Его глазами

В воспоминаниях его учителя МК и Макак всегда были зрителями. Никто из прошлого их не замечал, никто не говорил с ними. Это было совсем не так, как с пилигримами, но зато можно было наконец увидеть всю историю такой, какая она была, какой её видел Царь Обезьян. Но с одним воспоминанием было что-то не так. Ещё до бунта на Небесах, до своего заточения, молодой Укун сидел на берегу Горы цветов и плодов и в одиночестве смотрел на закат. Макак тогда странно нахмурился, словно не мог узнать этот момент. Его Царь не любил быть один и потому редко покидал своих подданных. Казалось, что прошлый мудрец скоро встанет и уйдет, или же кто-нибудь из обезьянок придет составить ему компанию, но этого так и не происходило. Царь Обезьян всё сидел и сидел, пока закатное солнце поглощал горизонт. Он выглядел необычайно тихо, совсем не похоже на себя. Почему-то МК захотелось подойти ближе, увидеть, какое выражение лица сейчас у него. Меньше всего он ожидал, что воспоминание обернется к нему само и улыбнется широко, покровительственно и радостно. Мальчик замер, застигнутый врасплох. Макак оставался позади, напряжённый, готовый вступить в бой, если понадобится. Молодой Укун же только засмеялся звонко, высоким, резвым голосом и похлопал рядом с собой. Приглашал сесть. МК оглянулся неуверенно на тень, но всё же опустился аккуратно подле Царя. Рыжий хвост беззаботно гулял за спиной, и сам его хозяин выглядел поразительно довольным. МК успел подумать, что никогда не видел своего наставника таким лёгким, таким... счастливым. Стало немного больно. Хотелось узнать, что могло так сильно его обрадовать. Мог ли МК сделать наставника столь же счастливым в настоящем? "Что тебя беспокоит, дитя?" Вопрос заставил мальчишку едва не подскочить. "Ничего такого," - спешно ответил он. - "Просто... Вы такой радостный, Ваше величество." "Ваше величество?" - переспросил Укун и взмахнул небрежно рукой. - "Неужто от Лю'эра нахватался? Забудь это глупое обращение, я не величество, я ваш отец." У МК на сердце невольно потеплело. Молодой Царь Обезьян всегда казался ему далёким, даже пугающим, если быть честным. Зная все его проступки, его жестокие деяния, он представлялся диким, самовлюблённым и беспринципным. Вероятно, так оно и было, но это воспоминание явно приняло МК за одного из своих подданных. А с ними Сунь Укун никогда не был холоден. Им рядом с Царем всегда было безопаснее, нежели где-либо ещё в этом мире. От этого легче дышать. Спокойнее, почти как если бы его учитель сейчас сидел рядом такой, каким МК его знает в настоящем - обнадеживающим, заботливым, искренне желающим защитить. Что бы ни случилось, когда наставник был рядом, МК чувствовал себя в безопасности, ему было на кого опереться и быть уверенным, что камень под руками не сломается, всё выдержит. "А почему я радостный?" - продолжало солнечно улыбаться воспоминание, и мальчик не мог не улыбаться в ответ. - "Я стал бессмертным, дитя! Теперь мой план точно сработает!" "План?" МК снова быстро глянул на Макака, но тот и сам, похоже, удивился не меньше. "Не знаю почему," - отвечал Укун, заговорщески придвигаясь к ученику, - "но хочу тебе рассказать. Только никому ни слова!" Мальчик послушно закивал, на что мудрец снова улыбнулся. "Знаешь, что самое страшное в мире?" - спросил в свою очередь Царь, золотыми глазами, ещё не сожженными в печи, предвкушающе вглядываясь в черные. "Смерть?" - неуверенно ответил МК. "А вот и нет!" - Укун радостно воскликнул, довольный, что собеседник не угадал. - "Самое страшное - это смерть в одиночестве!" МК пораженно замолчал, пока мудрец бросился в объяснения: "Я долго думал об этом, и ты только представь, как это должно быть ужасно, когда тебя покидает жизнь, а рядом нет никого, чтобы даже взять тебя за руку. Разве не жутко? Не хуже всего? Ну так вот!" - гордо вскинулся мудрец. - "Раз я теперь бессмертный, то могу жить, и жить, и жить до тех пор, пока все дорогие мне существа не погибнут. И я буду с вами, держать каждого за руку, чтобы никто не был больше один в самый страшный момент." Его широкая улыбка, такая довольная до неприличия, кольнула что-то внутри. МК спросил тихо: "Разве тогда ты сам не останешься один?" Сунь Укун взглянул на него спокойно, нисколько не задетый вопросом. "Ну и что? Я же Царь, я должен заботиться о вас. Когда останусь один, тогда и буду плакать, а пока - живите и радуйтесь, и я буду радоваться с вами." Он потрепал ребёнка по голове своей теплой, уже отвердевшей от мозолей ладонью. МК заставил себя проглотить ком в горле. Только сидел, опустив голову, подставляясь под добрые прикосновения.

***

Больше подобных воспоминаний не было. Двое странников вновь были невидимы, с ними никто не заговаривал. Макак молчал, никак не хотел комментировать произошедшее, только периодически сжимал и разжимал правую руку, словно пытался уловить в ней смутное чувство, давно забытое и стёртое, но почему-то очень важное. После ссоры прошлых Сунь Укуна и Лю'эра, в лёгких осела неприятная горькая сажа, но следующее воспоминание сделало только хуже. Непонятно было, сколько осталось Царю провести в заточении под горой, но, судя по его виду, точно прошло уже несколько сотен лет. Ведь Укун выглядел плохо. Очень плохо. Осунувшееся бледное лицо, почти полностью скрытое отросшей шерстью, грязной настолько, что не видно привычного медного цвета, с проросшими в ней мхами и травами. Пальцы свободной руки стёрты до костей, на камне под ними следы когтей и засохшей крови. На самом деле, крови было много. Темно-бордовое, почти чёрное пятно цвело на камне прямо под головой пленника, тянулось от запачканного подбородка и до самой земли. МК слышал, что в то время Великого мудреца кормили железными пилюлями и поили расплавленной медью. В некоторых версиях книги этого не было, но, вероятно, Будда действительно приказал мучить обезьяну подобным образом. Какого это, интересно? Сжигало ли это его желудок раз за разом, пока Царь не мог даже биться в агонии, скованный всем своим телом? МК не хочет об этом думать. Как не хочет думать, что, возможно, это было заслуженно. На удивление, у пленённого Царя в этом воспоминании появился гость. То был не дух гор, обязанный охранять его, кормить и поить железом, не была это бодисатва Гуаньинь и, определённо, то был не Трипитака. Перед тюрьмой стоял маленький мальчик. Человек, сразу видно, в простой одежде, с руками, сжимающими платок и глазами, полными интереса, рассматривающими необычное явление. "Кто вы, господин?" - спрашивает детский голос. Мудрец долго не отвечает, даже не двигается, и ребенок решается представиться первым: "Меня зовут Чэн-энь, мой отец охотник, мы живём всей семьёй неподалеку. Он рассказывал, что под горой заперт злой демон. Это вы?" Царь вновь не отвечает долго, но хриплый голос, едва узнаваемый, всё же раздается эхом в пустой пещере. "Это я." Мальчик удивляется, но не кажется напуганным. Он рассматривает животное с детским, чистым любопытством и даже обеспокоенно восклицает: "Господин Обезьянка, у вас кровь на лице!" Мудрец криво улыбается, говорит без злобы, почти как с собственным ребёнком: "Не волнуйся, дитя. Я не могу умереть." "Вам не больно?" "Мне... не страшно." Кажется, что Царь Обезьян отвечает невпопад, но скоро МК понимает - он не желает говорить о боли, потому что ему в самом деле больно. Так больно, как никогда не было, и так долго это длится, что сил нет больше. Врать ребёнку не хочется. Остаётся говорить другое. Безопасное. Ведь ему действительно более нечего бояться. Самое страшное уже произошло. Мальчик этого не понимает, только склоняет голову в бок, как маленький щеночек, и, подумав немного, делает шаг ближе. С детской искренностью он подносит платочек к чужому лицу и пытается стереть застывшую корочкой кровь. У мудреца пальцы дрожат, перед ним, на самом деле, мясо, которого был лишён многие столетия, и желудок, едва заживший снова, наверняка скручивается от голода и жажды. Но он не двигается, не думает даже атаковать, укусить детские пальцы или хотя бы оскалить длинные клыки, только принимает чужую заботу. Путешественники не видят его лица, но когда мальчик с удивлением спрашивает: "Господин Обезьянка, вы плачете?" ...что-то ломается снова. МК шмыгает, перед глазами учитель, что словно каменная статуя никогда не показывал слабости, был стойким и надёжным. Несломимым. Тот, что заточён сейчас, совсем не такой. Он тяжело дышит, медленно, но верно отдаваясь истерике. Он шепчет разбито "не думал, что буду так скучать по чужим прикосновениям" и "мне так плохо, я не могу больше, прошу, простите". Гордый Царь Обезьян поверженно молит о спасении, пока обеспокоенный ребенок вытирает не только кровь, но и слезы. И говорит просто: "Вы не выглядите злым. Уверен, если вы извинитесь, вас выпустят." МК плачет вместе с Укуном.

***

Воспоминания продолжают сменять друг друга, некоторые мелькают как вспышки, другие тянутся как патока. В какой-то момент они оказываются в лесу, глубокой ночью, когда не слышно даже птиц. Трипитака спит мирно под деревом в своих монашеских одеяниях, его грудь вздымается мерно, лицо молодо, ещё не тронуто тяготами дальнего пути. Они в самом начале путешествия. Поблизости не видно ни Чжу Ба-цзе, ни Ша-сэна, только белоснежная лошадь привязана неподалеку, да Царь Обезьян стоит рядом. Нависает над учителем. Вынимает из уха посох и поднимает над его головой. У МК замирает дыхание, он невольно дёргается, хочет помочь, но Макак его удерживает на месте. Это лишь воспоминание, они ничего не изменят в любом случае, хотя вид Сунь Укуна, грозящего размозжить Танскому ублюдку голову, всё же будоражит тень. Ему стоило совершить тот удар. Но Царь не двигается. Он огненными глазами впивается в человеческое одухотворённое лицо, и не двигается. Это очень просто, на самом деле. Трипитака не сможет прочитать заклинание "сжатия обруча" во сне, он не сможет защититься. Остаётся лишь разжать пальцы и позволить посоху упасть, чтобы больше не испытывать боли. Но он не двигается. Ночь невыносимо тихая, словно мертвая, давит на нервы, натягивает их как струны, пока не лопнут. МК боится дышать, замирает на месте, не сводя взгляда с гротескной сцены, и оборванно выдыхает, когда Мудрец убирает оружие. Он тихо рычит себе под нос и раздосадованно уходит подальше. Гуляет под луной, задумчивый и раздраженный, встряхивающий руки, в попытке сбросить напряжение. Он резко оборачивается, когда в ночной тиши звучит спокойный голос: "Почему?" У дерева стоит Ао-ле в своей человеческой форме. Белые волосы и одежды почти светятся в темноте, и хочется спросить, неужели может быть этот молодой дракон чудовищем, достойным казни? МК смотрит на него во все глаза. Предок Мей, о котором она все уши прожужжала, наконец перед ним. Совсем не такой, каким его представляли - с мягкой улыбкой и добрыми глазами. "Почему не убил его?" - спрашивает он снова, совсем без осуждения, скорее из искреннего любопытства. Укун смотрит на него хмуро, но, кажется, совсем не злобно. Меж ними не было нерешённых ссор, никакой плохой крови, так что Великий мудрец решил ответить. "Он освободил меня." "О? Ты про гору? Что, теперь ты будешь верен ему до смерти?" - Ао-ле глуповато улыбнулся, взмахивая длинными рукавами. - "Даже если он будет мучить тебя?" Вопросы попадали в точку, но дракон ведёт себя, словно задаёт их случайно. Он не из тех, кто действует напрямик, да и едва ли он что-либо будет делать, пока ситуация не станет критической. МК, кажется, как и Сунь Укун, гадает, стал бы дракон спасать монаха, если бы Царь Обезьян не остановился сам? "Я могу ходить," - отвечает всё же мудрец медленно, вдумчиво. - "Могу разговаривать с кем-то, кроме самого себя, могу сорвать плод с ветки и съесть. Это уже много больше, чем было до него. Если мне нужно будет потерпеть боль какое-то время, то я согласен. Всё равно не помру." Ао-ле улыбается на это немного снисходительно, но, если честно, то не ему судить, самого от казни спасли. Так что он лишь смеётся тихо, ложится на бок прямо на траву, подпирая голову рукой, и говорит всё так же легко и беззаботно, как о погоде: "Знаешь, я действительно не думаю, что тебе стоит убивать людей." Великий мудрец фырчит недовольно, медлит немного, но всё же плюхается на землю, прямо где стоял, скрещивая ноги и пачкая львиную шкуру, повязанную на поясе. "Я убиваю только плохих, так где я не прав? Не понимаю. Люди и боги постоянно убивают плохих демонов и становятся героями. В чем разница? Почему жизни худших из людей дороже жизней худших из демонов?" Его голос сочится глухой обидой, и Ао-ле действительно задумывается над чужими словами. Дракон поднимает глаза к темным ночным небесам и даёт себе время на ответ. "Может и не лучше," - соглашается он в итоге. - "Но мы теперь монахи, мы встали на Истинный путь. Может быть, если мы сможем стать лучше, то и люди, и демоны вокруг нас тоже станут?" Царь Обезьян грубо прыскает, смотрит и говорит с явным превосходством и пренебрежением. "Знаешь, тебе стоит оставаться лошадью, тогда ты хотя бы не несёшь чушь." Ао-ле улыбается ему тихо, совсем не задетый. Почти соглашается с этим. Но всё равно воодушевленно продолжает: "Представь только: если даже такой, как ты станет свят, это будет значить, что у мира есть надежда." Ухмылка медленно спадает с лица, и Укун отворачивается, не желает больше говорить об этом. Не волнует его эта Истина, не заботит и искупление собственных грехов. Он здесь только из-за благодарности за спасение, да проклятого обруча, что его не отпустит в любом случае. В его сердце нет желания заботиться об этом человеческом, плаксивом ребёнке в золотых халатах, и уж тем более нет смысла ему сближаться с кем-либо ещё. У него уже были братья. И все как один отвернулись от него, стоило проиграть Нефритовому Императору и не оправдать их ожиданий. Он не собирается попадать в один и тот же капкан дважды. Хватит с него. Как только они доставят священные писания, он вернётся домой к своим детям, свободный и никому ничем не обязанный, и тогда уж они заживут. А пока... Ао-ле смотрет на сгорбленную обезьянью спину, словно знает что-то, словно верит в чудеса и в то, что они делают, хотя, по правде говоря, ему всё это тоже совсем не сдалось. Но он всё улыбается, умиротворенно и добродушно. "И всё же, ты так его и не убил."

***

Ещё одно воспоминание встретило их ночью. Темнота покрывала трёх участников события и одно бездвижно лежащее у их ног тело. Последний был одет дорого, в красные промокшие халаты; золотые украшения блестели в лунном свете, но бледное, совершенно бескровное лицо выдавало в нём покойника. МК отшатнулся, когда осознал это. По коже пробежались мурашки, утопленников видеть ему ещё не приходилось, да и желанием он не горел. Макак поддержал мальчика, положив ладонь на чужую спину. Демон - естественно - был привычен к подобным картинам. Мир, каким он был раньше, до его смерти, намного более мрачный, опасный, жестокий, современные дети не знали такой жизни, да и, в самом деле, к лучшему. Познавать такой мир им совсем не нужно. Они находились во внутреннем дворе храма. Над телом склонился Танский монах, он горько плакал и сочувствовал погибшему. Рядом с ним стоял Чжу Ба-цзе, с мерзкой ухмылкой взиравший на застывшего Сунь Укуна, на лице которого удивление смешивалось с чистейшей яростью. Что-то было явно не так. Напряжение сквозило в воздухе. "Учитель, не верьте этой свинье!" - воскликнул свирепо Царь Обезьян. Он обвиняюще указывал на самодовольного оборотня. - "Я не имею сил воскресить императора! Как бы я смог?" "Старший брат," - спешил переговорить его свин, - "разве не ты говорил мне, что можешь вернуть его к живым? Для того я и нёс тело на своей спине от самого колодца во дворце и до храма!" "Лжёшь!" - взъярился пуще Царь, оскорбленный несправедливостью. - "Не говорил я подобного! Нам нужно было тело, чтобы доказать, что на троне всё это время сидел волшебник, а не настоящий император! А ты - жалкая тварь, - не хотел и пальцем пошевелить для помощи, только и делал, что жаловался, да отлынивал!" "Учитель!" - обратился Чжу Ба-цзе к Трипитаке. - "Эта обезьяна снова пытается обдурить вас! Он просто не хочет сделать доброе дело! Вы же сами говорили: "Спасение жизни человека дороже построения Будде целого храма"!" Монах на этих словах утер слезы, вовлеченный теперь в спор. Он поднял глаза на Чжу Ба-цзе, состроившего невинно обеспокоенное лицо, после на мертвое тело человека, что совсем недавно во сне молил его о помощи, и, наконец, посмотрел на едва не рычащего от злости Царя Обезьян. Взгляд Трипитаки посуровел. "Ты правда можешь его воскресить?" "Разумеется нет, учитель! Я не бог, у меня нет на это права!" "Снова лжёшь!" - вставил своё слово свин. - "Не у тебя ли куча знакомых на небесах? Всё ты можешь!" Сунь Укун явно собирался что-то сказать на это, но абсолютно замер, стоило монаху перед ним сложить руки в молитве. Трипитака хмурился недовольно. Он верил. Разумеется, он как всегда верил не Царю. Макак напрягся всем телом рядом с МК, он знал, что следует за этим. Трипитака зашептал псалмы. И Сунь Укун, хватаясь за голову, упал пред ним на колени. Крик боли пронзил ночную тишину, спугнул птиц с ближайших деревьев. МК вздрогнул крупно, с ужасом смотря на своего учителя, беспомощно сжавшегося на земле, кричащего, воющего от страданий. Его голос срывался, хрипел, пока монах, зажмурив глаза, отрешился от мира и читал заклинание. Чжу Ба-цзе выглядел до омерзения довольно, он проучил Великого мудреца, заставил того валяться в грязи, словно и не Царь он, а раб какой. Его улыбка пугала МК даже больше происходящего. "Я сделаю!" - кричал отчаянно Укун, только бы остановить боль. - "Учитель, прошу, я воскрешу его!" "Как же ты это сделаешь?" - Прервал чтение Трипитака. "Я-я спущусь в мир мертвых и попрошу Янь-Вана отдать душу императора. Он воскреснет," - дрожащим голосом, судорожно отвечала обезьяна, не в силах подняться на ноги. Монах смягчился, его устроил подобный ответ, но Чжу Ба-цзе не хотел отпускать старшего брата так легко. "Он снова врёт, учитель!" - Макак не мог не зарычать на эти визги. - "Он бахвалялся, что может сделать это здесь, не спускаясь в Диюй!" Танский монах славился своей доверчивостью. При этом, странным образом, речи оборотня для него всегда весили намного больше чьих-либо ещё. Потому человек набрал в лёгкие воздуха и зашептал вновь. Сунь Укун снова закричал. Голос его готов был скоро предать хозяина. "Зачем он так?" - МК в неверии не мог оторвать взгляд от знакомого, родного лица. Всю его жизнь этот образ был связан с семейным теплом и сказками на ночь. Его отец, тот, кто утешал его, когда мальчик плакал, кто бросался спасать его, не взирая на опасности. Этот демон был его самым близким существом на свете, и сейчас... Эта мерзкая ухмылка, жестокая ложь, сочащаяся изо рта... это не имело никакого смысла. "Это не твой отец." МК вдохнул судорожно, заставил себя слушать не душераздирающие нескончаемые крики, а холодный, но твердый голос тени. "Сколько бы я ни ненавидел пилигримов, Тэнг и Пигси совсем на них не похожи. Не сомневайся в своих друзьях." "Н-но... они их перерождения," - неуверенно спорит мальчик. - "Разве это не значит... Что это одни и те же люди?" Макак вздохнул. Всё его естество противилось оправдыванию чертовой свиньи, но чувства ребенка важнее его собственных. "Можешь представить, что Пигси лгал бы так, только чтобы причинить боль насолившему ему человеку?" "Нет," - МК произнес даже быстрее, чем осознал. "Это и есть твой ответ." Мальчик удивлённо раскрыл глаза. Он задумался, вдохнул, собрал свои чувства в кулак и смело поднял взгляд на прошлые воплощения его семьи, что сейчас пытали его учителя. Отвратительно и, самое обидное, совсем несправедливо. Они явно использовали обруч, обязанный сдерживать зло в Укуне, совсем не в тех случаях. МК выдохнул. Он не будет сомневаться в своих близких, какое бы прошлое у них ни было. И всё же... Макак стоял на месте, словно прикованный к земле. Что-то в его взгляде на Укуна выдавало желание подойти, забрать его от них, защитить. Воин пытался сделать это и в прошлом. Вышло не очень, откровенно говоря. Отчасти поэтому он больше не старался. Хотел, - слушать его крики было особенно невыносимо, - даже тело инстинктивно тянуло вперёд, словно даже смерть не могла выбить из него преданность и заботу. Но в противовес его назад тянули холод Диюя и собственные кровоточащие раны. Они не позволяли забыться; сколько раз уже они не давали ему утонуть в солнечном тепле, что вновь было рядом. Макак часто был на грани, но сейчас его словно раздирали пополам. Будь проклят монах со своей любимой ручной свинкой. Что бы там ни было, тень никогда не будет сожалеть о том, что сотворил с ним. На самом деле, ему стоило убить Трипитаку, когда был шанс. И пусть Укун не простил бы. Он и сейчас-то его не принимает. Потерянный в своих мыслях, демон поздно заметил, что мальчик подошёл к воспоминанию совсем близко. Он опустился рядом с Царем Обезьян, что всё сжимал руками голову и клялся найти пилюлю бессмертия на небесах и вернуть императора к жизни. Мальчик смотрел на своего учителя вблизи, на то, как кровь стекала с его лба, как в глазах стояла влага. А потом обнял. Свернувшийся от боли мудрец даже в его руках казался маленьким. Но и таким, его нельзя было никак успокоить, заставить почувствовать неуместное присутствие. МК чувствовал, что обнимает каменную статую. Она не обращала на живое существо ни доли внимания, обязанная показать только то, что ей мастером наказано. Статую не изменить, она такая, какая есть. И чувств за ней нет никаких, потому что все чувства остались в настоящем прошлом, не в этом, нарисованном чернилами, пусть даже столь искусно. МК знал, что так будет. Знал, что ничего не изменить, но руки продолжали сжимать неподдающееся тело. Макак стоял всё так же в стороне. Он хотел бы знать, нуждался ли тогда его Царь только лишь в такой немудренной поддержке? Может, люди были в чем-то мудрее демонов.

***

Как только Макак увидел самого себя, стоящего перед Сунь Укуном с оскаленными клыками, он знал, чем всё кончится. Тень ненавидел этот день. Он преследовал его в кошмарах, тревожил сознание, засев на подкорке. Он всё испортил. Всё разрушил. Демон притянул ребёнка ближе к себе, не смея отвести взгляда от них. Было что-то безумное в непреодолимом желании забыть произошедшее навсегда, и пережить его вновь, но так, как сделал это однажды мудрец. "Укун, прекрати это. К чему тебе этот мерзкий человечишка? Возвращайся со мной! Нам давно пора домой." - Последней попыткой убеждало его воспоминание. "Домой..." - в ответ лишь усмехнулись мрачно. - "Не ты ли отрекся от нашего дома пятьсот лет назад?" Обвинение кольнуло глубоко и болезненно, прямо как в первый раз. Оба Макака скривились. Прошлый собирался сказать что-то, объясниться, но ему не позволили. Стоило догадаться, конечно, Царь Обезьян никому не прощает страданий своих детей. Даже собственному воину. "Мне всё равно," - отрезал тот. - "Ты принес достаточно бед моему учителю и моим братьям, я не могу больше смотреть на это со стороны. Уходи, иначе я не пожалею тебя." Сунь Укун стоял на своём твердо, неумолимо, сразу видно - уже принял решение. Сейчас Макак с горечью гадал, зачем же прошлый он так отчаянно пытался его переубедить? Знал же сам, какой упертый его Царь. Знал же, что никогда не смог бы достучаться, переломить. Ещё хуже то, что он в самом деле знает причину, знает, почему так поступил. И что сделал бы это снова, предоставь ему кто шанс. "Братья? Учитель?" - рычал почти неверяще тень, в его словах сквозили нервные смешки. - "Ты не серьезно. Ты что же, наслаждаешься этим?!" Рука Макака у МК на плече сжалась неосознанно. Он помнил, какую мерзость произнесет, и не сказать, что он гордился этим. Мальчик бросил на него тревожный взгляд, но не мог ничем помочь. Хотелось понять, наконец, что меж ними произошло, даже если сам он и останется бессильным исправить что-либо. Прошлый Макак усмехнулся. Хотел сделать это насмешливо, но получилось криво, злобно, преданно. "Нравится, да?" - шипел он с ненавистью. - "Нравится бегать у Небес на поводу? Преклоняться жалкому человеку, терпеть его понукания, стелиться перед ним как верная псина?!" Хмурое лицо Великого мудреца дрогнуло в отвращении. Пальцы его заметно побелели, сжимаясь вокруг посоха. "Ты не поймёшь этого, даже если я объясню." - Только и сказал он в ответ. Пренебрежительно, с едва заметной жалостью. Как если бы прозревшего просили описать мир слепцу. - "Я следую пути Истины. Мы почти достигли цели, и я не позволю тебе всё испортить." Сунь Укун угрожающе поднял посох и грузно ударил им о землю. Почва под ногами задрожала, но и этого недостаточно было, чтобы заглушить обиду в душе демона. Тень зарычала гортанно, призывая своё оружие, до хруста вцепляясь в него пальцами. "Я пришел сюда за своим Царем," - выплюнул Макак. - "Но теперь я вижу, что он мертв. Мой Царь ни за что не склонился бы перед этими мерзкими тварями, он не позволил бы с собой так обращаться!" "Уходи," - в последний раз предупреждал мудрец. Его тон был непоколебим и бездушен, но теперь, когда Макак мог смотреть на него со стороны, не затуманенным бурей собственных чувств взглядом... Укун был на грани. Желваки ходили под кожей в напряжении, и в золотых зрачках плескались те же обида и горечь, что тогда переполняли самого Лю'эра. Желал ли Великий мудрец той битвы? Макак всегда считал, что ему было просто плевать. Добравшись до священных высот, Укун смотрел на остальных свысока, как на недостойных, незначительных. Макак убеждал себя в этом столетиями. "Уходи, я приказываю в последний раз." Тогда почему он так настойчиво гнал его? Почему так хотел избежать столкновения? Почему Укун смотрел на него таким взглядом? "Я не подчиняюсь небесным шавкам." Ответ тени, тяжёлый и резкий, словно оборвал последнюю сдерживающую их нить. Оба, сцепив зубы, бросились в атаку. В их ситуации, никто не мог отступить, никто не мог остановиться, никто не мог предать свои идеалы, мировоззрение, цели, желания. Макак удивляется, как же незаметно и резко они стали такими разными. Как их пути разошлись, как они оказались по разные стороны. Они должны были быть вместе всегда, они обещали это друг другу. Но герой нашел свою судьбу в святости, в Истинности и почтении, и в этом новом мире не было места демону из прошлой его порочной жизни. Да и тот демон не желал быть в новом мире, путь изменений был не для него. Так и разошлись воин и герой. Так и расстались демон и Будда. Так и потеряли друг друга Макак и Укун. Бой был жестоким. МК смотрел на него с широко раскрытыми глазами, в них плескались страх и печаль. Видя, какими они были в ранних воспоминаниях, не скорбеть нельзя было, но жизнь была сложной, иногда слишком несправедливой. Трипитака ранил Укуна. Макак не мог этого простить. Макак ранил Трипитаку. Укун не мог этого простить. В их разладе было много всего: много чувств, много причин, много недосказанностей. Это не могло быть изменено. Но... Это не значит, что больно не будет. "Не заставляй меня это делать!" Крик Царя Обезьян громом разорвал небо. В нём смешались и ярость, и боль, и отчаяние. Макак закрыл ребёнку глаза. Не стоит этого видеть. МК не противился, только обнял демона, пряча лицо у него в плече и, наверное, немного утешая. Тень устало обхватил рукой его плечи. На глазах его собственное тело тяжело упало на землю, окрапляя её кровью. Наступила тишина, бездействие. Царь Обезьян медленно спустился с небес, остановился рядом. С его руки, непривычно подрагивающей, стекали алые капли. "Ты... умер?" - тихо спрашивает мальчик. Макак, честно, не знает, как ответить. Осталось лишь пару секунд, он помнит эти мгновения агонии, размытые, туманные, поистине ужасающие. Тень только прижимает ребёнка сильнее, МК принимает этот ответ и снова замолкает. А он смотрит. Смотрит на Царя, что застыл перед телом. Смотрит на его напряжённые плечи, поджатые губы. Смотрит, как эти плечи тяжело падают, как тихо мудрец садится рядом. Как медлит, как содрагается всем естеством. Как нежно берет своего воина за руку. И остаётся так. Даже когда чужое дыхание обрывается. Как и обещал. Макак сжимает свою руку, снова чувствуя фантомное тепло. Теперь знает, что это значит.

***

На Горе цветов и плодов было светло, тепло и душераздирающе мирно. Зелень украшала равнины, склоны гор, на деревьях зрели сливы, финики и, разумеется, персики. Лёгкий ветерок подхватывал лепестки всевозможных цветов, наполняя пространство красками. На удивление, было довольно тихо. Солнце грело, на небесах ни облака, Макак знает, что в такие дни обезьянки любят нежиться на траве, купаться в лучах светила и ничего не делать. Он когда-то и сам так делал. Они это делали. Тень был прав. Они нашли воспоминание Укуна лежащим на освещенной полянке в окружении своих подданных. Маленькие обезьянки - более не разговаривающие на человеческом и не носящие брони, - развалились кто где мог. Одни вытянулись, подставляя животы под тепло, другие свернулись клубочком, грея спину, и сопели. Некоторые разлеглись прямо поверх друг друга, несколько облепили своего Царя, нежились на нем как на большом нагретом камне. Сам Великий мудрец немного выбивался из умиротворённой картины. В полном своём боевом облачении, в золотых доспехах и со свежими ссадинами, он устало закрыл глаза, явно пытался успокоить свои сердце и душу. На голове ни следа от обруча, но и посоха с ним более нет - МК сам не уверен, как мог понять это. Путешественники догадываются, что Укун только что вернулся с битвы, где запечатал своего старого побратима - Короля демонов Быков - под горой, прямо как когда-то сделали с ним самим. Укун морщится болезненно, хотя раны его слишком поверхностны, чтобы причинять неудобства, и поворачивается на бок. Он подтягивает ноги к груди, руками обнимает нескольких фыркнувших обезьянок, прячет лицо в их светлой шерсти. Хвост его тоже обвивает детей, старается обнять как можно больше из них, прижать к себе, словно кто-нибудь сейчас же их заберёт. Его подданные, кажется, чувствуют беспокойство Царя, они суетятся, подскакивают к нему, сами хватаются за него, прыгают на плечо, залезают под руки. Укун принимает каждого, приветствует любяще. Он безмолвно одаряет каждого долей своего внимания, и затихает совсем, когда все устраиваются. Царь скорбит. Это видно. По его надломленным бровям, по сморщенному плоскому носу, по одиночеству, которое он так старается прогнать. Оплакивает очередную свою потерю. Ещё одного брата, которого обязан был лично судить, лично наказать. МК представлял их битву ярко, в его фантазиях Царь Обезьян играюче, с улыбкой на губах побеждал Царя Быков, но, вероятно, это лишь очередное заблуждение. Не удивительно, на самом деле. Сложно представить, что после всего, Укун так легко бы простился с последним своим братом. "Всё хорошо, я здесь," - шепчет неожиданно Великий мудрец, обращаясь то ли к обезьянкам, то ли к самому себе. - "Я никуда больше не уйду. Мои дети... Я буду защищать вас всегда." Его объятия крепчают, он словно укрывает их собой, чтобы никто не навредил, чтобы любой удар достался ему, а не беззащитным малышам. В этом нет смысла. Никто не нападает. Никого здесь нет. Но что было бы с Горой, если бы Царь Быков разбушевался? Если бы его не остановили? Сколько земель он хотел захватить? Скольких поработить? МК неожиданно осознает, как страшно это, переживать за стольких своих детей. Сам видел, как малыши утопают в чернилах, сам чувствовал, как сердце разрывается. Они сейчас в порядке, сидят всё так же на Макаке, словно их к нему приплавили, и только обеспокоенно щебечут, видя себя в объятиях расстроенного Царя. МК не может себе представить, чтобы они погибли. Не может, но знает, что раньше их было намного больше. И теперь яснее видит, почему, если на то не было особой необходимости, его учитель не покидал Горы цветов и плодов. Пока мир не в смертельной опасности, Сунь Укун не оставит своих детей снова. МК понимает. Он наконец-то понимает его.

***

Когда они находят Царя Обезьян, он сидит у обрыва, смотрит на разрушенное небо. Здесь темно, мрачно, в этом окружении он выглядит блекло, измотанно, словно потухший уголёк, зашедшее солнце. Укун оборачивается к ним, улыбается слабо, его глаза больше не блестят, они мутные и ужасно уставшие. Царь выглядит старым и как никогда уязвимым. Больно знать, что под всеми его сияющими улыбками прячется такое лицо. МК садится рядом, порывисто обнимает наконец живого, настоящего Царя, чувствует, как тот отвечает на объятия. Тихо разговаривает с ним, слушает непривычно слабый голос. Макак долго не решается подойти, топчется на месте. Сжимает снова и снова руку. Но что смеяться? Он никогда не мог бросить своего Царя. Укун искренне удивляется, когда тень приближается, опускается рядом. Берёт его молча за руку. Мудрец обращает на него взгляд, и в нем наконец-то играют искры. Тяжесть, хоть отчасти, покидает его, он выдыхает. Сжимает чужую руку в ответ и улыбается облегчённей. Тень улыбается ему несмело в ответ.