Латунь и горнило

      Зак был омегой и сиротой. Своих родителей он не помнил, как и жизни до шести лет. Первое его воспоминание — как трещат кусты, раздвигаются ветви и появляется его отец. Вернее, тогда он его так не называл, да и не знали они вовсе друг друга. Просто кузнец деревенский Лан по грибы пошёл, а вернулся с найденышем.       Голодный, грязный и весь в копоти, Зак с месяц не разговаривал. Староста было хотел его родичей найти, да узнал, что недалеко деревня дотла выгорела и никто оттуда не выжил.       — Ну, раз сквозь огонь прошёл и сдюжил, точно мне в помощники годится, — порешил кузнец и забрал его к себе.       Был Лан холостым, семьи не имел, и маленький Зак стал ему за сына. А он вскоре и сам начал называть кузнеца отцом.       Жили они дружно. Лан Зака никогда не бранил и на проказы только пальцем грозил, а сам посмеивался. А когда две зимы вместе провели, то привёл его в кузню и начал рассказывать.       Зак слушал, затаив дыхание, один за другим названия и назначения разных предметов оседали в памяти, впечатываясь там намертво. Он учился слышать металл и чувствовать пламя, ковать, лить и закалять. Радовался, когда руки налились силой достаточно, чтобы удержать самостоятельно клещи, а после — и кузнечный молот.       — С ума, што ль, сошёл? — возмущались соседи. — Омегу и альфьему ремеслу учить? Вот запудришь мозги, так в бобылях и останется! И так смотри — громадина какой вымахал, ни мягкости, ни нежности, как только рожать будет?       — Не слушай их, дураков этих, — говорил Лан Заку, когда те, наконец, отставали, — хорошее дело и альфе, и омеге надобно. А у тебя такое будет, что всегда прокормит. Ни от кого зависеть не будешь. Сам выбирать станешь, кого любить, с кем жить. А что не по-твоему будет, так взашей выгонишь и думать забудешь. Ты как медь сейчас — гибкий да мягкий, а ремесло тебе твёрдость даст, добавит в твой сплав других свойств и станешь как латунь — никому не согнуть, — и гладил рукой по золотым волосам.       Слова его Заку нравились, и он старался изо всех сил. От рассвета до заката в кузне пропадал, но и домашними делами тоже не пренебрегал. Впрочем, Лан никогда не делил обязаности на альфьи и омежьи: вместе в кузне работали, вместе готовили, вместе хату драили. И отдыхали тоже вместе. Вечерами разливал Лан по большим кружкам сладкий компот и истории рассказывал. И о странах далеких, и о том, где как люди живут, о том, что едят, и каким богам молятся. Откуда знал только это все? Зак так и не спросил, а потом поздно стало.       В одну из зим, когда Заку было четырнадцать, свалила отца лихорадка, да так, что больше в себя он не пришёл. Две недели в бреду мучался, не узнавал никого, все звал какого-то Ису. А потом на рассвете, как лучи солнца в окно постучались, руку им навстречу протянул, улыбнулся тепло:       — Вот мы и снова встретились, — сказал, и глаза закрыл, уже навсегда.       Так осиротел Зак во второй раз. Плакал, конечно, долго руку Лана держал, все отпустить не мог, пока уже остывать не стала. А потом поднялся, слезы утер и делом занялся. Сам по мерзлой земле могилу выкопал, отгоревал, сколько нужно, а затем разжег огонь и встал к горнилу.       Как пятнадцать ему исполнилось, пришла первая течка, стали к нему и сами альфы захаживать и сватов засылать. Поначалу Зак аж расцвел, так приятно внимание было. А потом прознал, что альфы на него поспорили всей деревней, кто бугая первым завалит. Что до сватов, то кто ж от мужа такого откажется, кому в приданое целая кузня идет да ещё и с кузнецом вместе.       Его будто холодной водой окатило. Все в зеркало на себя смотрел и понять не мог, за что с ним так. Ведь не урод, вроде, а что сильный да высокий — разве плохо? Все злые слова соседей разом вспомнил, что отцу выговаривали, только вместо того, чтобы расстроиться, разозлился сильно. Ну уж нет, раз так они, то и не нужен ему никто вовсе.       Первому альфе, который после сунулся, рожу начистил, а сватов батогом до самого края деревни гнал. Думал, навсегда охоту к нему лезть отбил. Но нет, все равно иногда захаживали, кто с цветами, кто со стихами, кто с подарками. Все слабину у него искали. Не на того напали только! Пусть ещё не латунь, но уже не медь. Только тому отдастся, кого сам полюбит и кто его любить станет!       Так три года и прожил относительно спокойно: работал, отдыхал, выбивал периодически зубы сильно настойчивым "поклонникам" и ждал настоящей любви.       Как разобрать только, где оно — настоящее? Надеялся, что сердцем почует. Ох, и почуял, на свою голову, да только сердце не у дел оказалось.       У заводи на другом берегу поместье графское стояло. Местные его дворцом звали, хотя кто там из них настоящий-то видел, для них-то, наверное, все, что выше сарая — уже дворец. Но дом и вправду впечатлял: камень белоснежный, колонны с лепниной и крыша куполом, а по бокам башенки, будто и впрямь замок старинный.       Господ деревенские только издалека видели, те приезжали лишь на лето, гуляли чинно вдоль берега, пряча свои бледные лица от солнца под кружевными зонтиками, расставляли снедь на белоснежных покрывалах, смеялись негромко и пили вино из тонкого стекла.       Зак, когда меньше был, тоже смотреть бегал. Догребал почти до самого другого берега, прятался в плавнях и подглядывал. Потом подрос и наскучило. Что толку за чужой жизнью смотреть, своя-то все интереснее будет.       А тут "чужая жизнь" сама к нему заглянула. Двое их приехало. Оба худощавые, лица тонкие, пальцы длинные, ногти необкусаные, и кожа гладкая такая, будто воском покрыта, у одного на руках тварь мерзкая, то ли собака, то ли крыса — не разберешь, щерила зубы и рычала.       С лошадей не сошли. На двор смотрели да носы морщили. Тот, что помладше, с собачкой даже платочек белоснежный с тонкой вышивкой к носу прижал. Да только стоило Заку из кузни нос высунуть, как про брезгливость позабывали да рты раскрыли.       — Чего ваши милости изволят? — со знатью дел Зак иметь не привык, но вежливости отец его обучал.       — Лошадь подковать сможешь? В лесу потеряла.       — Отчего же не смочь?       Завел Зак лошадей во двор, что постарше, на землю спрыгнул, подошёл ближе, уставился хищно, а в глазах что-то похотливое загорелось.       — Ты омега, что ли?       Зак кивнул. Так на него никто ещё не смотрел. С вожделением. Пока работал, спиной ощущал: будто между лопаток покалывало, да пониже спины немело. Такие взгляды Зак и раньше видел, только не на себя направленные. На него обычно снисходительно смотрели, будто одолжение делали. А тут, как живьём съесть хотели.       — Вот, пожалуйста, — он подвёл лошадь под уздцы к хозяину.       Тот бросил Заку монетку, и вдруг сказал:       — Сегодня придешь ко мне ночью в покои. Скажешь, что к его милости Гису. Я предупрежу, тебя пропустят.       Зак онемел сначала даже. По-разному к нему клинья подбивали, но чтобы нагло так, напрямую, без намёков всяких. Ещё и так, будто не сомневался, что побежит, ещё и спасибо скажет.       — Эк ты интересно придумал, — Зак недобро усмехнулся и невзначай поиграл мускулами на руках, — а ежели не приду?       — Тогда прикажу тебя выпороть, а после облить мёдом, обсыпать перьями и к позорному столбу привязать, что аккурат над муравейником стоит. И пока ты будешь там размышлять о своей непроходимой глупости, подожгу кузню.       Последний аргумент сработал. Будто вспышка мелькнуло воспоминание, как складывается внутрь крыша горящего дома. Зак побледнел, сглотнул шумно и отказать не посмел. Стольких альф от себя отвадил, стольким охочим до его зада от ворот поворот дал, а тут понял, что не сдюжить.       — А чего это именно я тебе сдался? — спросил только хмуро.       — Нравишься, — Гис хищно улыбнулся, и слегка сжал пальцами его предплечье, ощущая, как под кожей бугрятся стальные мышцы.       — Это ты так за теми, кто тебе нравится, ухаживаешь? Угрозами?       — Много чести, за дворовой шавкой ухаживать. Твоё дело команды хозяйские выполнять и тявкать поменьше. А не будешь слушаться — намордник надену и на цепь посажу.       И вскочив в седло, развернул лошадь. Прихлебатель его тоже за ним затрусил, прижимая к груди злобную тощую собачку и постоянно оглядываясь.       Зак сплюнул на землю и поплелся в кузню. Вот тебе и "сам выбирать будешь", вот тебе и "только по любви". В желудке холодным горьким комком ворочался страх. И что делать теперь прикажете? Бросить все, собрать самое необходимое в дорогу, да как солнце сядет, бежать отсюда, куда глаза глядят. Руки из нужного места растут, чай не пропадет.       Да вот только... Он окинул взглядом кузню. Жалко. Столько труда вложено, столько памяти, все родное. Да и не только свое бросает, горн вон ещё отцовый, печь тоже тот сам своими руками складывал, хата, опять же, скотина, пусть немного, но свое: козу в прошлом году только купил, и недавно поросёнка к зиме откормить взял, да даже куры и гуси — как все бросишь. А главное, ради чего? За задницу свою испугался? За честь и невинность? Вот уж велика будет потеря! Ну, поваляет малость, не убъет ведь и не покалечит. Уж все не как у других — на сеновале, а в хоромах на шелковых простынях. Хоть дворец изнутри увидит.       Зак сплюнул ещё раз, и себе признался, что как ни ерничай, а потеря и впрямь велика будет. Ведь не просто так себя берег, а мечтал о любви, чтобы потом всю жизнь рядом, рука об руку, бок о бок. Вот и доберегся, и домечтался, дурак наивный. Был бы сейчас при муже, может, было бы кому на защиту встать, может и не решился бы никто, хоть трижды знатный, с такими предложениями лезть.       Попробовал работать, да все из рук валилось. Так сел на лавку и думал-думал. Только не придумал ничего. И как солнце село, пошёл к поместью. Сначала хоть обмыться хотел, а потом рукой махнул: позарился же на деревенщину немытую, вот и пускай. А то может ещё и повезёт — побрезгует такого пользовать.       Не побрезговал. Правда шёлковые простыни и впрямь были, а еще люстра на двенадцать свечей, и огоньки играли так красиво в каждой хрусталинке, их было ровно сто тридцать семь. Но это уже Зак потом пересчитал. А сначала стоял у двери, мялся, разве что рубашку пальцами не теребил.       — Пришёл все-таки?       Зак кивнул, будто и так не видно. Кроме Гиса в комнате находился все тот же второй, который раньше собачку держал.       — А он смотреть будет? Или участвовать? — поинтересовался Зак будто невзначай, а у самого холодок по спине пробежал, ежели и вправду так будет, то лучше бежать было, а может, и еще не поздно.       — Я вас оставлю, пожалуй, — подал тот голос, и поспешно вышел из покоев.       — Вина? — Гис сам подошёл к небольшому столику, на котором стоял хрупкий графин, разлил бордовую жидкость по высоким бокалам.       — Я сюда не пить пришёл, — заявил Зак, который хотел быстрее со всем покончить, ведь чем дольше тянешь, тем дольше боишься.       — Не терпится, значит, — фыркнул тот, оперевшись задом на столик и потягивая вино.— Ну, раздевайся тогда, а я посмотрю.       Зак сглотнул вязкую слюну, но рубашку через голову стянул, заколебался немного, снял сапоги, неловко пошатавшись то на одной, то на другой ноге, а затем, как в прорубь ухнул — портки сразу до щиколоток спустил и, переступив, выпрямился в полный рост.       Наготы он раньше не стеснялся, а тут прикрыться захотелось. Смотрел Гис жадно, внимательно, будто упустить ничего не хотел. На паху особо долго задержался, так что Зак все-таки покраснел. А потом подошёл ближе, погладил грудь, кубики пресса, шлепнул по крепкому заду:       — Ох, и хорош! Знаешь, какие омеги меня окружают? — вроде как даже пожаловался, а сам руку к сраму потянул. — Все как один: хрупкие, прозрачные почти, мягкие везде. Мода сейчас такая. Специально мышьяк пьют, чтобы выглядеть как полагается.       Зак подобное слышал уже, но тогда не поверил. Это ж яд. Кто себя добровольно травить будет? А выходило, что и желающие есть. Он вдруг вспомнил как на него смотрели, наверное, и впрямь кто-то может на все пойти, лишь бы в чужих глазах красивым быть.       А рука тем временем до нужного добралась, заставив Зака вздрогнуть. Может, в другой раз, какой интерес у него и проснулся бы. Не уродом был Гис, не стариком, привлекательный своей чуждой для деревни красотой. Да только не когда выбора не дают. Не когда после прикосновений будто липкие следы остаются и помыться хочется.       — Не отзывчивый, да? Ну, ничего, так даже интереснее. Представляешь, как заманчиво такого как ты под собой скулить заставить? Только посмотри на себя, какой рельеф, какая стать. С тебя картины писать можно, а я сейчас все, что захочу, могу с тобой сделать. Чувствуешь, что полностью в моей власти?       Зак чувствовал. И противно так от этого было — не передать. Внутри заледенело все, закаменело. Гис подтолкнул его к кровати и сам раздеваться начал. На негнущихся ногах Зак дошёл, упал на спину. Смотреть не хотел, а взгляд все равно отвести не смог.       Тело у Гиса тоже было бледным, грудь в редких волосках, живот впалый и член... Крепко стоял так, видно и впрямь хотел его. Зак губу закусил. Может, сон все это кошмарный? Ущипнуть бы себя, да проснуться.       — Раздвинь для меня ноги, хочу видеть.       Что он там видеть хотел, Зак старался не думать. Ноги в коленях согнул и в стороны развел. Стыдно было так, как никогда в жизни. Только знал примерно на что шёл, и раз уж так решил, чего кочевряжиться?       А Гис тем временем подошёл ближе, под колени подхватил, на себя дёрнул. Видимо, подтянуть ближе хотел, да только Зак тяжёлый был, не по силам пришёлся. Промолчал. Цыкнул только зло и сам полез.       Зак откинул голову на подушку, прикрыл глаза, постарался расслабиться и подумать о чем-то хорошем: как разгорается огонь в печи, как до красна нагревается окалина на железной чурке. Пока Гис пристраивался, даже выходило, а потом он чуть поднажал и проломился внутрь. Зак дернулся, охнул и глаза распахнул. Между ног резануло и обожгло болью.       — Хорошо тебе? Конечно, хорошо. Сейчас ещё лучше будет! — Пробормотал Гис и толкнулся глубже.       Хорошо не было. Совсем. Болело и натирало как будто, и ещё хотелось Гиса подальше от себя оттолкнуть. Но терпеть было можно. Зак и терпел, закусил нижнюю губу и уставился вверх. Тогда-то и люстру заприметил. Весь потолок от бликов в маленьких радугах был, и число стекляшек в мозг намертво въелось — он их три раза пересчитать успел, пока тот на нем елозил. Когда же Гис наконец задрожал и отвалился, только пустота внутри осталась.       В дверь тихонько постучали.       — Да, — ответил Гис, не потрудившись прикрыться, в приоткрывшийся проем заглянул тот самый второй, имени которого Зак не знал. — Рад? Чего тебе?       — Брат, тебя дядя ищет.       Он переступил порог и остался стоять рядом с дверью. Гис снова зло цыкнул, натянул халат на голое тело и опрометью бросился прочь. А вот второй остался стоять. Брат, значит? Зак думал, что слуга.       Несколько долгих секунд они смотрели молча друг на друга. Рад тоже смотрел на него жадно, но как-то по-другому. А Заку стало плевать. И то, что знает он, что только что случилось, и что между бёдер начало противно подтекать, и что он так и лежит совершенно голый.       — Чего уставился? — за такой грубый вопрос можно было, наверное, и плетей отхватить, да только даже это сейчас не волновало.       — Я... Извини, — вместо того, чтобы осерчать, он взгляд отвёл, наткнулся на одежду на полу, зачем-то решил поднять и протянул Заку.       На выход, что ли, указывает? Хотя, все верно, назачем ему здесь оставаться. Он схватил рубашку со штанами, поспешно надел. Только когда уже встал и влез в сапоги заметил, что этот Рад снова смотрит.       —Что? — снова спросил Зак, — не нравлюсь?       — Наоборот, очень нравишься.       И тут нравится? В желудке зашевелилось что-то скользкое и противное, ринулось было вверх приступом тошноты, но Зак сдержался. Что за семейка? Жил же спокойно, а тут свалились на его голову.        — А тебе нравится мой брат? — так и не дождавшись никакого ответа спросил Рад.       — Вот уж нет! — Зак аж скривился.       — Тогда, — он вдруг оживился, — придешь завтра ко мне?       Земля из-под ног ушла. Это что теперь ему так каждый указывать будет?       — Пропусти, — Зак подошёл ближе к замершему в дверном проеме альфе.       Наверное, выглядело это внушительно, потому что он возвышался над ним почти на голову и взгляд такой был, что мог бы — молнию метнул.       — Так придешь? — этот не испугался, то ли смелый был, то ли глупый, то ли в своей силе уверен, или в том, что Зак отказать не сможет.       А может, и не просто так уверен?       — Если не приду, тоже кузню сжечь грозиться будешь? — и что делать, если согласно ответит? К нему тогда идти?       — Зачем? Тебе разве самому не хочется? — удивился, ну надо же!       — Нет. — Зак подошёл ещё ближе и Рад неожиданно посторонился, дал пройти.       К выходу он практически бежал, едва не поскальзываясь на широких летсницах. А после, уже дома, затопил баню и скреб кожу до скрипа, пока жар от раскаленных углей не проник внутрь, и ледяная пустота внутри наконец не отступила.       Утром все, что произошло ночью, стало казаться нереальным. Будто сон какой дурной, или не с ним это все было. Ощущения в теле говорили, что все-таки с ним, но от этого оказалось так легко отмахнуться.       Зак попытался жить дальше, будто ничего не случилось, посмурнел только сверх меры, да если лошадей слышал — вздрагивал. А чего о том думать? Обошлось ведь все. Как он и говорил себе — ничего страшного не произошло. Неясно только, чего о той постели разговоров столько. В течку ладно, разум теряешь, но чтобы в обычные дни, еще и за альфами бегать — точно с ума посходили. Зато теперь стало понятно, что ему все отношения точно даром не сдались. Теперь уже и любви никакой не хотелось.       Да только ненадолго его в покое оставили. Через три дня Рад объявился.       — Починить можешь? — он кинул Заку погнутый массивный перстень с огромным красным камнем.       Зак мог.       — Я кузнец, а не ювелир. — Он швырнул перстень обратно.       — Тогда себе оставь, — Рад снова кинул перстень Заку.       Что это было? Будто в горячую картошку играли. Купить его хотел украшениями, что ли? Зак снова швырнул кольцо владельцу.       — Цацками не интересуюсь.       Он думал, что альфа скажет ещё что-то, но тот лишь фыркнул и уехал. Вернулся на следующий день, на этот раз с мечом. Да не простым, такую сталь Зак ещё не видел и в руках не держал, только слышал. Была она тёмной и будто из маленьких крупинок спаяна. Мозгов хватило, меч не швырять, протянул вперёд рукоятью. Зак помимо воли руку на эфесе сжал, посмотрел благоговейно. Стоил такой клинок всего его хозяйства и кузни в придачу — да и то, окупится ли.       — Не мой уровень, не работаю с такими, — с большим трудом, как от сердца оторвал, протянул меч обратно.       — Себе оставь, в подарок тебе будет. — Рад улыбнулся, и это отозвалось внутри холодом.       — Забери. — Он упрямо склонил голову и нахмурился.       — Оставь, — прозвучало так властно, что Зак вздрогнул, — я ничего взамен не требую, мне он без надобности.       — А если потом потребуешь? — ничего так ему ещё не хотелось, как эту сталь себе заполучить, но цену за неё уже знал, и не был уверен, что она того стоила.       — Слово даю. — Сказал, будто слово его и впрямь что-то стоило.       Не смог Зак меч вернуть. Ночь потом не спал, мучался, правильно ли поступил, не придётся ли жалеть, да дело уже было сделано. А наутро Рад снова пришёл.       Ходил он к нему каждый день. Будто дел других не было. То приносил чего, а то и просто в кузне торчал, сидел, смотрел, как Зак работал, обливаясь потом, наблюдал с восхищением, как он опускал тяжёлый молот на раскаленный металл.       — Ну, чего ты ходишь? Не люб ты мне, не ясно? — не выдержал он в один из дней.       — Почему? Разве я урод какой? — Рад удивился так искренне, что Зак вдруг себя вспомнил, как сам смотрел в зеркало.       Только вот этот, в отличие от Зака, в своей красоте не сомневался, как и в том, что окружающим нравится.       — Не в этом дело, нутро мне твоё не по нраву. — Зак отвернулся к наковальне.       — И что же с ним не так?       — А то не знаешь?       — Нет.       Он посмотрел на Рада внимательно, долго, пытаясь понять, издевается, или и впрямь не понимает. Выходило, что не понимал.       — Если кто-то нравится, то ты не позволишь с ним так обойтись, даже если это твой брат.       — Ты про Гиса? — Рад смотрел все равно непонимающе. — Ну, он, конечно, иногда груб бывает, но и ты его задел. Любой бы на твоём месте вприпрыжку побежал, а ты кочевряжиться начал. И зачем только? Все равно ведь в конце концов согласился. Ничего бы он тебе не сделал, так, постращал только.       Зак молот на чушку опустил да так и замер. Вот, значит, как было? Сам согласился. А упрямился, потому что цену себе набивал, получается? Его будто кипятком ошпарило. Зубы стиснул так, что ещё чуть, и раскрошатся.       — И что, с тобой я, по-твоему, тоже играю? — процедил тихо, но Рад услышал.       — А то нет? — усмехнулся довольно, — подарки принимаешь, не гонишь, наблюдать за собой позволяешь. Ты не думай, я не Гис, я не жалуюсь, так даже интереснее.       В голове зашумело, и глаза будто дымкой заволокло. Зак поднял молот, развернулся в сторону Рада, рыкнул угрожающе:       — Пошёл вон отсюда!       Видать, что-то в его виде такое было, что тот поднялся достаточно быстро, шляпу подхватил, у двери только обернулся:       — Я завтра загляну.       — Вон!       Тот исчез, а Зак молот из рук выпустил, силы будто разом покинули, опустился на лавку, голову ладонями сжал. Что же он за идиот-то такой? Ох, не прав был отец, никакая не латунь, да и не медь — олово. А то и ковыль вовсе. Слабак он, куда ветер дует, туда и гнется. И как же ему сейчас Лана не хватало, защиты, плеча сильного, чтобы обнял, погрозил пальцем, но все проблемы решил, и в обиду не давал.       На следующий день Рад не объявился. Зато к вечеру, приехали трое альф, по виду из охраны, с запиской от Гиса. Два месяца уже прошло, Зак уж думал, что закончилось все.       — Грамоте не обучен, — голос дрогнул, когда он бумагу возвращал, а в горле противный комок образовался.       — Тут приказано доставить тебя в поместье, — прозвучало устало и безразлично, говоривший явно хотел по-быстрее дела закончить и домой идти.       Ничего не сделал бы, значит? Сердце в груди стучало так сильно, что его грохот отдавался в ушах. Проверить? Рискнуть? Глупо. Как же все глупо. Если бы ещё тогда отказался. А теперь уж что? Раз отдался. Все равно порченый уже. А если и впрямь угрозу выполнит? Получается, и первый раз зря все было?       — Ну? — поторопил его охранник       И Зак пошёл. Взобрался на предложенную свободную лошадь. Чувствовал, что соседи взглядами провожают, и только голову в плечи втянул.       Сопровождали его до самых покоев. Как по лестнице поднимался, в коридоре Рада заметил, но даже в его сторону не повернулся, только зубами скрипнул.       У двери его неожиданно оставили одного, хотя чего его стеречь, вроде сам дошёл, неужели убежит теперь. Он и не собирался. Дверь без стука открыл, зашёл, притворил за собой.       — Ну, здравствуй. Соскучился? — кажется, Гис был нетрезв, рубашка распахнута и глаз осоловелый.       Зак отрицательно покачал головой. Ничего не сделает, говоришь? Хотелось попробовать. А вдруг и выйдет.       — А я вот соскучился, — он подошёл так близко, что Зак почувствовал жар его тела, прислонился губами к самому уху, для чего приподнялся на цыпочки, но даже так что-то исходящее от него давило, пригвождало к земле, — раздевайся.       — Нет.       — Хочешь, чтобы я тебя раздел? — не понял он отказа.       — Нет. Ты говорил всего про один раз, я больше с тобой не лягу.       — Что? — кажется, он даже протрезвел. — Не много ли ты себе позволяешь?       — Один раз был, условия я выполнил. — Зак решил не отвечать на вопрос и просто стоять на своём.       — Условия? Я разве говорил что-то про количество? Я сказал, что ты должен выполнять мои команды и не тявкать! А ещё лучше меня не злить, если не хочешь, чтобы я тебя научил, как следует себя вести. Раздевайся!       — Нет! — сил на отказ потребовалось немало, и все же вместе с ним страх отступил, внутри поднималась уверенность в своей правоте и способности себя отстоять.       — Я. Сказал. Раздевайся, — отчеканил Гис каждое слово, а потом щеку обожгло.       Его никто не бил. Ни разу. Он — да, бывало, особенно в последние годы. Но на него никто руку не поднимал. Лан слишком его любил. А остальные не решились бы, больно уж его собственные кулаки внушительно выглядели.       Наверное, потому Зак так и опешил, что скорее от неожиданности, чем сознательно, ударил в ответ. И кого? Графа! Не сильно, главное, легонечко так стукнул кулаком по уху. А тот вдруг глаза закатил и упал.       Зак стоял глупо хлопая глазами. В обморок, что ли, грохнулся? Но грудь отчего-то не поднималась, как будто он и не дышал вовсе.       Дверь без стука распахнулась и в неё влетел Рад:       — Брат, я... — Он замер, окинув открывшуюсь картину, цепким взглядом выхватил побледневшего Зака и дверь тихонько за собой прикрыл.       — Он... он?.. Он! — сказать что-то членораздельное никак не получалось, слово "умер" отказывалось даже рождаться, горло сжимало тисками.       Рад присел рядом с лежащим Гисом, прижал два пальца к его шее:       — Мертв, — произнес то, что Заку никак не удавалось.       — Папочки... — всхлипнул Зак, и осел на пол, закрыв рукой рот. — Я... я не хотел... я просто... а он...       Он почувствовал, что из глаз потекли слезы. Что же с ним теперь будет? Это что, он убийца, получается? Но он же не специально!       Рад тоже сел на пол рядом, ладонями по лицу провел.       — Тихо. Мне подумать надо, — сказал он не глядя на Зака.       — Подумать? Да о чем тут подумать-то можно? — запричитал Зак.       — Тихо, я сказал! — вроде и не рявкнул, но что-то в голосе было такое, что он разом заткнулся.       Время будто остановилось. Зак с уверенностью бы сказал, что прошло несколько часов, а на самом деле — пару минут.       — Значит, делаем так. Ты сейчас успокаиваешься и уходишь, как ни в чем ни бывало, через парадную дверь. Можешь одежду по дороге оправить.       — Как ухожу? — Зак икнул. — я же... я его...       — Ты ничего не сделал. Ты пришёл, вы переспали, ты ушёл. Понятно?       Он отрицательно замотал головой:       — Нет, не так было... он меня ударил, а потом я его... ох...       — Зак, — в голосе снова зазвучала сталь и он замолчал, — ты простолюдин, за убийство аристократа тебя повесят. Никто не будет разбираться, случайно это было или нет.       — П-п-повесят? — горло перехватило, будто уже верёвка его стянула.       — Поэтому ты сейчас должен уйти и никому не рассказывать, что произошло. Я со всем разберусь.       — Как разберёшься? — начал было Зак, но потом дошло другое, — ты меня что, отпускаешь? Он же твой брат родной, а я его...       — Кузен. Он был моим кузеном. Хочешь остаться и ответить за свой поступок?       Он совсем не хотел ни оставаться, ни отвечать. И все же что-то мешало припустить что силы и не останавливаться до самой границы.       — Почему ты для меня это делаешь?       Рад посмотрел странно, но на вопрос не ответил:       — Уходи. Но кузню не бросай, это может подозрения вызвать, лучше веди себя как обычно.       Зак ещё раз глянул на тело Гиса, потом на Рада, всхлипнул напоследок, и, утерев слезы, решился. Поднялся и на негнущихся ногах пошёл к выходу.       Хорошо, что уже ночь была, иначе бы и до дому не дошёл, даже так казалось, что на него смотрели и все знали, хотя на улице и не было никого. Захлопнув за собой дверь своего дома, он сполз по ней на пол, обнял себя руками и затрясся, и даже не понял, когда так и заснул.       Если бы было можно, то он и не просыпался вовсе, лежал бы так всю свою оставшуюся жизнь, не поднимаясь. Но в сарае замекала голодная коза, пришлось идти. Во дворе ждал сюрприз — дверь была облита дегтем.       Зак удивился даже, забыть успел, что соседи видели, как его вчера увозили. Не тяжело было догадаться, зачем. В лицо вряд ли что-то скажут, но исподтишка пакостить будут. Только вот волновало это его теперь мало.       Три дня он провел как в бреду. Вздрагивал от каждого звука, все ждал, что за ним патруль придёт и поведёт на виселицу. А на четвёртый день проходящий мимо сосед с ехидцей заметил:       — Любовничка твоего порешили-то, слышал? Так что не жди, не придет к тебе. Придется снова на простых смертных внимание обращать, только вот кто на тебя теперь посмотрит?       Зак окаменел:       — Кто порешил? — пересохшее горло дерануло резким звуком.       Больше всего на свете он боялся услышать сейчас: " так ты же это и сделал", но вместо этого сосед сказал:       — Говорят, вроде как его брат родной того... Из-за наследства. Ох, кошмар, что делается, — он сочувственно покачал головой, — теперь вот, слышал, казнят его.       Казнят? Окружающий мир пошатнулся и поплыл. Пришлось ухватиться рукой за забор, чтобы не упасть.       — Ой, чего это ты? Неужто любил этого графа своего? — сосед, ещё минуту назад плевавшийся ядом, вдруг засуетился, — Ну, ты присядь, что ли. Все хорошо будет... Пойду я, пожалуй, ещё скотину домой гнать.       Он и впрямь ушел, а Зак ещё долго стоял у опоры. Рада казнят? Вместо него? Из-за него? Почему-то в памяти всплывали моменты, как он сидит рядом в кузне, как смотрит на него жадно, как улыбается скупо и коротко, и умеет говорить так, что дрожь пробирает. А теперь вот не будет его. Две жизни на руках у Зака. На два груза больше, чем ему нести по силам.       События в поместье ещё несколько недель обсуждали, с каждым разом они обрастали все новыми кровавыми подробностями, не имеющими к реальности никакого отношения. Дошло до того, что про Рада стали говорить, что он то ли колдун, то ли оборотень. А потом забыли. Зак пытался понять, где же в бесконечном потоке сплетен крупицы правды, но так и не разобрался.       Его не трогали, видать, жалели. Подходило, правда, пару альф с откровенно неприличными предложениями. Ведь если одному-то можно, то теперь и всем дорога открыта. Но Зак никак не реагировал, и они отстали. Жизнь его стала напоминать какое-то зыбкое марево: он механически работал, ел, пил, спал, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.       Потом пришла зима, и с первыми морозами он ожил. Ночами все ещё мучили кошмары, снились мертвецы, которые тянули к нему гниющие пальцы и обвиняли в своей смерти, и почему-то пожар. Но днями он снова был почти таким же, как раньше.       Через год Зак уже те события не вспоминал. Только меч из кузни все убрать не решался. Прятал иногда, заваливал болванками, а после снова вытягивал на видное место, невольно любуясь, хотя на сердце и становилось неспокойно.       А потом как-то бродил в делах по двору, обернулся и ведро из рук выронил. У ворот стоял Рад. Зак шаг назад сделал и глаза зажмурил. Показалось по началу, что призрака увидел. И только спустя мгновение понял, что выглядел он совсем не так, как раньше. Кожа загрубела и потемнела, шрам украсил подбородок, волосы обрезаны неровно, да и сам он как-то усох и выглядел болезненно. А ещё старше. Гораздо старше.       Первое, что Зак испытал, была радость, искренняя, чистая. Живой! Затем облегчение, такой силы, будто плиту каменную с души сняли. И только затем страх пришёл. Зачем пожаловал? Мстить пришёл? Отплатить требовать? Почему сейчас, когда он наконец-то успокоился?       — Ну, здравствуй, — подал первым голос Рад.       — Чего пришёл? — ближе подходить Зак не стал, остался поодаль стоять.       — Мне некуда больше идти. Дядя меня больше на порог не пустит, моё имущество конфисковали, и я лишён права на любое наследство.       — Очень грустная история. При чем тут я?       — Я все-таки взял на себя твою вину. — Кажется, не такого приёма Рад ожидал.       — Я этого не просил! — зашипел Зак, оглядываясь, чтобы никто его не услышал.       — Я знаю. Пусти хотя бы переночевать. — Он изменился, не было в нем больше аристократической спеси и важности, он казался разбитым и разломанным, тронь — развалится.       Зак хотел сказать, что у него не доходный дом, и пусть идёт в ближайший трактир, но сердце жалостливо сжалось, страх отступил. Он ему жизнь все-таки спас, негоже в приюте отказывать.       — Заходи, — он открыл калитку, посторонился и упрямо добавил, — Одна ночь!       — Спасибо.       Рад поблагодарил спокойно, как само собой разумеющееся, но ведь это не он должен был говорить "спасибо". Зак тяжело вздохнул.       — Ты до сих пор один? Не вышел замуж? — Рад осмотрелся в доме.       — Сложно мужа найти, когда вся деревня в курсе, что я с твоим братом кувыркался. — Хмыкнул Зак, да язык тут же прикусил, — Извини. Я не должен так о нем говорить.       Рад молчал. И тишина была такой осязаемо-неловкой, что терпеть её не было сил.       — Я думал, что тебя больше нет.       — Меня отправили на каторгу. Я бы раньше пришёл, но выпустили меня только сейчас, — кажется, он пытался шутить.       — Почему ты взял вину на себя? — этот вопрос волновал Зака уже год, он не давал ему спокойно спать ночами, терзал в кузне, когда взгляд натыкался на меч.       — Я же сказал тебе ещё тогда, тебя бы казнили.       — Тебя тоже могли казнить!       — Нет, как видишь, — он развел руки в стороны.       — Но ты потерял все. Почему? Ты мог просто сдать меня. Это бы было правильно.       — Наверное, — Рад смотрел на него иначе, не так как тогда, от того взгляда Заку было холодно, а от этого вдруг бросило в жар, — но я не мог.       — Ты голодный, наверное, я сейчас на стол накрою. И баню истопить? — Рад так и не ответил, почему, но Зак вдруг понял, что и сам не готов пока это услышать.       Он не выгнал его на следующий день, и через неделю. Вся деревня ходила смотреть, что за альфа живёт у него дома. Без брака, без благословения. Пускай судачат, Заку было все равно, в любом случае от него уже не убудет. Главное, что никто в Раде молодого графа из поместья так и не признал.       Первое время Рад из хаты почти не выходил. В основном лежал просто, иногда только по двору бродил, как неприкаянный, да пару раз в кузню приходил, смотрел, как Зак работает, почти как раньше. А потом вдруг Зак грохот дикий услышал, метнулся в дом, а там будто буря прошла: все кастрюли, сковородки на полу валялись, горшок разбитый, и посреди всего этого беспорядка Рад стоял.       — Извини, я уберу, — он выглядел смущенным и расстроенным. — Я просто подумал, что могу хоть обед приготовить, пока ты занят.       Он как-то беспомощно окинул взглядом учиненный кавардак, а Зак вдруг хрюкнул, прикрыл рот рукой, но не выдержал и расхохотался. Рад посмотрел на него сначала растерянно, потом улыбнулся, а после рассмеялся тоже. Они все никак не могли успокоиться, пока собирали вместе посуду, и даже после, пока Зак показывал, как разводить огонь в печи, и где брать продукты.       С тех пор Рад начал делать что-то по дому. Он был неумехой. Портил вещи, как маленький, по незнанию, но Заку почему-то даже это было приятно. Он ничуть не злился, наоборот, терпеливо учил готовить, чистить, полоть, подшивать. И спустя некоторое время с удивлением обнаружил, что домашних обязанностей у него не осталось — все Рад на себя взял. И справлялся достойно, не скажешь, что граф.       Он не делал больше Заку намёков, не звал в постель, они просто жили вместе, и это было как-то очень уютно и правильно. Теперь с кузни Зак спешил домой, не потому что дел ещё невпроворот, а потому что можно пить чай, сидя рядом, и разговаривать. Хотя, Зак чаще слушал. Оказалось, Рад знал так много историй, не меньше чем Лан, и слушать их Зак полюбил едва ли не больше.       А потом как-то Зак выскочил по быстрому из бани, воды в кадке зачерпнуть и наткнулся на Рада. Тот замер на мгновение, жадно мазнув взглядом по голому телу и отвернулся. Задело почему-то сильно.       — Что, не интересен тебе больше? — Зачем сказал, и сам не понял, вырвалось против воли.       Рад удивлённо обернулся:       — Ты говорил мне, что я тебе не люб, когда у меня был титул, деньги, когда я мог дать тебе если не все, то многое. Я не глупец, чтобы рассчитывать на что-то теперь.       — Но теперь ты мне больше нравишься,— сказал и только потом понимание пришло, что правда это.       Тот посмотрел недоверчиво, а потом в зрачках что-то такое полыхнуло, что приковало к ним намертво. Рад шагнул к Заку, и он сделал шаг назад, но взгляда оторвать так и не смог. Ещё шаг назад, нащупывая пяткой порог предбанника, и ещё один, и Рад шагнул следом, закрыл дверь за собой, приблизилися вплотную, втянул носом горячий банный воздух, освободил из капкана своего взора, только теперь заместо, казалось, всего его сетью опутал, засмотрел, заласкал глазами одними.       — Только я не хочу так больше. — Прошептал Зак хрипло.       — Как? — Рад тоже тихо говорил, будто спугнуть не хотел.       — В грехе и без брака.       Произнес и насмешки ждать стал. Поздновато спохватился! Всюду грешен уже — не отмыться вовек. Да и сейчас позвал ведь, сам за собой повёл. А теперь получалось, что поманил и на попятную.       — Ты меня, что ли, замуж зовёшь? — не засмеялся, не осерчал, серьёзно спросил, и Зак вдруг кивнул, хотя ничего такого делать не собирался. — Хорошо.       Рад ещё ближе придвинулся, провел тонкими длинными пальцами по его рукам, приложился губами к шее, где жилка трепетала, ущипнул кожу легонько. И так хорошо вдруг стало, так тепло внутри, что Зак как дышать забыл:       — Раааад... — просипел только жалобно, — я же сказал...       — Я согласен. Ты возьмёшь меня в мужья, а потом я возьму тебя, всего. А сейчас, дай прикоснуться только.       Знал ведь Зак, что ничего хорошего в той постели не происходит, да только все равно от обещаний в жар бросило, побежала горячая волна от шеи по позвоночнику, взбередила кровь. И так захотелось сейчас позволить все, что Рад так опрометчиво посулил, что уткнулся ему в плечо, выдохнул шумно.       А Раду только того и надо было, поймал губами его ухо, обласкал языком, а сам ладонью к сокровенному полез, сжал крепко, рукой задвигал.       — Ты тоже до меня дотронься.       От его голоса стыдные мурашки бросились врассыпную, вскарабкались на голову и запутались в волосах, подняв их дыбом. Зак протянул дрожащую руку, повторяя движение Рада.       — Ох, ну и хватка у тебя стальная, — он вздрогнул, слегка согнувшись. — полегче немного, да, вот так хорошо.       Как все дальше было, как дрожали в объятиях друг друга, как наконец-то поцеловались по-настоящему, Зак уже плохо запомнил. Сидел на лавке в остывающей бане, будто и не здесь был, а где-то в другом месте. Если бы Рад не помог, то так бы и не помылся. Уже после, когда на одну кровать вместе легли, и Рад его к себе ближе подгреб, одной рукой обняв, подумал, что счастье все-таки и для него возможно.       Обвенчались тихо в церкви на следующий день, под сенью трех богов. Никакого праздника не делали, никого не звали. И так прознали все, конечно, и обиделись, но то потом было, да и Зака даже порадовало. Что бы злые языки всю его жизнь ни трепали, он все по своему сделал, как сам решил, всем показал, что он что-то, да может.       Первой супружеской ночи Зак опасался. Помнил, как с Гисом было. Но и то, как оно с Радом быть может, теперь тоже знал. И нервничал. Боль и неудобства он потерпит, в конце концов на то он и долг, чтобы отдавать, с удовольствием или без. Только вот не хотелось без удовольствия. Хотелось как в бане было, чтобы пальцы немели и дыхание сбивалось, чтобы стоны поцелуями глушить, а они все равно прорывались.       Рад лёг рядом, забрался под одеяло, прижался горячим боком.       — Ты мой теперь. Еще не полностью. Но сейчас я тебя окончательно своим сделаю. — И была в голосе та, прежняя властность, которая раньше пригвождала Зака к месту, а теперь...       Зак не знал, что за сила у слов Рада такая, что нутро его плавила, и раскаленным свинцом по венам гнала, что заставляла про стыд забыть и податься мягким рукам навстречу.       Он не взял его сразу. Распалял медленно, как тогда в бане, и когда Зак уже изнемогать начал, подтолкнул его, на живот переворачивая, а сам сверху лёг. Как внутрь толкнулся, зубы сцепить пришлось, да только поцеловал Рад его куда-то под шеей, да так удачно, что дрожь по всему телу прокатилась, и внутри тоже заныло приятно. Двинулся аккуратно, и снова толкнулся, и так больно и сладко стало, что подался Зак сам навстречу и застонал. Не похоже было на первый раз, ни на что в жизни его не было похоже. Больно было до всхлипов, но и хорошо до стонов, до дрожи, до подогнувшихся пальцев.       Наутро Зак на себя в зеркало смотрел и улыбался. Точно не урод, а что высокий да сильный — то только к лучшему. Не вышло у него латунью, правда, стать, как того отец хотел, мягкий он, все-таки, да гибкий, пускай и гвозди руками гнёт. Зато супруг у него есть — сталь каленая, который и на каторгу за него, ежели придётся, пойти готов.