Однажды, давным-давно

Закидали их ёлками, замесили их грязью И пошли по домам — под шумок толковать, Что пора положить уж бы конец безобразью, Что и так уже скор мы начнём голодать.

И никто не додумался просто стать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги — это только ступени В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!

(С) То, что я должен сказать — Александр Вертинский

***

      Они познакомились под конец января. Ёсан запомнил это, потому что зиму на дух не переносил: Восточное море, особенно в бухтах и на мелководьях, столь полюбившихся ему чистотой и безрыбьем, покрывалось глыбами льда в эти месяцы, медленно, но неотвратимо.       С Сон Минги, не безызвестным в прибрежье Чосона капитаном гаомсона «Утопия», его тогда раздело три ряда постельного белья, разложенного в проточной воде полоскаться, ведёрко золы и паллебанмани, небрежно воткнутая в песок на манер детской лопатки. Минги, сыну деревенского кузнеца, было двенадцать лет, его щёки были вымазаны золой и тогда он всё ещё был «просто Минни».       «Ты не смейся, скрипач-сирен, что я стирать не умею — тот улыбнулся тогда беззлобно, будто встречал немёртных через день. — Наён, старшая сестра моя, слегка с простудой недели с две назад. Отец зол, как чёрт: ходит, грозится её за беспорядок в доме поколотить. Я хотел как лучше, правда, но, пока выбил все пятна, руки так замёрзли, что я пальцы уже не чувствую. Будь другом, скатать бельё помоги, я разложу на ондоль в доме».       И Ёсан не должен был скалиться зубастой пастью, как и не должен был выползать на каменный выступ с абсолютно нелепым: «И вправду не страшно, что сожру тебя живьём, да косточки обглодаю?» — в ответ на это.       За триста четыре года он хорошо выучил, сколь хрупка жизнь человека, и пообещал себе, ни в коем случае не спутываться с тем, кто живёт и дышит. Он видел, как Море одного за другим поглощало смельчаков и идиотов, нещадное в штормах и отливах; слышал плачь вдов и сестёр на «кладбище кораблей» в Гадани, и знал, что каждой «вечности» отведён свой срок. Ёсан больше прочих понимал, сколь пагубна для тех, кто вдыхает дым погребального костра, смертность.       «Но я же не минтай, и не кета, — фыркнул Минги, чьего лица не было видно за стопкой простыней в руках, — и в море без толку не лезу. Ты ведь не топишь людей понапрасну, да и не то чтобы ешь. Только играешь на скрипке иногда, и рокочешь, грустно так, едва слышно. Я ни слова не понимаю, но это больше похоже на песню, а не крик дельфина, как поговаривают в деревне. Я думаю, — он запнулся, — что так звучит душа человека, покидающая тело на последнем вздохе».       Ёсан хотел возразить ему, рассмеяться в лицо, и напомнить, что у немёртвых нет ни сердца, ни души, ни совести. Хотел нырнуть в воду, скрыться из виду, и больше к тому берегу не возвращаться; забрать с собой ощущение глухой боли, что тёплой волной раскатывалась по груди под рёбра. Он не желал помнить того, что значило быть слабым, беспечным и, как никогда, человечным. Не желал вспоминать агонию постепенного умирания, испытывать страх перед неизбежным. Он не был готов вздохнуть полной грудью ещё один раз.

***

       «Ты прости, сирен, что я, как ошалелый, в воду не бросаюсь, заслышав твою скрипку. Ты хорошо играешь, правда, я просто глуховатый слегка, ещё с детства. Может потому на мне это не работает», — пожал четырнадцатилетний Минги плечами, и закинул сразу две клубники из решета себе в рот. Он облизал пальцы, забрызганные соком, и показал Ёсану язык, дразня, мол, «ну и что ты сделаешь мне, селёдке сухопутной, зубастый, пока сижу на берегу?»       «Да не в этом дело, — Ёсан и бровью не повёл, — матушка твоя слёзно просила при смерти у Моря сжить со свету весь род свой. Она страшно умирала, болезненно. Люди не вмешались, не помогли — гневить кузнеца в народе ведь не принято. Ты единственный сын своего отца, и прямой наследник по крови, а предсмертная воля «неправомерно убиенной» — почти нерушима. Тебе было предречено молодым умереть с самого начала. Но, вот незадача, ты нежданно растёшь исключительно порядочным человеком, а оттого тварью на редкость живучей. В этом, вроде как, сама суть баланса: Море тебя покарать может, разве что, за дурость. Не будешь лезть на рожон — сможешь развлекать меня нелепыми историями ещё лет эдак двадцать пять-тридцать, и проживёшь их относительно счастливо. Найдёшь себе красотку-кисэн, перестанешь, наконец, таскаться на мою отмель, каждый вечер исправно, и травить шутки, будто жду тебя намеренно».       Минги поморщился от мысли о том, что неизбежно вырос бы, возмужал и увяз в материальном. Он хотел бы остаться четырнадцатилетним: считать звёзды на безлунном небе, вслушиваться в тихий рокот, и забыть навсегда о том, что был всего лишь человеком, что находился в невольниках у времени. Хотел бы понимать, о чём шепчутся ветте, видеть в пенных барашках очертания альвов, и продолжать смеяться над любой болью, словно в ней и смысла то нет. Он не был покорным року в достаточной степени, чтобы признать непременный конец своей вечности.       «Кисэн нынче не в почёте», — пожал Минги плечам, показательно пропустя мимо ушей часть сказанного.       «Беспечно полагаешь, что красивые и разумные были или будут когда?» — усмехнулся Ёсан, прежде, чем соскользнул с прибрежного валуна, и скрылся в водной пучине.       Странная недосказанность в очередной раз застыла где-то между мирами земным и иллюзорным. Краем глаза Минги заметил, что чайки возвращались к побережью с моря, которое казалось обманчиво тихим в тот день, и отметил про себя, что, вероятно, на Чосон надвигался небывалый для той весны шторм.

***

      Когда незнакомцы пришли в деревню, Минги было шестнадцать лет. Ёсан надолго остался у берега в ту ночь, споря с ним о чём-то неважном, поэтому хорошо запомнил рассвет, окутанный пылью от взрывов. Минги тогда сорвался с места, побежал вверх по склону и увидел, как горит смотровая вышка за пустырём, в двух-трёх ли от его дома. Люди бегали в панике, какой-то мужчина сказал дочери, которая едва проснулась и вышла на улицу, мол, это лишь фейерверки, празднует знать что-то, досыпай иди, но Минги сразу понял, что началась война.       Ему было всего шестнадцать лет, когда сестра собрала всю свою жизнь в старый сундук, покрытый масляными грибами, и навсегда покинула родные места. Девочек из нескольких прибрежных деревень три дня собирали у бигеодо с имперским флагом, потом загнали в трюмы под палубой.       Минги думал, что этот день ­— был самым страшным в его жизни, но настоящий кошмар начался лишь спустя несколько месяцев, когда осознание новой реальности настигло его сполна.       «Они всё забирают у нас, — сокрушался Минги, стоя по колено в воде, — выносят из домов одежду, вырывают тиримгуби у детей едва ли ни изо ртов, и разбивают жёрнова. Я видел, как один из них отрезал ухо маленькой девочке, которая испугалась, и заплакала, а Наён, она… как я могу «жить относительно счастливо» видя всё это, Ёсан? Как могу верить в сильного и милостивого короля, который допустил такое? Как могу доверять его адмиралам?»       «И поэтому удираешь из деревни с вокоу?» — Cпросил Ёсан язвительно, покручивая в руках смычок и показательно не смотря на того (он понимал, что влекут за собой авантюры, подобные этой).       «Но я не от тебя, сирен, сбегаю, — ответил Минги хриплым, бесцветным голосом. — Я не найду счастья у разлома мира, не смогу жить дальше так, будто вокруг люди не дохнут быстрее скота. У меня есть душа, есть сердце, и подобие совести всё ещё есть. Я неделями прокручивал это у себя в голове, и я, — он выдохнул, замолчал на несколько секунд, обдумывая что-то в своей голове, что, очевидно, так и не решился произнести вслух. — Я не думаю, что в одной из бесконечности вселенных смог бы иначе поступить».       Ёсан вздохнул. За триста четыре года нежизни он не раз видел, как Море поглощало смельчаков и идиотов, что бросали вызов извечному; он слышал плачь вдов и сестёр на «кладбище кораблей» в Гадани, чуял нарочито сладкий, пряный запах смерти, стоявший в воздухе после шторма, и знал, что гибель страшнее для того, кого обошла стороной. Он проклинал себя за то, что спутался с тем, кто всё ещё мог надышаться.       «Знаю, — оскалился Ёсан почти животно, со слабо скрываемым раздражением, — и отчасти уважаю это. Я долгое время не сомневался в том, как всё это закончится, даже если подарю тебе иллюзию выбора. Следовать предначертанному и бояться смерти меньше, чем Моря — человечно из ряда вон. Тем не менее, в своём безудержном стремлении в серо-синем мире остаться побелей, ты, кажется, ненароком переломал то, что осталось от моего сердца».       Он смотрел на Минги ещё несколько десятков секунд прежде, чем раствориться в потоке едкого, холодного воздуха, но больше не проронил ни слова, постепенно теряя внятные, человечные черты.       В тот день Минги ясно осознал, что больше не слышал шёпот ветте, не видел очертаний альвов в пенных барашках, и не смог бы посмеяться над болью так, будто в ней и смысла нет. Он больше не был уверен в том, благоволит ли ему Море.       Он не понимал, почему год за годом продолжал возвращаться к родному побережью и вслушиваться в тихий рокот, что изредка ещё звучал так же, как прежде. Не понимал, почему его руки каждый раз подрагивали, а на стенках желудка оседал плотный слой серы; почему вкус фантомной соли оставался на кончике языка ещё несколько месяцев после. Он утратил веру в то, что найдёт однажды покой, который не будет вечным, и больше не находил радости в бытие, где существовала чёткая грань между миром земным, и миром иллюзорным.       «Ну давай же, — всё шипел Минги себе под нос, переминаясь с ноги на ногу, — вернись ко мне! Не смей пропадать среди ледников, пока я слышу, как бьётся твоё сердце».