничтожающую мир, опуститься в бурлящие волны ненависти и застрять в боли, как в рыболовных сетях. Всё же, это его суть. Кассандра нашла Эрика в самый тяжелый момент и показала, что он не один. Кассандра нашла его силу в сердце, показала, что он больше чем думает, больше чем знает о себе и может гораздо больше, чем только представлял. Кассандра была на его стороне, с ним тогда, на Кубе, когда он сломал ее. Кассандра ждала его, пришла к нему, вызволила и была готова снова поддержать его, встать на его сторону, когда он снова сбежал. Кассандра встречала, когда сбежал, чтобы начать другую жизнь. Кассандра пришла, когда ему было нужнее всего. Эрик помнит как увидел её пальцы, застилающие глаза, утягивающие в пустоту и тишину, когда сердце вот должно было забиться сильнее, из памяти приливом поднималась боль, прямо оттуда, где давно затонула, опустилась и спряталась под толщами истончившихся идеалов, ослабших амбиций и толстой корки попыток жить как человек. Сперва треснул лёд. Разломился напополам и перевернулся. В один момент накрыла волна боли за болью, соленый океаном с головой, в легкие вместо воздуха ненависть, и тянуло темнотой на дно. Она прикасалась, гладила по волосам, шептала на ухо и становилось легче. Теперь ты в моих руках. Слезились глаза и обнажались зубы, тряслись руки и вздымалось всё вокруг, гвозди и шурупы пробивали каменные опоры, вырывали с корнем полы и крушили стены, металл сносил всё на своём пути, ранил без разбора, рвался в ураган и обращался бедствием из стальных оград, из оружий, из разрушенного мира. Моё чудовище. Мой Эрик. Выброшен обществом за стальные прутья — за то что родился. Отрезан от семьи выстрелом и кровью — за то кто он есть. Ребенок, оставшийся совершенно один, в лагере смерти, голода, пытки — за то, на что способен, за то кто он есть, за то, что просто могут. Смерти, боли — потому что такие как ты, потому что не спас. Слабость и пустота, пока холодная вода не сдавливает и не колит в легкие. Кровь на руках. Ранил. Сам всему виной. Сам всему виной, смерть за смертью, все кто пошли за тобой — за то, что поверили в тебя. За то, что поверил в себя. За то, что не спас. Предал, подставил. Сам всему виной. Умерли по твоей вине. Обещал, что изменишь всё, верил что изменишь. Выброшен обществом, спрятан милями под землей в пластиковом аквариуме. Отвержен людьми, отвержен мутантами и нигде тебе нет места — потому что ты и есть смерть и боль. Слабость и пустота, никто не примет больше, душа — отравляющая темнота и буря блуждающая по земле. Одиночество и пустая попытка согласиться, найти замену, зажить как люди. Смерть ребенка на руках — за то кто он есть, за то, на что способен, за то, что не должен забывать кто он есть. Краем глаза – тонкая улыбка в уголках губ и руки обхватывают лицо. Как же он ненавидит весь этот мир.Как же он ненавидит всех этих людей.Как же он ненавидит всю эту жизнь. Кассандра гладит его по волосам, гладит по сильной спине и дает уткнуться в плечо. Он не решается просить, а она проникает в мысли и закрывает глаза на то, как он дрожит в ее руках. Как же ее много в его голове. Хочется услышать ее голос. Как же много ее синих глаз. Вот же он, голос. Как же много их недолгих разговоров по вечерам, когда они были молоды. Что бы она сказала? Как много коротких встреч, когда они стали старше. Вот же она, прямо перед ним. Как же много ее взглядов — принимающих, поддерживающих, мягких и злых, полных боли и обиды за то, что он сделал с ней… — Кассандра? Ты же не должна ходить?, — его голос дрожит, сердце стучит, глаза полны страха и намокших ресниц по краям. Ох, он потерялся в собственной голове. Опять. — Сладкий, я давно вылечилась, помнишь?, — она оказывается у него в голове раньше, чем он успевает что-то сказать. Второй рукой водит ему груди, заставляет мышцы в теле содрогаться, а ноги подкашиваться. Пальцами копошится, раздвигает и сминает по мозгам, пока он в порыве, почти забыв самого себя, не обхватывает, прижимая к себе. Теперь он видит, то, что нужно ей. Эрик – ураган и смерть всему миру. Он то, что ей нужно. Эрик — раненный и разбитый монстр из осколков горечи прошлого, эгоизма, мести и глупой потребности быть любимым. У Эрика пустота внутри и дыра в груди — ровно то, что нужно. Кассандра — ядовитая сколопендра, пещерная королева его тела и разума, страшный хищник, приспособленный жить в бесконечном мраке, ждет возможности из укрытия, схватить добычу, свой мелкую птичку, вонзить убийственные когти, разложить по перьям на боль и безысходность, чтобы не оставить в ней никакой надежды и веры в возможность мира — Ты прав, – Кассандра повторять, проникая пальцами глубже в голову и вытягивает слово за словом то, что жаждет слышать Эрик, – Ты так прав. Они все пыль, они не заслуживают жить за всё, что они сделали с тобой, – сменять слова на то, что так нужно, чтобы слышал и повторял за ней Эрик, – За то как ненавидели тебя, не принимали. Не принимали таких как мы. Они слабы, они жалки. Их не изменить. Их нужно уничтожить, наказать. Только смерть исправит человечество. Ну же. Слушай мой голос. Слушай… Эрик в ее руках — безумное оружие. Эрик в ее руках — смещение полюсов. Эрик в ее руках — магнитный шторм и взрывы в энергоцентрах по всему миру. Эрик в ее руках — разрушенные города и смерть цивилизации. Эрик в ее руках — сердце войны. Эрик в ее руках — лицо смерти. Ее ласка — смерть Нины на его руках. Ее ласка — десятилетия лагерей. Ее ласка — его вина за то что оставил, бросил, сломал… ее. Его глаза — раскаяние, печаль и просьба разрешить любить. Простить за то, какой он есть. Ее нутро — цепкое, ненасытное, беспощадное и невозможно жадное. Она берет много, берет до конца, прокалывает плоть и высасывает, выжимает пока вберет всё. Ей нужно всё без остатка, ей нужно бесконечно много. Чарльз знал, что в этом сердце любви бесконечное море. Может забрать всё на себя. Хватит на нее и на весь мир. Хватит забрать себе, хватит обернуть против всех. Хватит усладить себя, хватит отомстить не случившемуся брату. Кассандра рисовала план. Выстаивала стену, несокрушимую конструкцию из правильных воспоминаний, из сильных чувств и нужных имен в голове. И вот, наконец, Чарльз прямо перед ними. И вся конструкция застывшей кровью, замершим взглядом, рушится как по команде. Эрик, остановись. Гром и балки, куски несущих конструкций, больше, мельче и неразличимо по форме пролетают, ударяются и стремятся снести всё на пути. Руки беспомощно прикрывают голову, застыл на месте и больше не сдвинуться на своих крупных колесах, и всё что есть для защиты это мальчишка, что неуловимо глазу проносится и меняет направления в магнитных полях. Эрик смотрит на него вниз, смотрит на Кассандру и брови ползут вверх и друг к другу. Сердце дребежжит, отрывается от артерий, бьется о грудную клетку до хруста костей, пока длинные пальцы успокаивающим холодом не опускаются между грудью. Кассандра. Стеной из бесконечности сознания, ни начала ни конца. Только имя. Бесконечная потребность, жадное желание. Повторять, окликать, заставлять смотреть, видеть. Кассандра. Имя, имя, имя, одно за одним, вырезанное, выскобленное на затворках сознания, вторит себе же, сотней, тысяч строчек. Кассандра. Кассандра. Кассандра. Имя за именем огромная стена без начала и конца, стройной мелодией в одном тоне, темпе, тембре. Выверенная до последней точки на нотной тетради. Кассандра. Кассандра. Кассандра.Чарльз. Ошибка, фальшь. Заново. Кассандра. Кассандра. Чарльз. Быстрее темп, быстрее потоком имя за именем, стирая строчки, оставляя пустые места. Кассандра. Главное. Касания, поддержка, вместе, на одной стороне. Кассандра. Кассандра.Чарльз. Никакой ровной мелодии, никакого ровно ритма. Чарльз. Безумие. Какофония звука. Кассандра.Чарльз. Чарльз.Кассандра. Резкие звуки выкидывают лишние строчки, пустые слова. Чарльз. Теплый взгляд, вера и надежда до последней капли в настоящем океане, полном чувства. Принятие, спасение, жизнь. Чарльз. Тишина. Спокойствие. Царапины по стене и имя, которое вырезал на стене сам. Аккуратно. Сосредоточенно. Чтобы помнить. Чтобы видеть всегда. Кассандра. Перехватывает дыхание, когда руки проходят через челюсти прямо в голову, разливается судорогами по телу и едва держится на весу, теряя всякий контроль над собой. — Тебе мало, тебе так мало меня, — пальцы проникают наружу через череп, она резко поворачивает его голову, — смотри, смотри, это он. Тот кому, ты причинил столько боли. Да, Чарльз? Тот, кому ты так много не сказал. Да, Эрик? "Прости меня, прости, мне так жаль, я так виноват, почему, почему мне так больно, Кассандра". Или всё же Чарльз, да, Эрик?, — она покрывает его лицо другой рукой, перебирает пальцами, сохраняя контроль над его разумом, не давай остановить катастрофу и прижимает свою голову близко, кожей к коже. Чарльз прикладывает к виску, дрожь разбегается по телу, ужас от основания шеи до кончиков пальцев. — Давай, давай, Чарльз, нам пора познакомиться, да? Ты же забыл, ты же не знаешь, ты же, — она делает паузу, прежде чем переходит на крик, подрываясь навстречу, — не помнишь! Металлические частицы беспорядочно пролетают мимо — над головами, почти врезаются в тела на своем пути и Ртути приходится сменять их путь, безуспешно пытаясь продвинуться ближе, не успевая придумать как действовать дальше. Чарльз сжимается на глазах, опускается головой в колени от боли и разрываемого на части криком, гулом внутри. Давит, подавляет, сжимает сознание. — Посмотри на себя! У тебя было всё! Весь мир, вся жизнь перед тобой, а я? На отшибе, брошенная всеми, никому не нужная, не замеченная, забытая, а ты даже не пытался найти меня! Заменил меня! Жил, отвратительно много, отвратительно хорошо!, — Кассандра на надрыве, с вытаращенными глазами и головой Эрика в своих руках, покорно следующая ее движениям, громко хватающий воздух, тихо скулящий, судорожно трясущим руками и бьющийся в аритмии магнитного разрушения в округе. — Прошу, — Чарльз с трудом находит силы, выдавливает из себя, сбирая брови, сжимая в губах, — прошу, выслушай меня, дай мне показать тебе. Я чувствую твою боль. Дай помочь тебе. Злость и гнев в ней кипящий котел, обжигает по нему. — Заткнись!, — она приближает Эрика к себе, впивается сильнее пальцами, до ходячих вен, — Чарльз, Чарльз, Чарльз, Нина, — она играет бровями и извивается голосом, передразнивая подсознание, которое ощущает на кончиках пальцев, — ты жалкий! Я искала монстра, а кто ты? Чарльз слышит и ему колит в груди. Всеми словами, от которых уводил Эрика прочь. Эрик вырывается, оголяет зубы и рука почти выходит из его головы, но движение и входит ладонью полностью, изнутри прорывается из скул и разворачивает его голову на Чарльза, заставляя смотреть, утягивая кожу век, пока раздвигает мозги, подминает под себя и погружает в фантазию. О, Чарльз так нужен тебе. Сбитое дыхание, дергается мышца на челюсти. Семья, дом, снова семья, дом, лучший друг и ты как трус бежишь. Бежишь в объятия, женщины без имени, висят у тебя на шеи и готовы утешать, ты с ними такой сильный, такой смелый и такой печальный. Кассандра повисает на его плечах, играет пальцами, высовывает ладонь почти полностью и перебирает фалангами в своей безумной улыбке. Ты такой жалкий. Твоя жена? А может Чарльз? Встречает тебя с дочерью у вашего дома. Поднимается со скамьи, идет навстречу, берет за руку, повисает в объятиях и вас обоих Нина тянет за собой. В сердце нежный трепет, хрупкой птицей бьется крыльями и нежно гладит перьями по изнывающим болью прутьям. Вытащила силком наружу, закопанное на самом дне, где нет света, нет надежды и веры, где сам не знал, что может о таком думать. Что может о таком… Унизительно. — Я хочу чудовище, Эрик. Я хочу тебя. В руке рука — кровавое пятно, маленькая ладошка посинела, окоченела, стеклянные глаза в пустоту и вокруг выжженный лес, никакого дома, осыпавшийся пепел. — Где же мой монстр? Кассандра отпускает. Его руки тянутся в открытой позе и наполняет ненависть — к несправедливости мира, жестокости и боли, что ломала раз за разом, не давая отдышаться, почувствовать и поверить, раскрывала рану и не оставляла шанса зажить. Эрик, нет! Эрик только успевает повести взглядом, растерян и не понимает откуда слышит голос. Внутри, снаружи или нет ничего, когда кто-то налетает, пробиваясь сквозь магнетическое поле. Чарльз пальцами к виску и Кассандру утягивает к себе. Кассандра срывается рычит и врывается в голову по самый локоть. Чарльз утягивает по воспоминанием. Первые двери — там испуганные родители и лица, полный отвращения, круглые глаза и чувство страха, своё и самых близких. Вторые двери — ночная пустота и брошенный ребенок на много этажей и комнат, никому не нужен, бродит как чудовище, понимает, им страшно, всё в порядке, просто хочется кого-нибудь рядом, совсем чуть-чуть, просто как все, просто как у всех; поджимает коленки и обнимает себя, когда слышит мысли и шум на кухне. Третьи двери — пункции крови и жидкостей, больно, очень больно и он не мальчишка, а зверь, чудовище, сотканное из чужих голосов и лабораторная крыса; больно до крика и все замирают, а в округе инструменты и вообще-то всё так и должно быть, пока не решает изменить; В четвертых дверях обычная жизнь, друзья, коллеги, одногруппники и всем он такой же; смех, улыбки, совместная работа, дружба, любовь и живет как все; Пятая дверь — Эрик и боль; тянется полосой, толстой трубкой в вену, нехотя, медленно, долго — от выстрела в спину, желтой вязкой жидкостью, чужие чувства колят, разрывают голосами, чужая радость — себе удар, чужая боль — вдвойне; кричит в голове, а потом бесконечный мрак, капля пека — падает когда накрывает боль в сердце, в голове и ничего в ногах. Шестая дверь и Кассандра вырывает руку, а он еще в боли между пятой и шестой. — Довольно! У тебя было всё! Всё, о чем можно только мечтать! Ненавижу! В Кассандре боль брошенной и нежеланной, отвергнутой в существовании и безуспешные попытке пройти в ее сознание глубже. — Тебя любили, принимали, обожали все! Ты жил и не знал боли! Ненавижу тебя! У Чарльза еще болит в груди от погружения в себя и прикосновение к ядовитому сознанию — скрип и искры в разные стороны. — О чем ты говоришь…, — Чарльз хватается за голову от старой боли, от новой ментальной и сжимается в центре лица. Ртуть утягивает ее за собой и длинные пальцы проникают в сознание — наивный, инфантильный, брошенный ребенок при любящей матери, не знающий как жить, как решаться и не в силах признаться, не в силах вырасти и принять. Эрик снова на глазах ужасающей фигурой — останавливает ужас в округе, затухает, как затухает огонь, когда встречается мокрым взглядом по такому же у Чарльза. Сын который не нужен. С рук летит шлем и Чарльз теряет сознание Пьетро. У Эрика дрожат глаза и еще стучит сердце и быстрое дыхание, купол спасает от новой атаки, но не спасается от Чарльза. Чарльз, в кресле, беспомощно зажатый, несдвинутый, совершенно один, с теми самыми синими глазами, застрявшими в памяти. Всегда с другой стороны. Не понимающий, не знающий. Касающийся самого настоящего, что есть внутри. Под кожей. Под мясом и костями. В голове. В памяти. В самом спрятанном от мире, от глаз, от самого себя. Там где искрятся глаза и тянутся почти ребяческие улыбки. Там где убежище, там где дом. Там где ключи выдал Чарльзу сам и боится, что тот снова зайдет и останется. Не спасает от Кассандры, которая рукой сквозь голову одного и цепляется пальцами за другого — купол распадается со сдавленным криком из груди и судорогой по телу. Эрик! — Переживаешь за него, — Кассандра продолжает взгляд, прижимает лицом и кривит брови, подражая гримасе боли, — слышишь его? О какой он наивный. Мечтал, — она высовывает пальцы Эрику через глазницы, выдавливает сдавленный звук, выгоняет весь воздух из грудной клетки, — ты, ребенок и дом в лесу. Какой жалкий. Зачем тебе так много, Чарльз? Зачем тебе так много любви?, — она глядит на Чарльза, не моргает до красных пятен в белках. А ведь Эрик даже не узнает что — пока еще почти — потерял не одного, двух детей. Чарльз пальцы к вискам и неудача за неудачей, холодом, пустотой и ураганом в голове, пока Кассандра не обращается к Эрику. — О, милый, ты просто не создан для счастья. Ты рожден чтобы было больно и чтобы причинять другим боль. Не для счастья, у тебя его не может быть, сладкий. Я знаю как это. Так давай ты возьмешь себя в руки, — она упирается губами ему в ухо, проводит языком и вытаскивает ладонь, теребя пальцами в области лба, вены напряженные и ходят по вискам и дрожат на шее, — а может мне просто стоило тебя трахнуть и выбросить?, — врывается снова, резко, быстро. У Эрика кожа окрасилась пятнами, веки покраснели и слеза катится вниз. Чарльз врывается Кассандре в голову. Пустошь, потрескавшаяся земля и такое же небо — не живые облака и озоновый слой, разбитое стекло страшными осколками уставились вниз. Ребенок в темноте и Чарльзу кажется, что ослеп в этой голове и сам. Трескающийся звук и некуда бежать и прятаться. Не найти комнат, не найти воспоминаний, только блуждать по искусственной пустыни, где вместо песка пепел и прах того, чего не было, с призраком ребенка, пуповина обвязала горло и тянется зубастым паразитом вверх, за стеклянный шар, что должен быть небом — нерожденное дитя плавится кислотной рекой, тем единственным, что питает эту землю под ногами, питает до треска, до расколов, до расщелин. Это не сознание, это яд. Это место без выхода, это место без себя. Остается только приказать замереть и выпасть из чужой головы. Ты слышишь меня? Эрик? Касается мыслей и дает признать себя, прежде чем окунается полностью. Чарльз, прости, прости меня, мне так жаль. Эрик внутри весь изорван в клочья. Полузнакомая комната — все стены рванная бумага. Все двери — снесены, разбиты и кольями торчат наружу, а за ними чернота. Искаженные тени, перетянутые колючей проволкой через свечи, через школу Чарльза, через деревья в саду дома, через знакомые комнаты. И всё стянутая рвань. Чарльз, что со мной? Чарльз?.. Никакого огня и дорогих людей, все рамки на стенах призраки себя. Лица изрезаны, перевернуты, рамки растрескались до дыр и стекают смолой по незнакомым обоям. От семьи только глаза, полны ужаса, боли, неразборчивы, неузнаваемы, перемешанные черты, везде она — заменила собой всех, поместила себя на каждое дорогое сердцу и больше не разобрать кто стоит рядом и держит под руку — она, жена, Чарльз. Перетекают друг в друга, жидкая каша и только выцарапанные имена самых дорогих как напоминание, больше, важнее чем что-либо, чем кто-либо. Свет — разбитые лампы спущенные с треснутого потолка, острыми краями смотрят прямо на тебя, ждут как упасть и порвать кожу еще больнее. Вместе цвета серый шум давит сверху, как пресс в сотню тонн. Эрик сгибается на коленях, такой же изорванный, распотрошенный, изуродованный до торчащих костей, с черно-красным пятном от грудины по животу и прижатой рукой, закрывающей дыру, не дающий себе окончательно вывалиться с тягучей смолой на растрескавшиеся половицы, головой упирается в землю и дрожит в лихорадочном поту. Эрик, я здесь, я рядом. Почти бьется в конвульсии, когда Чарльз накрывает и гладит ладонью по плечам, по спине. Эрик едва ли слышит, но ложится в руку, в прикосновения, а Чарльзу сложно не видеть, как много собственных глаз и узнаваемых черт зеркальных отражений, тех, которых даже не замечал, так как не видел, там, где не должно быть его вовсе. Чарльз, мне так жаль, мне так жаль. Гигантские, бесконечно огромные и длинные пальцы разрывают толстые стены как рисовую бумагу, сметают на пути, все деревяшки ставят ржавыми гвоздями рассыпают кольями по сторонам, вырывают Чарльза прочь, рассыпает потолок, плавит жидкой краской, забирает остатки цвета, света и всякого шанса, что ещё можно спасти. Чарльзу мелькают свой дом, свои комнаты и чужая выжженная пустошь, где под ногами прах вместо песка и громкий крик. — Зачем тебе столько любви! Она должна была достаться мне, — крик, затмевающий все другие голоса, крик по перепонкам, по нервам, по стенкам черепа вибрацией, выбрасывающий из сознания вовсе. Кассандра одной рукой на голове Эрика, зарывается в короткие волосы, запрокидывает вверх стеклянными глазами, недвижимыми цветными кругами на яблоках, розовых от полопавшихся сосудов, только дрожащими губами и веками, немой, бессильной попытке вырваться из токсичной клетки, которой она ему стала. Другой рукой спускается по солнечному сплетению внутрь, под одежду, под кожу, чтобы отнять дыхание, чтобы пересчитать кости и раздвинуть до сердца, забрать себе — столько сделала, чтобы залезть в него и всё напрасно. — Пожалуйста, остановись, — Чарльз отвлекает, подносит пальцы к виску, говорит с трудом, через звон внутри, не в ушах, в голове, — я видел, я чувствовал твою боль, — он хочет продолжать, хочет поддержать, сказать, там, внутри, точно есть что-то другое, там есть, как в любом человеке, трепетное, нежное, но картинки в голове и черное чувство, распробовал горький яд на основании языка. В её голове ничего человеческого и Чарльз понимает слишком поздно, там слой за слоем ненависть, неприязнь, злоба и отчаяние, не перевернутая любовь, а выросшие в пустоте, в черном холоде и ментальном отражении его самого, — я не знаю кто ты, я не знаю, что я видел, но послушай, пожалуйста стой, дай мне шанс помочь тебе. Синие глаза, точно как его собственные, смотрят сверху вниз, а выражение раскрывает еще большей злобой, будто это Чарльз вся основа её отчаяния, боли, будто он в её сердце лично посадил скорпиона и заставил жалить, жалить, жалить, пока не не кончится яд, пока сам не умрет, не иссохнет внутри. — Ты не хочешь помочь мне, ты хочешь помочь, — одним движением, резким, бесцеремонным, разворачивает голову Эрика, как у шарнирной куклы, вырывая из него стон боли и оба дергаются в ужасе, но на ее лице не движется и мышцы, — ему. Если бы ты хотел помочь мне, ты бы нашел меня, ты бы искал меня, ты бы знал — она делает шаг по воздуху, еще один, не своей силой, а Эрика, — и чувствовал. Не будто. Она уверена в этом. Её руки ложатся шлемом по чертам Эрика, держит голову от самого основания, держат, шаг с шагом, его сила — продолжение её собственной и если отпустит, упадут оба. Чарльз от головы к голове, скачет шариком в автомате, пролетая мимо снова и снова. Рядом никого. Рядом ни своих, ни чужих, обломки и сигнал в пустоту и будто поле вокруг, через которое сознанием не вырваться. Только возвращаться, цепляться, врываться в Эрика, в Кассандру и держать разваливающиеся стены рассудка. Её пальца сдавливают леденящей болью не Чарльза, Эрика, но режет успешнее — по обоим. Виной, потерянной любовью и затухающей надеждой, в вырывающемся сиплом крике из ментальных переломанных ребер, рвущих плоть изнутри до позвоночника. Чарльзу в голову правду, что она может сделать, хочет, думает — не тянуть, не томить себя, а разложить на анатомический атлас, слой за слоем, быстро, болезненно и в момент обрушив всё. Не делает не из-за Эрика. Из-за Чарльза. Чтобы смотреть в глаза и в головах его обратить мышью в ловушке, мечущейся, запуганной, беспомощной. Один удар. Чтобы чувствовать свою победу. Один удар и не останется никакого Чарльза Ксавье, только Кассандра Нова. Ошибка, которая стоит влетевшим в её сознание Чарльзу. Обхватившим рукам таким же шлемом вокруг, сковавшим и взяв под контроль то, сознание, которое, ему кажется, не в контроле ей самой. Её руки — руки Чарльза. Обхватывают голову не болью, а тем последним теплым, приятным, что Чарльз успевает ухватить с коридоров Эрика. Тень по обоим концам и сотни репродукций, картины с растворенными лицами-разбитые зеркала и в них его собственное, Кассандры и незнакомой женщины лица, склеенными кусками, выпавшими наполовину и еще живое, чуть более целое — одна из фантазий, сотканных из боли, стыда, сожалений и горя, упущенных шансов и времени. Из них необъяснимое летнее солнце, теплый ветер и нежное прикосновение, такие, что согревают Эрика по сердцу и маскируют боль раскалённых рук, когда Кассандра возвращает контроль над самой собой. Трое слились в одно чувство, каждый продолжение другого, горячей невыносимой болью плавит кожу, мышцы, кости, стягивает и ломает и крик одного — продолжение другого. Эрик распадается углем, все балки стлали, каркасы стен облупились одной большой трещиной, половицы сущая пустота и вокруг лишь темнота и острые края развалин, и та теплая, бьющаяся ложь, доводящая до безумия абсурда. То одно последнее, что осталось и держится. Летний день, зеленая трава, свой дом в тишине, у самого леса, шелест деревьев вокруг, смех дочери, звонкий, яркий и теплая рука утягивает в объятия, самые синие глаза напротив, каштановая макушка падает в плечо и нет ничего до, ничего сейчас и ничего после. У Чарльза слезы и горечь стянула горло. У Эрика опустевшие глаза и темнота в голове. У Кассандры подкашиваются ноги, когда она падает, роняя ненависть с языка. У Чарльза ноет в груди от собственного бессилия. Разбитый, застрявший в обломках, недвижимый с места и ищущий хоть какой-то помощи вокруг.