Апокриф

И забыть по-прежнему нельзя

Всё, что мы когда-то не допели,

Милые усталые глаза,

Синие московские метели.

Снова между нами города,

Жизнь нас разлучает, как и прежде,

В небе незнакомая звезда

Светит, словно памятник надежде ©

Так тяжело дышала чёрная августовская ночь. Укутывала Энск душным запахом бензина и раскаленного асфальта, не успевающего до утра остыть. Жар его чувствовался даже теперь, когда уставший город погрузился в блаженный сумрак. Но все ещё было не продохнуть. Это была первая суббота, кажется, за месяцев пять или шесть, которую Рита не проводила на работе. Хорошего в этом, на самом деле, не было решительно ничего — оказаться вдруг безработной, с остатком в пять тысяч на карточке и с долгами до кучи, Рита не планировала. И вот, свободным (или, лучше сказать, одиноким) субботним вечером к ней в голову пришла мысль: «Ну, и чего мне эти пять тысяч?». Погоды не сделают. Решено было пропить все до последнего рубля. А потом, завтра… Завтра Рита, конечно, ещё не умрёт. Но оно так далеко, завтра это, что кто его знает. Сейчас же, заботливо спрятанная тенью здания вокзала от неуютного белесого света фонарей, Рита рылась в сумке. Сжимая зубами сигарету, перебирала ворох косметики, чеков и сломанных зажигалок, тщетно пытаясь найти в этом беспорядке свой билет на автобус. Обнаружила вложенным в потрепанный паспорт — и выдохнула с облегчением. Хоть где-то сегодня повезло. Жаль, смысла это не имеет. Повезло бы, если б присутствало в этой ночи нечто похожее на здравое мышление. Если бы вело Риту что-то помимо пульсирующего, воспаленного мозга в глупой голове. Уже как год она не принимала ни одного хорошего решения. Знала об этом. Продолжала творить хуйню, иначе не скажешь, по инерции. Да, ведь что ей эти пять тысяч, что ей эти похороненный мечты и планы, что ей эта боль в лёгких при вдохе, страх за будущее и тремор — как-нибудь разрулится. Рита что-нибудь да придумает. Будучи в дерьме по уши — придумает. Как всегда. Виктор говорил: «Справиться-то мы справимся, вопрос только как». Риту потряхивало, она переминалась с ноги на ногу, топтала пустую вокзальную площадь старыми кроссовками. Потерянно озиралась и, не выбрасывая бычок, прикурила от него вторую, чтобы создать для себя же иллюзию, что не стоит без дела. Выдыхая дым, Рита подняла затуманенный усталостью взгляд в небо. В отличие от неё самой, небо помнило. То, что Рита считала Богом, что бы то ни было там, наверху — оно помнило. Через десяток лет, через литры выпитого, через океан пролитых слез и крови оно будет помнить. Это успокаивало — отныне и впредь. Внушало странную уверенность в том, что все не зря. Рита искала взглядом в бездонной космической пропасти одно единственное созвездие, которое могла узнать — Большую Медведицу. — Видишь, Риточка? Вон, вон там! — Здесь? — Нет же, смотри левее. Бабушка чуть приседает до высоты роста шестилетней Риты, берет её руку в свою, указывает ею в черную августовскую высь. Одновременно с этим укрывает девочку подолом своего махрового халата. Самого мягкого на свете, пахнущего луком и хозяйственным мылом. Рита, разглядев, наконец, созвездие, радостно хихикает. — Большая медведица, видишь? — шепчет бабушка, словно боясь ту спугнуть, точно они с Ритой наблюдают, прячась за снежной горой в бескрайней Арктике, — А вон, повыше, её медвежонок. — На ковшик похоже, — отвечает Рита, тоже шёпотом, трепетно жмется к бабушке ближе. И завороженно глядит вверх. На её личико из окна падают жёлтые блики, а вокруг кромешная тьма, какая бывает только в глухой деревне. Лишь их домик освещает спящую пустошь вокруг, и Рите кажется, будто лампочка, что горит на кухне, способна светом своим согреть даже ледяной космос и далекую Арктику, откуда родом Медведица с Медвежонком. Руки бабушки тёплые, держат за по-детски хрупкие плечи. И ночь вокруг вовсе не страшна. Как невозможно давно это было. Может, что вовсе не с ней. У Риты ведь никогда не было детства. Иногда ей казалось, что она просто однажды возникла из воздуха сразу вот такая, глупая, двадцатилетняя, с крашенными чёрными волосами, со шрамами на коленках, с сигаретой в зубах и с вечно напуганными глазами. А Виктор, он, конечно, был всегда. Он, а ещё небо с Большой медведицей — вот и все, собственно, что было до Риты и останется после неё. Меж тем, Рита совсем упустила то, как подошёл автобус. Словно бы тоже сонный, изнывающий от жары и духоты, медленно подполз к платформе. Парочка таких же, как Рита, неспящих, безликих и ищущих что-то в двенадцатом часу ночи за без малого семьдесят километров отсюда, уже пробирались к своим местам по тесному салону. И, почему-то ещё с полминуты пораздумав — а надо ли? — Рита тоже поднялась по ступенькам в эту коробку света. И свет принёс почти ощутимую боль. Из-за него неразличима стала пустота вокзальной площади, в стеклах лишь отражения салона, как если бы мир там, снаружи, вовсе исчез. Да и черт бы с ним, вообще-то. Но автобус тронулся — и свет погасили. Теперь Рита видела, как лёгкий ветер бесшумно перебирал еловые лапы и ветви кленов, окружающих здание вокзала. Что ещё Рита упустила, в упор не видела месяца три подряд — город вспомнил ненадолго о своей способности зеленеть. Рита же застряла в феврале, вмерзла в балкон многоэтажки на окраине, где пепел и иней на карнизе, где всегда, почему-то, все пьяные, и всем, конечно, на работу ехать через час. Где Виктор впервые поцеловал её, пока она, намешав в себе все, что было куплено в круглосутке, искала музыку в ноутбуке. Оттуда — не из квартиры даже, а из момента, когда его мягкие губы накрыли её собственные, Рита не выбралась. Но об этом она подумает в другой раз. Сейчас — достаточно больно. — Больно, — в ворот голубой рубашки, одними губами прошептала Рита. Впрочем, слово не то. «Пусто», — подумала она, кивнула сама себе, проваливаясь в продавленное сиденье. Не понимала — трясёт её ли, автобус ли, а может, что и вообще чудится? Рита бросила сумку на соседнее место — отчасти заполнила пустоту вокруг. Пустота в какой-то момент, прийдя на место боли и злости, стала новой данностью. Она появилась в Рите и множилось с каждым днем, вытесняя все остальное. Эта раковая опухоль прочно пустила корни, затронула все сферы жизни Риты, заменила собою все эмоции и мысли. И лекарство, если честно, пусть оно и есть, Рита не искала. Рита полюбила пустоту. И жила с ней бок о бок, как с доброй подругой. Единственное, пожалуй, что не было завязано на пустоте — чувства к Виктору. И сам Виктор. Сквозь вакуум великого ничто, окутывающего Риту, мог пробиться лишь его голос. Голос, что теперь почти затих. Рита не распланировала свой вечер дальше, чем «сесть в автобус и съебаться». Да, вот оно, правильное слово — съебаться. Не уехать, даже не сбежать. Она знала, что в городе, куда она направлялась, есть некая демо-версия Думской, так шутил Виктор. Улица баров, разврата и блядства. И, в целом, когда Рита об этом вспомнила, маршрут в её голове постепенно выстроился. К берегам самого грязного пиздеца её бумажный кораблик и пришвартуется этой ночью. Все полимеры просраны, хуже не будет. Пока автобус, подпрыгивая на кочках и ухабах, вёз Риту навстречу головной боли и сожалениям, она видела сны. Ей чудился образ Виктора, его мягкие прикосновения и запах — не парфюма, нет. Запах его тела. Сладкий, пьянящий, заставляющий задыхаться и краснеть до кончиков пальцев. Рита вновь утыкалась носом в его шею, ощущала ровное дыхание, пока рука её покоилась на его груди. Он принадлежал ей до самого утра, и потому она не спала. Охраняла трепетно его сон и его самого. А ещё свой маленький островок покоя средь хаоса и круговерти, ограничивающийся этой комнатой. Никто не придёт. Никто не отнимет. Виктор никогда не увидит себя её глазами. Может, это и хорошо. Ведь тогда он абсолютно точно погиб бы от нежности. Рита гладила его золотистые волосы, пока он лежал рядом, кажется, дремал. Делала она это как-то по-материнский нежно, осторожно-осторожно, пытаясь зафиксировать в памяти каждую прядь, каждый его тихий вздох, ткань рубашки, шелест простыни, все ощущения и эмоции. А их было много. Слишком много. Но вдруг он проснулся — а спал ли? — и взгляд голубых глаз пронзил все Ритино существо. Почти испугал. — Что же ты делаешь? — требовательно, чётко, но без злости, спросил Виктор. Рита медленно убрала руку. — Это нельзя? — В том и дело, что можно. Виктор усмехнулся, по-обыкновению приглаживая шелковистую бороду. Водитель резко затормозил. И образ Виктора, лукавая усмешка, пряди волос, запах, рубашка и комната тут же рассеялись, словно и не было. Рита выпала на тротуар из пасти автобуса, зевая и борясь с желанием потереть густо накрашенные глаза. Затянула потуже ремень на широких джинсах — и пошла. Пошла, гордо вскинув голову, как если бы не было в ней никакого отчаяния, никакого страха. Как если бы она точно знала, куда идёт. Чужой город в ушах её звучал какофонией визга тормозов, гулкого смеха проходящих мимо компаний молодёжи, гремящей то там, то здесь музыки из заниженных автомобилей. Шелестел листвой совсем иначе, нежели бывало в Энске — незнакомо так, и оттого волнующе. Приятным ли было для Риты это волнение — вопрос хороший. Город присматривался к фигурке в голубой рубашке, мчащей по тротуару навстречу оживленным толпам, тянущимся из центра. Осторожно поглаживал ветром чёрные кудри и впалые щеки, едва ощутимо целовал бледные губы. И Рита, точно котенок, которого только что опустили на пол незнакомого дома, принюхивалась, присматривалась — не обидят, не прогонят? И навстречу Рите, и позади неё шли разодетые красавицы на шпильках, уже подшофе, пьяные в хлам подростки с дикими прическами, хохочущие мужчины с пивными животами наперевес, длинноволосые парни с гитарами, кого-то шумно рвало в урну, а кого-то, кто чуть меньше заботился о чистоте города — прямо на асфальт. Воздух состоял в основном из дыма кальянов, сигарет и мерзко-сладкого пара электронок, звенели бутылки, нестройный убитый в слюни хор на одной из веранд завывал старые песни про любовь. Праздник жизни, да. На котором не ощущалось ни праздника, ни жизни. Сейчас Рите вполне это подходило. Она хотела дать себе время, чтобы сориентироваться немного и решить, в какую из дверей зайти в первую очередь. В том, что сегодня она тщательно проинспектирует большую часть заведений на этой улице, у Риты сомнений не было. Встав в уголке возле табачного магазина, на лавочке у которого пьяная малолетка лежала на коленях своей подружки, Рита закурила. Так странно было чувствовать себя лишней здесь. Виктор бы сказал: «Стою, как хуй на именинах!». Чужеродно ощущалось быть тут чужой — вот, да, верная и уместная тавтология! Для них всех ведь, людей этих, ну, для большинства точно, происходящее — загул в выходной, пьянка по случаю конца рабочей недели. А потом денёк отоспаться, и впереди вновь стройный ряд трудовых будней. А для Риты вот это блядство и угар — жизнь. Рутина. Ежедневное, практически, мероприятие. На секунду стало страшно. Но вспомнилась зима. То, как они тогда забухали с Виктором и «коалицией». С «Синей гвардией», если угодно. Рита усмехнулась себе под нос. В сравнении с теми событиями — сейчас ещё ничего. Рита сделала последнюю глубокую затяжку, и сплюнула пасленную табачную горечь в урну. Туда же отправила свой окурок. Пора. Наугад Рита, проталкиваясь через толпу, зашла в первый бар, за который уцепился глаз. И как окунулась — вот, Рита, ты и дома. Названия бара, правда, не узнала — вывески не было видно из-за обилия скучковавшихся у входа людей. Внутри оказалось ожидаемо душно, пестро, тесно и жарко, играл какой-то психоделичный инди-рок «не для всех», а столы ломились от бокалов, стопок, тарелок с закусками и, конечно, гостей. Рита, профессионально лавируя меж посетителями, официантами, стульями и не к месту расставленными фитостойками, протолкнулась к бару. И вот тут, будто бы, Рита поверила. Поверила в то, что здесь она не просто так. В забитом до отказа заведении субботним вечером у барной стойки пустовало одно единственное место. Будто специально. Собственно, за него Рита и приземлилась. На удивление, никто не подошёл, чтобы еле-еле выговорить фразу: «Вообще-то, тут занято». Верно, знак. Стена за спинами вымотанных барменов, со лбов которых стекали струйки пота, оказалась зеркальной. И Рита увидела себя, выглядывающую из-за рядов разноцветных бутылок. Бледная, даже какая-то синюшная, что ли, точно покойница — немного ещё, и кожа сольется цветом с голубой рубашкой. А в глазах одно — такая тоска, что словами не описать. Не уловить смысла в этой мутной зелени. Рита, глядя в зеркало, дотронулась до своей щеки. Точно проверила — а я все ещё есть? По ту сторону стойки работали трое. Суетился, намывая инвентарь и параллельно распихивая трубочки в подставки, молодой прыщавый толстячок. Рядом с ним сосредоточенно выслаивал шоты худой и бородатый в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. И, как раз между ними, почти расслабленно покуривала электронку дама с неаккуратно заколотыми русыми волосами. Наверное, кто-то из старших, ну, вот та самая, которая, залив в шейкер последний ингредиент коктейля, закрывает его и отдаёт коллеге. Окинув внимательным взглядом стойку ещё раз, старшая остановилась на Рите, заметив новое лицо. Поприветствовала кивком. Спросила: «Что желаете?», также без слов, приподняв брови и наклонив голову ближе. Рита давно уже для себя поняла одну вещь — не знаешь, что пить (а она не знала, конечно) — пей негрони. И почти прокричал сквозь рой голосов и прочий фоновый шум: — Здравствуйте! Рита решила оставаться вежливой, но дама за стойкой сделала характерный жест рукой, буквально означающий: «Давай, живее, не отнимай время». — Негрони, пожалуйста! Старшая кивнула. И, как следовало ожидать, притянула к себе коллегу, который в это время изучал длиннющий чек — у бедняги глаза на лоб лезли — и озвучила ему заказ. А после скрылась за дверью служебного помещения. Наблюдая все это, Рита прыснула. Она гоняла лед в стакане, допивала уже третий коктейль. Параллельно изучала глазами липкую и потертую поверхность стойки, заляпанное зеркало и бутылки напротив, лица зашуганных молодых официанточек — явно здесь не больше месяца. Потом, Рита по себе знала, взгляд меняется. Становится такой непроницаемый абсолютно, что, кажется, пистолет человеку этому к виску приставишь, а он тебе назло: «Давай, ебашь!». Сквозь сумбур мыслей просачивалась реальность — диалоги барменов и гостей. Толстячок спрашивал у бородатого: — Брат, три лонга за седьмой как себя чувствуют? Тот, ударом с локтя открывая шейкер, отвечал: — Пока никак, я сказал Ане. Аня сказала, что ей похуй. Какой-то длинноволосый хиппарь в нелепом пончо по правую руку от Риты объяснял своему товарищу, который уже с трудом мог держать голову ровно: — И вот, тогда я понял, что эта сфера… Работа, вот, в этой сфере, у меня там КПД ноль, блять, а, значит, смысла нет! Пробегающая мимо официантка в красной футболке схватила за локоть мальчишку, хлопающего глазами возле зоны отдачи бара: — Там твоя картошка за третий стол уже минут пятнадцать умирает, Жека на тебя опять высрется! — Блять, — опомнился парень, и дёрнулся в сторону кухни, но был остановлен. — Я отнесла. Но следи в следующий раз. Рита, поймав взгляд бородатого, жестом указала ему, что собирается выйти на перекур. Бармен устало кивнул. Рита, оставив половину своего коктейля на стойке, даже не удосужившись сдвинуть в сторону, чтоб никто случайно не пригубил или не сыпанул чего, вывалилась за дверь. Если честно, она уже даже надеялась, что ей подсыплют наркотики. На секунду Рита ощутила себя героем симуляции. Все эти люди, рассыпанные по улице, походили на NPC, что ходят кругами, выполняя прописанные заранее действия, выкрикивая повторяющиеся реплики: — Ну нахуй! — Пошли! — Давай! — Ещё! — Слышь, ты! Реальность плыла и разваливалась на крупные куски, как в бэдтрипе. Наверное. Рита не знала, как это бывает, но ей рассказывал Виктор. Ситуация тогда сложилась комичная — вычерчивая кредитной картой дорожку на телефоне, он рассуждал о вреде наркотиков. Ещё и с серьёзным лицом. Как на него похоже. Рита выдохнула, прикрывая глаза. Это было зимой. Сейчас… Все хорошо сейчас? Или ещё хуже? Тогда, в этом бреду и угаре, Рита ещё могла выцепить для себя немного нежности и тепла. Напрокат, взаймы, под расписку почти что. Виктор грел её, да, вмерзшую в балкон его квартиры, аккуратно растирал ледяные руки, и что-то такое большое и светлое разрасталось внутри Риты. Но тепло было не то. Не как греет солнце вовсе, даже не жар от чугунной батареи. Лихорадка. Дави свой страх, Рита, падай в него, мир закончился в тот момент, когда пьяный Виктор сказал Ане, что очень жалеет о том, что у неё есть муж — так бы увёз ее, и не спали бы всю ночь, сами знаешь чем занимались бы. А ты бы позволила ему это сделать, давилась бы в одну харю своей любовью и дешевыми настойками до самого закрытия, потому что такая ты, такова твоя натура — отдавать, отдаваться, не прося ничего взамен. С тобой всегда можно было делать, что душе угодно, ты ведь и не возразишь. Глупая-глупая Рита. Тебе хоть раз говорили, Рита, что глаза твои — малахит, что отливают на дневном свете чем-то золотистым, что в них утонуть не жаль, настолько красивы? Вдох. Выдох. Рита кашлянула, обнаружив себя уже у четвёртого, кажется, заведения из своей культурной программы. Протянула сигарету едва знакомой девочке, по плечам которой струились рыжие кудри. — Мне говорили, что я с сигаретой пошло выгляжу, — девчонка шумно втянула носом воздух, — Надо бросать, конечно, да как тут бросишь? Рита закивала, откинув назад черные волосы, завесившие угловатое лицо. Новая подружка вся плыла перед ее глазами, смазывалось в бледное пятно на фоне тошнотворно-зеленой стены. Рита ответила, и голос её по-обыкновению звучал почти трезво — этакая сомнительная суперспособность: — Вот-вот. — Да, — она пошатнулась, пока пыталась почесать одну изрисованную синяками ногу о другую, — И почему-то надо бросать курить всегда, когда для этого вообще не лучший момент. Рита ухмыльнулась, выдыхая дым почти что ей в лицо. Подружками они с этой рыжеволосой красавицей пробыли не больше получаса — та просто случайно прибилась к Рите на очередном перекуре, и не хотела уходить. Но Рита вскоре затерялась в толпе бара, не желая делить ни с кем свое сегодняшнее грехопадение. Разлагаться морально привычнее одной. Она не веселиться пришла, а гробить себя, и прекрасно об этом знала. Бар назывался «Гимлет», это Рита услышала случайно только будучи уже возле дверей. Место было злачное — сразу такое понимаешь, когда первым, что встречает на входе, оказывается выкинутый на улицу мужик с разбитой рожей. А ещё все становится предельно ясно по характерному хрусту разбитых бокалов под подошвой, по гремящему внутри техно и запаху дым-машины вперемешку с потом и спиртозной горечью. Когда Рита, вкинув мрачному вышибале за вход три сотни, оказалась в баре, она не окунулась, как чуть раньше. Она сразу утонула. Темнота, клубы дыма и светомузыка смешивались в картину жесткого наркотрипа. Тесное помещение, как Рите показалось, соразмерное с салоном автобуса, едва вмещало в себя не меньше, пожалуй, сотни человек. Не было видно ровным счётом ничего, и подсветка над удивительно длинной барной стойкой ситуацию едва ли спасала. Всюду орало, гоготало и верещало цветное месиво из людей. Рита втиснулась меж каких-то мокрых пьяных тел, и пробилась к бару. Человек за ним работало, наверное, пять или шесть — каждый, видимо, в своей зоне. И, по воле случая, подле Риты оказался высокий черноволосый мужчина, что её удивило — явно старше сорока лет. Вспомнилась сразу цитата из какого-то интервью, кажется: « — И что же Вы будете делать, когда за стойкой работать не позволит возраст? — Умирать буду! «. Видимо, мужчина этот решил так же. Как бы то ни было, при всём окружающем грохоте, звоне и криках, он довольно быстро обратил на Риту внимание. Подмигнул, и наклонился ближе, но Рита сразу поняла, что кричи-не кричи — не услышит. И потому, подтянувшись на локтях, почти перевесилась через стойку. Тут же поняла, что не стоило — координация её осталась на дне последнего бокала. Но сил удержаться и не упасть, благо, хватило. — Негрони! — крикнула Рита мужчине на ухо. Тот кивнул. А Рита, сквозь все возможные запахи и вонь помещения, ощутила от длинных волос бармена запах сандала и ладана. Потом Рита, конечно, пила. Ощущения были невероятные — точно гасишь негрони в маршрутке в час-пик. Толпа не редела, хотя время уже неумолимо клонилось к утру. Создавалось впечатление, что народ только прибывал. Впрочем, это вполне объяснимо — не так много заведений работает «до талого», когда уже впору возвращаться домой на автобусе. И в какой-то момент мозг Риты пришёл к такой очевидной и гениально мысли. Нужно было написать Виктору прямо сейчас. Маргарита Лебедева: Приехала в К., не знаю, нахуя, сижу в «Гимлете». Ещё даже не шибко синяя. С последним она, конечно, лукавила. Рита неожидала, что Виктор ответит скоро. Вообще перестала ждать, что ответит. Но надежду лелеяла, оставляла себе как-то, что никто отнять не сможет. На удивление, не успела Рита убрать телефон в карман — тот коротко завибрировал в руке. Виктор Вебер: Класс. А знаешь, что самое забавное? Маргарита Лебедева: ? Виктор Вебер: Я тож тут. Ну, почти. Собираюсь через полчаса, щас в «Драконе» на тимбилдинге нам с тобой билет в лучшую жизнь выбиваю. По лицу Риты расползлась глупая счастливая улыбка, она зажала рукой рот, чтобы не завизжать от радости — по привычке, вряд ли здесь кого-то это бы смутило. Но тут же пришлось себя одернуть — нет, нельзя. Ей больше нельзя так реагировать на Виктора и что угодно с ним связанное, нет-нет, иначе круг снова замкнется, все заново, снова больно, снова обидно и тошно. А если так подумать — размыкался ли этот круг хоть когда-нибудь? Или Рита просто старалась внушить себе это, сделать новой удобной истиной? Да, пьяно, обидно и тошно. А иначе никак. Рита не умела ничего больше, кроме как вцепиться в кого-нибудь мёртвой хваткой, повиснуть балластом, раствориться и потерять свою личность. Никакой осознанности, потока, ресурса. Её стезя — осознанное саморазрушение. Рита опрокинула в себя остатки коктейля, заказала настойку — знала, что не стоит после всего употребленного за ночь. Но её точно облили ледяной водой — она вся встрепенулась, выправилась, как будто бы протрезвела в моменте. Настойка — клюквенная, кажется, Рита уже мало разбирала — отдавала резкой горечью. Рита задыхалась ею — горечью этой, а ещё своими чувствами, страшным цунами, что нежданно накрыло её. Он приедет. Приедет! Будет здесь. Поток мыслей стал настолько интенсивным, что через фильтр рациональности больше не проходил. И о последствиях своих действий Рита теперь не думала. Уже все равно.