Сто один первый поцелуй

      Он был всего на класс старше. У него были пушистые ресницы, синие-синие глаза и слишком тощее телосложение. А ещё у него была невероятно слаженная речь. Выстроенная, отчетливая, без всяких «бэ» и «мэ», которыми моментами грешил Слава. Его вечно заставляли вести все школьные праздники. Карелин совсем не понимал, почему он не отказывался. Иногда казалось, что в школе он проводил куда больше времени, чем дома.        Его голос ассоциировался со школой больше, чем что-либо ещё. Его тихое «раз-раз» в микрофон перед тем, как начать говорить. Он читал стихи, краснел сбоку сцены, когда учителя перечисляли его бесконечные заслуги. Слава знал его, кажется, всю свою сознательную жизнь.        Они никогда не разговаривали. Слава просто знал о его существовании — о нем же знала вся школа! Карелин не особо погружался в биографию. Так, ориентировался в ней по слухам.  Мирон приехал в их школу из Германии ровно три года назад. Он прекрасно говорил на немецком и английском языках. И даже в восьмом классе скромно поправлял учителей по этим предметам: «Так, если честно, уже не говорят», — скромно рассказывал он.        Но Слава его запомнил не этим. Слава ярче всего помнил, как Мирон Фёдоров, ученик — на тот момент — десятого класса, подрался за него. Оказалось, что этот идеальный мальчик умеет материться.  — Вы что, блять, делаете? — закричал тогда он.        Слава не понимал, что такие хорошие и правильные люди делают на пустырях за гаражами. Им же там не место. А Мирон там был! В ту секунду, сплевывая кровавые слюни на асфальт, потирая ладонью разбитый нос, Слава считал, что его на помощь отправил его ангел-хранитель или сам Бог, если тот существует.  Карелин не был любителем драться, но иногда приходилось. Ему досталось от компании из параллельного класса, желающих сначала «по-хорошему» забрать его карманные деньги, а потом уже выбить их из него.        Денег у Славы, к слову, правда не было. Родители попали под сокращение и сейчас сводили концы с концами, крайне сжато планируя бюджет. И в таком бюджете не было пункта «карманные деньги Славы». Но даже пустоту отдавать без драки Карелин не мог. И выворачивать карманы, жалобно вторя «нет денег, правда», Слава тоже не хотел.        Их было трое. И их не останавливало отсутствие звона мелочи, когда Карелин перелетал в толчках и ударах от одного ровесника к другому. Их затормозил толчок от того самого идеального мальчика из школы. Мирон крайне вовремя толкнул парня, собирающегося ударить Славу по лицу. Тот промазал, скользя кулаком по воздуху, потому что Карелин — только благодаря этому толчку — успел отскочить. И хорошо, что промазал. Иначе бы в ограниченном бюджете родителей появился бы пункт «стоматолог».  Мирон не был похож на хорошего борца. Но у него оказался козырь в рукаве — а точнее, перцовка в куртке. Он быстро утянул Славу за руку на себя, а потом потащил его в сторону остановки: там людей больше.  — Чего эти пидрилы от тебя хотели? — спросил он, доставая из кармана пачку сигарет. Ротманс. С синей — в тон глаз — кнопкой. Он распахнул её перед Славой, угощая. Такие хорошие мальчики, оказывается, ещё и курят! Для Славы тот день стал днём великих открытий.  — Денег, — отозвался Слава, игнорируя взглядом протянутую пачку. Его за домашку по алгебре только одноклассники угощали. Иногда он старался сделать побольше заданий за них, тогда они скидывались ему на пачку — или даже три с жвачкой.  — А ты не дал? — поинтересовался Мирон, придерживая свою сигарету губами. — Не куришь, что ли?  — У меня их нет, — отозвался Слава, потирая ушибленный локоть. Он отчетливо ощущал свою кожу, немного влажную от крови, когда касался его. Мать прибьёт за порванную рубашку.       Но Мирону признаться почему-то было не стыдно. Он вообще умел расположить к себе. И Слава не ощущал в нем ни грамма заносчивости или чего-то отталкивающего. Наверное, Мирон даже его помнил. Славе тоже вручали грамоты на общих линейках перед школой и в актовом зале — за вклад в жизнь класса (перенесенные парты), в жизнь школы (участвовал в субботнике и самолично перекрасил их забор) и иногда — в особых случаях, например, когда учитель по английскому ушла в декрет и уроков по этому предмету не было вообще — за хорошую учёбу. — Курю, — добавил он, — просто неловко.  — Я угощаю, всё в порядке, — дружелюбно улыбнулся Мирон. Подбадривающе как-то.       Слава взял сигарету. Фёдоров ему прикурил с совершенно будничным видом: словно каждый день спасает кого-то от задир. — А ты чего за гаражами делал? — тихо спросил Слава, чтобы не молчать. — У тебя просто образ такой… не думал, что ты можешь туда «просто так» зайти. — Я туда читать хожу, — пожал плечами Мирон. — Там тихо и пусто. Никто мухой не жужжит над ухом. И курить можно спокойно.       Слава улыбнулся ему. Он редко кому-то улыбался, но для Мирона захотелось это сделать.  — Теперь придется в библиотеку? — натянуто спросил Карелин.  — Хер им, — отмахнулся Мирон. — Это моё место. Если так понравилось дышать перцем, то в следующий раз добавлю шокером.  — А откуда столько с собой?  — Заграница научила, — улыбнулся Мирон. — Там пострашнее этих в подворотнях ошиваются: приходилось выкручиваться.        К сожалению, это не стало началом большой дружбы. Они так и не начали общаться в школе на переменах. Хотя Слава хотел. Но стеснялся попробовать. Мирон был душой компании — вокруг него всегда были люди. И Слава как-то априорно считал, что он хуже их всех, что Мирону с ним не будет также весело и интересно.        Деньги с первой своей летней подработки Слава до сих пор не потратил. Всё, что он скопил, работая курьером, расклеивая и раздавая объявления, Карелин оставил в конверте. Он хотел подарить Мирону на первое сентября какую-нибудь книгу. Или серию книг! Скопил-то он порядочно для теперь уже десятиклассника. Но он не знал, что конкретно Мирон любит читать.  Вообще Слава неплохо окреп. Вытянулся и стал намного сильнее, чем был раньше. Иногда он замечал на себе взгляд Мирона в коридорах. А может, он сам смотрел на него так часто, что сам себе и придумал, что Мирон смотрит на него в ответ.  — Привет, — сконфуженно произнёс Слава, почесывая затылок. Мирон оказался в одиночестве без своих друзей в школьной курилке. И Слава скопил достаточно смелости, чтобы к нему подойти.  — Привет, — отозвался Фёдоров легко и весело: без смущения. Точно они общались всю жизнь. — Будешь?        Он открыл перед Славой пачку сигарет, предлагая взять. Ротманс. С той же синей кнопкой.  — У меня теперь есть свои, — отозвался Слава, доставая пачку. — Пришло время вернуть должок, — улыбнулся он. Вышло как-то естественно и непринужденно: идеально. Мирон, наверное, даже не заметил его внутреннего волнения.        Фёдоров рассмеялся. Он вытащил из предложенной пачки сигарету и закурил. А потом прикурил и Славе. У Карелина и зажигалка своя была. Но приблизиться лицом к чужим рукам тоже хотелось.  — И ты все это время держал в голове ту сигарету?        Слава улыбнулся. На самом деле, уже целый год он держал в голове его самого. И это казалось естественным. Почти как дышать.  И пока у одноклассников появлялись девушки, начинались первые отношения, поцелуи, первый секс, у Славы были старые — почти годичные уже — мысли о Мироне Фёдорове — идеальном мальчике со всех школьных линеек.  — Я тебе очень благодарен, что ты вмешался тогда, — произнёс Карелин совсем невпопад. Носом кроссовка он загадочно вырисовывал инопланетные круги на асфальте. — Сэкономил моей маме денег на стоматолога. И мне зубы сохранил.  — Они больше не лезли? — уточнил Мирон. — На мои гаражи больше не претендовали, кстати, — хохотнул он, — даже не пришлось пользоваться шокером.  — Нет, не лезли, — отозвался Слава. — А я теперь и сам дерусь лучше. Всегда помогу отвоевать обратно твои гаражи, если что. — Заметано, — улыбнулся Мирон. — Ты ведь Слава, правильно?  — Ага.       Это немного кольнуло. Он-то знал, что перед ним Фёдоров Мирон Янович. А вот идеальный мальчик только сейчас убедился, что перед ним стоит именно Слава, а не условный Петя или Вася. — Мирон, — он протянул руку. — Мне жаль, что мы так нормально и не познакомились раньше. — Слава, — Карелин пожал протянутую руку в ответ. — А то, что ты Мирон, кажется, вообще вся школа знает.        Слава знал, что навсегда запомнит шершавую прохладную ладонь.       Уже к вечеру того же дня Мирон — да, сам Фёдоров Мирон Янович! — добавился к нему в друзья. И написал — тоже первый и точно сам! — «У тебя ахуенный музыкальный вкус!».        Наверное, родители выгнали бы его из дома, узнав, что его пританцовывание на кухне — это не результат удачного свидания с какой-то девочкой. Это просто — нет, не просто, невероятно идеальный — Мирон Фёдоров.       Они стали общаться о музыке. Они говорили потом и о книгах и кидали друг другу абсолютно глупые, а от того ещё более смешные мемы. Слава взялся читать его любимую книгу. Мирон несколько раз звал Карелина в свою компанию. Они гуляли все вместе, но с каждым последующим разом всё раньше они вдвоем отделялись от компании и сидели где-то в углу, смеясь друг с другом, толкаясь и веселясь.       Потом Мирон сам пригласил Славу погулять вдвоем. У Карелина тогда от счастья пересохло в горле. Он — как будто могло быть иначе — согласился. И они бродили по городу, бесконечно много разговаривали и смеялись.        Слава на отложенные деньги покупал ему маленькие подарки. Книжки с развалов, новые музыкальные диски и жвачку с необычными вкусами.       Несколько раз они даже держались за руки. В первый раз это сделал Карелин, когда был больше не в силах сдерживать свое желание коснуться его. А потом это позволял себе и Мирон. Теперь при встречах и прощании они всегда обнимались. — Мои родители часто уезжают в командировки из-за отца, — точно невзначай произнёс Фёдоров во время одной из прогулок. — Не хочешь прийти как-нибудь ко мне с ночевкой? Я возьму чего-нибудь выпить. — Это будет вписка? Или только мы? — неуверенно уточнил Слава. — Это персональное приглашение, Ко-ре-лин, — Мирон любил так его раздражать: звать по фамилии по-слогам, путая первую гласную букву.        Слава улыбнулся. Сейчас хоть «Кырелин» или даже «Курелин»: ведь он от внезапного приглашения точно был настолько счастлив, что аж «ку-ку». Слава поспешно закивал головой.  — Я приду. Конечно, я приду.        Такие приглашения были потом частыми. Обычно они просто обсуждали музыку, книги — как и всегда. Разговаривали ни о чем. Родители думали, что у Славы появилась девушка. Но у Славы был только самый прекрасный идеальный мальчик из одиннадцатого класса. И он даже не был уверен, что тоже ему нравится.       Пока Мирон сам его не поцеловал.        Они были пьяными. И в тот день Фёдоров купил не баночное пиво. В холодильнике было несколько бутылок дешевого белого сухого вина.        Слава воодушевлённо рассказывал о какой-то игре. Он восхищался её рисовкой, её сюжетом и говорил, как бы сильно хотел её пройти. Нужно только накопить на диск. Это был один из немногих раз, когда ему не хотелось довольствоваться пиратской версией.  — Ты классный, — улыбнулся на этот монолог Мирон. Он на секунду застыл, замечая, как чужие щеки розовеют от комплимента. А потом Фёдоров сам к нему потянулся, затормозил в нескольких миллиметрах от чужого лица — видно, оценивал, насколько велик шанс получить по лицу — а потом все-таки коснулся чужих губ своими. Это был первый поцелуй Славы. И это был их первый поцелуй.        У Фёдорова были пухлыми, оттого соблазнительно мягкими. И целовался он хорошо. А Слава — вот же дурак — предварительно не потренировался на помидорах!        Мирон легко перепорхнул со стула на Славины ноги, когда стало ясно, что по лицу он за вольности не получит. Ощущать их было куда приятнее, чем дерево. А Славе безумно нравилась тяжесть Фёдорова. Он ласково гладил его по лицу, отрываясь от губ для вздоха и давая Славе возможность, если что, оттолкнуть. А потом вновь возвращался к коротким поцелуям. За один вечер их первый поцелуй превратился в, кажется, сто первых поцелуев.  — Ты… ты мне нравишься, — теперь уже Мирон говорил неловко. И Слава впервые услышал, как он запинается, когда говорит.  — Ты мне тоже, — отозвался Карелин. Теперь он попробовал поцеловать его сам. Сто один.        Мирон начал за ним основательно ухаживать на правах старшего. То с домашкой поможет, то перед учителями отмажет, даже если Слава не просит. В школу они ходили теперь всегда вместе. И из школы возвращались тоже. И Новый год праздновали вдвоем. Вместе.       Приближалась весна. Родители стали ездить на дачу с марта. А ещё стали всегда звонить и предупреждать Славу, что они возвращаются обратно. Тогда и Слава стал звать Мирона к себе, и их посиделки наедине были слишком регулярными.        И часто поцелуи заходили уже слишком далеко. Так далеко, что тратиться регулярно уже приходилось не только на сигареты.        Мирон был тёплым, веселым и добрым. Слава чувствовал себя влюблённым в него по уши.                   Фёдоров часто обнимал, во сне (и не только) закидывал на него ноги, даже в школе на переменах мог положить голову Славе на плечо. И всегда шептал на ухо: «Я соскучился». Слава тоже скучал. Безумно.        Чем ближе лето, тем страшнее. Мирон не поступал в ВУЗ в их городе, Мирон поступал в ВУЗ даже не в их стране. Но Фёдоров не отчаивался. Он рассказывал про романтику бумажных писем. Да ведь и из социальных сетей он не планировал удаляться! На каникулах будет приезжать. Но Слава все равно очень-очень боялся этой разлуки. И ещё боялся, что его идеальному мальчику будет лучше с кем-то англоговорящим, а не с ним. И тосковал заранее. Может, потом станет легче?        Легче не стало. Особенно, когда Мирон улетал. Родители тоже провожали его в аэропорту, поэтому последнее, что у них было: смазанный поцелуй в туалете (совершенно не романтично!) и долгие объятия перед тем, как улетит от него. Казалось, что навсегда.        Мирон писал ему каждый день: и в социальных сетях, и обычными письмами. Мирон, прилетая на каникулах, всегда проводил со Славой времени больше, чем со всеми остальными. Он вышел на повышенную стипендию — теперь, прилетая домой, он снимал квартиру посуточно, чтобы им со Славой точно никто не мешал.  Они много говорили по видеосвязи. Даже разница в часовых поясах им совершенно не мешала. Они вдвоем одинаково были готовы не высыпаться.        А потом поступил и Слава — так у них год пролетел. Родители нашли у него бумажные письма Мирона. Их было около полусотни, но Карелин хранил каждое. И каждое было с признаниями в любви.        Так Слава срочно съехал от родителей. Теперь он сам снимал квартиру, подрабатывая параллельно с учёбой — перевелся на бюджетное место заочного отделения, как только появился шанс. И Мирон больше не снимал посуточно — Мирон сразу приезжал к нему. Слава встречал его по приезде: ждал в аэропорту, иногда тащил с собой таблички с глупыми, но милыми надписями: «парень с самыми красивыми глазами», «самый умный и привлекательный в Оксфорде», «обаятельный Гриффиндорец».        Родители Мирона не сказали ни слова против, когда узнали. Им Мирон сам всё и рассказал, а потом устроил «знакомство с родителями». Пусть Слава и знал родителей Мирона, а они его — это было уже знакомство «на новом уровне». Официальное, так сказать.        Когда Мирон закончил свою учёбу, он сразу переехал к Карелину со всеми вещами. Теперь у них было то, чего Славе не хватало много лет: время вместе с утра до ночи навсегда. Постепенно родители Славы стали оттаивать. Мама даже смогла спокойно говорить «твой парень». А отец… отец относился к этому как к сломанной руке — есть и есть, главное, не акцентировать на этом внимание. В один момент, конечно, они решались знакомиться. И Мирон даже показался им абсолютно обаятельным. И никто не ужасался тому, что они держатся за руки.          И сейчас Слава чувствовал себя абсолютно счастливым. Вымотавшийся после работы Мирон сонно сидел рядом, уложив голову — как и тогда, ещё в школе — ему на плечо. Карелин оставил поцелуй у него на макушке, по-домашнему потеревшись носом об коротко состриженные волосы. В груди разливалось что-то невероятно теплое и родное. Наверное, именно так и ощущается любовь.