איריס

Ликуй, дщерь Сиона! торжествуй, Израиль! веселись и радуйся от всего сердца, дщерь Иерусалима!

Отменил Господь приговор над тобою, прогнал врага твоего! Господь, царь Израилев, посреди тебя: уже более не увидишь зла.

В тот день скажут Иерусалиму: «не бойся», и Сиону: «да не ослабевают руки твои!»

Соф.3:14-16

Он помнит, как вводил ее в Храм. Помнит это невинное дитя с печатью на сердце, помнит ее благоговение. Помнит, когда рассказал, кто он такой. Он не купидон. Не в его силах и не по его статусу сводить людей, чей союз был заключен взмахом пера на Небесах. Он давно не подчиняется Отцу (думает так), давно не имеет с ангелами никаких общих дел, но… Но ему стало любопытно. Любопытно увидеть ту, о которой, срывая голос, говорили на всех ангельских частотах, ту, которую видел перед собой яркими всполохами, стоило зажмурить глаза. Дочь Сиона, выросшая в прекрасную женщину, он помнит, как держал ее на руках, принимая от матери как величайшую драгоценность. Помнит семь первых шагов, помнит легкость отречения перед Господом. Если бы он не знал о ней раньше, он бы догадался сейчас. Посох Йосефа расцветает ирисами, и они выбирают его для Мирьям. Для его Мирьям. Для той, что предназначена Небесам, той, что больше, чем мирская женщина. Они выбирают его для Госпожи, и Габриэль клянется себе, что если он обидит ее хоть раз, хоть случайно, он пожалеет об этом в тот же миг. Она не задает вопросов. Габриэль читает их в ее взгляде, но не торопится отвечать, не планирует никогда этого делать, лишь душит скорбь и сожаление где-то в глубине себя. Мирьям строит между ними границу ради них обоих, смотрит на него, как на посланника Божия, и Габриэль благодарен ей за это — сам он, сгораемый от одиночества, склонный бросаться в омут, бросился бы и в этот, и гори синем пламенем нити судьбы, так жестоко переплетшие их обоих. Ее вера дает ему силу, какой он не чувствовал слишком давно, и он воет так, как не пристало выть архангелам, но так по-человечески, что впору ей сочувствовать ему. Габриэль носил бы ее на руках, землю бы рыл, лишь бы она без страха ступала, стопы свои не пачкала, оставалась такой же чистой. Габриэль носил бы ей ирисы, будто влюбленный мальчишка, лишь бы забыть, что она обещана не ему. Габриэль вернулся бы на Небеса, — ненадолго, всего на пару сотен лет — если бы только она попросила ей их показать. Мирьям ничего не просит и ничего не принимает, укрепляя некогда песчаную границу глиной. Не была бы собой, если бы однажды попросила, если бы приняла знаки внимания от мужчины, что не был ее мужем. Ему хочется, до зуда в крыльях хочется заставить ее улыбаться, но она улыбается лишь его появлению, его словам и наставлениям, которые внимает с внимательностью благоговейной. Зависть — смертный грех, но в списке Габриэля он даже не в первой пятерке. Йосеф — хороший человек, другого бы не допустили, другого бы не приняли, но Габриэль шипит и извивается ужом, и сам не понимает, что с ним происходит. Он должен рассказать ей. Добавить смысла тому, почему до сих пор вертится вокруг, не может оставить в покое. Почему обратил внимание — почему все Небеса обратили внимание. — У тебя будет сын, — Габриэль, Вестник Божий, умел придавать голосу менторский тон, когда было нужно (спрятаться от самого себя). Он видит в ее глазах… удивление? Страх? Смирение с чем-то, о чем не знает она сама? Круговорот чувств, такой быстрый и сложный, что у Габриэля заболела бы голова, если бы могла. Он ловит эмоции одну за другой и давит, из последних сил давит желание смягчиться, успокоить, объяснить все без присущей небожителям загадочности. Не привязываться (как будто уже не поздно), не разрушать границу (которую строил не он), не отклоняться от долга (с чего он вообще решил выполнять чужую работу?) — Не от супруга, — он перебивает вопрос, который она уже решилась задать. — Господь Небесный будет твоему сыну отцом, и будет тебе оказана честь стать матерью для Его дитя. Все сложнее, гораздо сложнее, и Отец здесь даже не при чем — хватает ему ума не заводить полукровок. Но так проще объяснить, проще вселить надежду и веру, проще возвысить ее над другими. Пророки всегда были необычными детьми, а сын ее… Сын ее будет самым важным из когда-либо живших на свете людей. Мирьям смотрит долго, молча, не знает, что говорить, и Габриэль впервые за несколько десятков лет чувствует неловкость. Она опускается перед ним на колени и молится, молится, молится треклятому Отцу, и Габриэль, слушая молитву столь искреннюю, столь полную любви, ненавидит Его еще сильнее, и любит так, как никогда не любил. — Встань, — ему очень хочется добавить «прошу». — Дочь Израиля, дочь Давида и Йехуды, ни перед кем больше, кроме Отца и Сына твоего, не станешь ты на колени. Ни предо мной, ни пред царями земными. Платье ее, в земле перепачканное, он очищает легким движением руки, и тем же — коронует ее венцом дурманящих ирисов. «Госпожа моя», — он слышит далекий гул многих голосов, обращающихся и взывающих. — «Пресвятая». Слышит мольбу о помощи, просьбы, слезы горечи, улыбку радости, слышит детский плач и кашель стариков. Он слышит пронзительный крик боли, и видение обрывается. На руках засыхает кровь первенцев, и Габриэль голову ломает, откуда бы взяться ей у него, того, кто к казни и проклятию отношения не имеет. Габриэль не знает, что связан, что хочет быть связанным с их болью, с ее болью. Глупо привязываться, глупо смотреть на людей так, но Габриэль, поживший рядом с ними так долго и так полно, признавал со всей открытостью сердца, что готов в любой крови искупаться и любую боль пережить, лишь бы чувствовать, чувствовать наконец что-то, кроме полного опустошения. — Ты назовешь его Иешуа, — «а позже, сотни лет спустя, чужие люди назовут его чужим именем и разнесут по миру весть и волю его». — И благословлен он будет, и ангелы присмотрят за ним. Мирьям — его прекрасная, чистая, такая сильная Мирьям — поднимается на носочки, улыбается ему впервые той самой улыбкой, которую он ждал столько лет, и надевает на его голову венец из цветов-посланников, и Габриэль клянется, что горе никогда не коснется ее сердца. Ему не впервой нарушать обещания.