Butterfly Garden

Виктор никогда не был фанатом насекомых. И уж тем более бабочек. Он относился к ним как к существам, жизнь которых не имела ни цели, ни порой даже смысла. Виктор также не видел и красоты в природе, как видели её другие. Для него этот густой, зелёный сад был всего лишь оранжереей, и где влага и свет создавали условия для выживания существ, слишком слабых, чтобы жить в настоящем мире. В минуты прискорбных раздумий он мог сравнить их с собой: бесцельно блуждающий навечно запертый в закрытом мирке человек, не имеющий за своей спиной ни единого закреплённого открытия, работ, прелестей научного изыскания, даже банальной семьи. Он в целом мало что видел позитивного в своём бытие, начиная с детского дома и заканчивая обучением в Академии, где в силу своего трудоголизма, познал настоящие прелести полного, как ему тогда казалось, одиночества. Иногда, подобно хрупкому насекомому, он бился о прозрачные стеклянные окна своей квартиры, словно надеялся найти выход — или хотя бы выпустить напряжение, не разрушая всё вокруг. Виктор часто переживал кризисы в переплёте учёбы и своей болезни. Чувство потери контроля сдавливало ему горло до страшных багровых отметин на коже. Он просыпался посреди ночи, теряя какую либо связь с реальностью и сломя голову бежал в сторону туалета. Пока тело мелко дрожало, горбясь и искажаясь в неестественных позах, боль накрывала его с головой. И отчего-то мысль о том, что однажды его найдут мёртвым, бессильно сложившимся у унитаза, всё чаще становилась не фантазией, а тревожным предсказанием, с которым он уже не мог не согласиться. С годами лучше не становилось, наоборот, болезнь отнимала у него возможность заниматься одним единственным любимым делом в сфере инженерии. Всё чаще Виктор засыпал за своим столом, не замечая, как капли крови расползаются по чертежам и схемам, стирая границы между его мечтами и болезнью, превращая каждый шаг вперёд в ещё одно падение. Однажды его состояние достигло критической точки. Скай, однокурсница, беспокойно наблюдавшая за ним, больше не смогла молчать, посреди перерыва оказываясь слишком близко: — Виктор, ты не можешь продолжать в том же духе, — голос девушки был напряжённым, но привычно мягким. — Ты буквально убиваешь себя. Он даже не посмотрел на неё, записывая материал с доски, пока его не стёрли. Ручка скользила по бумаге рванно и грубо. — Я занят, Скай, — коротко бросил он, не отрываясь от дела. Терпение девушки распадалось на атомы, что подчёркивалось нервозными стуками подошви обуви по полу. — Занят? Занят тем, чтобы работать до смерти? Ты даже не в состоянии встать нормально, Виктор! Твоя нога, твой кашель… Ты думаешь, я не вижу, как ты стираешь кровь со стола каждый день? Её звучный голос был пропитан тревогой. И от части Виктор мог понять чужие беспокойства. Но не принять. Он стиснул зубы, не отвечая. Рука намертво замерла, сжимая шариковую ручку в костлявых пальцах. За спиной послышался приглушённые чужие голоса. Не хватало ещё чтобы другие об этом слухи распускали. — Послушай, я понимаю, что для тебя это важно. Твоя работа, инновации. Но если ты не прекратишь, если ты не обратишься к врачам… — Скай осеклась, сжав кулаки. Он наконец поднял взгляд, но на лице читалось больше упрямства, чем раскаяния. — Врачи не помогут, — тихо сказал он, глядя на неё. — Это просто пустая трата времени. — Может, так и будет. Но хотя бы дай себе шанс, Виктор. Просто попробуй. — голос сорвался, она почти умоляла. Виктор отвёл взгляд, но в нём появилась тень сомнения. Скай сделала шаг вперёд, положив руку ему на плечо. — Ты так много делаешь для Академии. Почему ты не можешь хотя бы попытаться помочь себе, а не другим? Юноша глубоко вдохнул, его пальцы ослабили хватку, выпуская ручку на свободу. Он медленно кивнул, но не произнёс ни слова. Виктор чувствовал как каждая клеточка его тела постепенно начинала угасать в безобразных спазмах мышц, и врачи с привычной им невыразительностью лишь разводили плечами, отвечая банальным: "Соболезнуем", но не понимая что для него это был уже пустой звук. Не сразу, но Виктор смирился. Он перестал глотать бесполезные таблетки, раннее заменяя их едой, которую давно разучился ценить и ощущать на вкус. Сидя в аудитории одного из кабинетов Академии, он робко вздыхал, думая только об одном: молился, чтобы в следующий момент не залить рабочее место плотными сгустками крови, как это происходило уже несколько раз. Даже профессор Хеймердингер, всегда спокойный и рассудительный, не мог удержаться от замечания. Он напомнил Виктору, что его безрассудное поведение по отношению к своему здоровью — это не только риск, но и полное игнорирование здравого смысла. Не счесть уже, сколько раз он слышал слова сострадания в свою сторону от других студентов Академии, всё же тот диалог со Скай дал о себе знать. И добрая часть его группы уже хоронила Виктора, выражая свою жалость. Но, к счастью, частая мигрень была единственным фильтром, который не пропускал их внутрь, забивая голову и оставляя всё остальное безучастным. Передвигаться становилось всё тяжелее, каждый шаг был похож на пытку, но Виктор продолжал отвергать любую помощь, словно гордость была единственным, что ещё оставалось в его власти. Его спина, сгорбленная под тяжестью боли, говорила окружающим больше, чем слова. С ухудшением состояния и усиливающейся болью в ноге Виктор не мог больше игнорировать очевидное. Он знал, что любое вмешательство извне — это не для него. Привычка полагаться только на себя толкнула его к логическому решению физических недостатков. Долгие часы за чертежами и расчётами сменились работой с металлом и кожей. Используя подручные материалы, он разработал конструкцию, которая могла бы компенсировать слабость сустава и уменьшить нагрузку на больную ногу. Ортез был грубым, тяжеловатым, но функциональным. И во всяком случае, эту ношу он принять смог. Сразу после завершения работы над ортезом он осознал, что одной поддержки недостаточно. Его нога, хотя и фиксированная, всё равно не могла выдерживать вес тела. Тогда Виктор, не теряя времени, соорудил простую трость из старого кусочка дерева. Он любил ручную работу. Это, пожалуй, было единственным, что он мог себе позволить. Лаконичная и без украшений, она стала для него неотъемлемой частью повседневной жизни. И с этим смириться он был готов. Первые попытки передвигаться с новой опорой были адскими. Нога отзывалась первобытной, жгучей болью, словно протестуя против каждого движения. Трость, скользившая в потной от страха ладони, казалась ненадёжной и предательской. Каждый шаг превращался в испытание, где ошибка могла стоить ещё большего страдания. Но Виктор, как и всегда, не позволял себе остановиться. Он методично изучал своё тело: учился распределять вес, высчитывал нужный угол наклона, доводил движения до автоматизма. Это была не просто борьба с болью, это был вызов самому себе. И в коем-то веке упорство дало свои плоды, позволив Виктору ощутить слабую, но реальную уверенность под ногами, словно корни его воли вцепились в твёрдый ґрунт. Он не знал, что именно заставляло его цепляться за каждый глоток свежего воздуха, когда тело всё яснее напоминало о своём бессилии. Долгие часы, проведённые в постели, превращались в молчаливую пытку, но даже в этом мучительном бездействии где-то глубоко внутри теплилась слабая соринка сопротивления. Виктор бы ни за что не вышел на улицу, если бы не осознание того, что дни, проведённые в четырёх стенах, неумолимо сводили с ума и парализовали даже те редкие рабочие мысли, которые ещё давали о себе знать в его голове, несмотря на полную беспомощность. О том месте он вспомнил не сразу. Мысль пришла, когда засохшие щёки начали неприятно царапать бледную, истончившуюся кожу, словно сама жизнь выпаривала из него последние силы. Воспоминания о тусклых днях вспыхивали перед глазами, яркими всполохами, как последний костёр в предсмертном угаре. Но каждая такая вспышка обрывалась внезапно, оставляя после себя гнетущее беспокойство и безжизненную пустоту. Сад бабочек. Это место казалось вырванным из страниц старых добрых сказок, которые ему давным-давно читал перед сном сам воспитатель из детского дома. Здесь царила сама суть незабытых фантазий и ярких красок, постепенно утративших свой лоск и изящность, с приходом в жизни серой реальности бытия. Под прозрачным куполом, пропускающим мягкий солнечный свет, воздух пропитан сладковатым ароматом цветов, приобретающих неописуемую красоту круглый год. Разноцветные клумбы стелились живыми коврами, располагая к себе уютом и балансом между человеком и природой. Тропинки подсознательно призывали всех желающих окунуться в атмосферу покоя и умиротворения, рутинно шепча в уши крылышками причудливых насекомых. Пышные фуксии, яркие геликонии, нежные орхидеи и безмятежные водяные лилии, переплетались между собой создавая целые фейерверки сочных цветов и игр солнечных зайчиков. И среди этой мирной картины порхали сами виновники сия каждодневного торжества — бабочки. Крылья живой акварелью, искрились мимолётными взмахами, мерцая подобно умирающим звёздам в ночном небе. Оттенками оранжевого и пурпурного, они плавно переходили в приглушённые, почти прозрачные белые и голубые оттенки, оставляя на душе пятнистые следы. Каждая бабочка была как мимолётное чудо, неуловимое и величественное, её лёгкие крылья едва касались воздуха, оставляя за собой едва заметный след, как если бы сама природа робко дышала. Их движения были столь грациозными, что сад казался живым полотном, а бабочки — его безмолвными художниками, рисующими мгновения счастья. Некоторые танцевали в воздухе в паре, другие, сгорбившись, медленно опускались на лепестки, раскрывая свои хрупкие крылья в полном сиянии. В этот момент казалось, что сама реальность замирает, затаив дыхание от восхищения. И в этой чарующей таинственности Виктор позволил своему разуму немного отдохнуть. Найдя место в центре сада, когда пик посетителей ушёл на спад, юноша смог отложить свою трость в сторону и выпрямить ноющую ногу в ортезе. Мысли постепенно обретали заслуженный покой, и тишина этого места проникала под самую корку. Едва он замечал что-то вокруг себя. Бабочки, порхающие от цветка к цветку, как легкие фантомы, казались ему далекими и чуждыми, не вызывая в нем ни восторга, ни удивления. Их танец, столь лёгкий и воздушный, не оставлял следа в его душе, как и сама природа вокруг. Он видел всё это, но не чувствовал. Его тело порабощала дикая усталость. Взгляд был бесстрастным, едва касался этого мира, словно он был из другого измерения. Виктор не мог отогнать тяжёлую мысль о том, что в этой хрупкой красоте не было ничего постоянного, ничего, что могло бы быть для него значимым. Он сидел в тени большого пышного дерева, которое его кое-как скрывало, словно некая преграда между ним и окружающим миром. Лёгкий ветерок, что играл с его каштановыми волосами, не пробуждал в нём ни капли ощущений, помимо ноющей задетой струнки где-то глубоко в сердце. Он равнодушно следил за тем, как бабочки, порхающие вокруг, приходят и уходят, будто напоминая ему, что ничто не длится долго, и даже самый яркий момент исчезает, не оставив следа. Порой, в их короткой, легко измеримой жизни, Виктор видел себя — того, кто существует лишь на мгновение, чьи усилия, поиски и стремления тают в этом мире, не успев оставив след. В их хаотичном танце он ощущал невыразимую пустоту, как если бы, несмотря на все свои старания, был не более чем мимолётной тенью на фоне вечности. Внутренний мрак поглощал его вязкой фиолетовой жидкостью, а слабое тело, более не способное даже выдерживать собственный вес, кануло в небытие. И в этом тёмном пустом пространстве Виктор терялся с концами. Все его усилия, старания, работы, учения, наставления… Абсолютно всё мелькало тусклыми кадрами перед лицом и сердце более не выдерживало этого давления, желая проколоть себя тонкой иглой. Он осознаёт, что хочет закончить начатое. Хочет оборвать бесконечный цикл боли и бессмысленных жалких утешений. В безмолвной тоске, его глаза слабо открываются. И в этом взгляде более нет сил держаться за былое. Приходиться упираться о скамейку, чтобы наконец-то подняться. Внезапный звук приближающихся негромких шагов вынудил Виктора замереть на месте и уставиться на одну из ведущих сюда тропинок. Нарушитель тишины бродил по площади словно заблудший маленький мальчик, хотя таковым его назвать было трудно. Он был весьма… Очаровательным молодым человеком. Виктор на секунду даже подумал, что это не иначе как фотомодель, искавшая себе местечко для симпатичного селфи ради странички в Инстаграмме. Вон как экраном телефона размахивал по сторонам. Шатен был готов даже поспорить на свои последние карманные, что этот парень был из светских семейств. До боли ухоженный и крупный. Да и, черты лица… Словно сам Аполлон снизошел с пьедестала посмотреть как поживают земные дохляки. Хотя, взгляд этого неумёхи не был наполнен чем-то скверным и высокомерным. Напротив. Виктор видел в его ореховых радужках огромное удивление и восхищение… В душе заскребли кошки. Его присутствие было как удар током, выбивающий человека из глубокого транса. Виктор инстинктивно оторвался от своих размышлений, но, почувствовав его взгляд, не мог избежать ощущения, что все окружающее вдруг стало слишком ярким, слишком живым, а он сам — ненужным, чуждым всему этому. Не желая более наблюдать за вошедшим в центр сада «идеальным» незнакомцем, Виктор, стараясь сохранить хоть какую-то дистанцию, нервозно схватился за трость. Его пальцы побелели, а тело, болезненно напряжённое, будто пыталось удержать остатки достоинства, в то время как мысль о том, что он должен уйти, стала отчаянной и неотвратимой. Дрожащими коленями подписал себе пожизненный приговор, ведь именно в ту секунду его больная нога решила перестать поддаваться прихотям хозяина и Виктор шмякнулся на землю. Звук трости, ударившейся о камни, эхом пронёсся по саду, а сам он, всё ещё не в силах контролировать себя, застонал от боли. Мгновение, казавшееся вечностью, заполнило его хрупкую грудь, и Виктор, стоя на коленях, стиснул зубы, пытаясь скрыть свою уязвимость. Боль. Страх. Безысходность. Он сжал зубы, стараясь не выдать боли, но чувства всё равно пробивались — бессилие, гнев на самого себя, и неумолимый страх быть слабым перед кем-то, особенно перед тем, кто не ожидал увидеть его таким. Почему всё так. Почему. Но прежде чем его мысли могли окончательно поглотить его в пучину бездны, кто-то со стороны подал руку. Виктор поднял глаза, наполненные болью, и наконец-то прозрел. Джейс, с лёгкостью, как будто это было самым естественным делом, присел рядом, чтобы помочь ему встать. Его лицо светилось легкой, почти что не тревожной, беззаботной улыбкой. И в глазах читалась та самая искренность, которую раннее Виктор имел совесть игнорировать, вопреки собственной душевной боли. — Надеюсь, я не помешал? — произнёс Джейс и Виктор ошеломлённо посмотрел на него. Этот голос был практически таким же, каким его на секунду представил в голове шатен. И грудь болезненно вжалась по самые лёгкие, перекрывая доступ к кислороду. Горький ком удушающе дёр стенки горла, а плечи рефлекторно вжались, желая не показывать истинные чувства своего хозяина. Он наклонил голову вниз, желая спрятаться от своих чувств и подавляющих, истошных, но истинных ощущений. Внимательный взгляд Джейса пробежался по вздрагивающей спине Виктора. С особой осторожностью, но без колебаний, его тёплая крепкая рука коснулась края рубашки Виктора, чуть касаясь его плеча. Виктор почувствовал, как его сердце тяжело бьется в груди, а боль, что пронзала его тело, внезапно отозвалась нестерпимыми мыслительными коликами — будто маленькая бабочка, что пытается вырваться из ловушки, не в силах взмахнуть своими крыльями. Но в этом коротком мгновении, среди тихого шёпота ветра и танцующих бабочек, его боль, казавшаяся вечной, вдруг отступила, как будто свет, исходящий от Джейса, мягко касался его душевных ран, давая ему ту же свободу, которую дают разноцветные крылья. В тусклом свете заходящего персикового солнца, две маленькие бабочки поднялись в воздух, их крылья вспыхнули на фоне прощального дня — одно золотистое, другое, с едва заметными полосками синего. Они танцевали в воздухе и их полёт, безмолвный, легкий и бесконечно прекрасный, подобен свободному мгновению, где не было ни боли, ни страха, ни времени. Вихрь их движения плавно и беспечно описывал круги, они были частью этого вольного сада, были частью бесконечного цикла жизни и смерти.