Зеркало боли.

Классы наполнялись шумом, как муравейники, оживающие по утрам. Школьные коридоры были полны студентов, и, казалось, в этом многообразии лиц Рин был единственным, кто выделялся. Он шел с лёгкой улыбкой, будто сам был воплощением веселья, притягивающей взгляды девушек, и все знали: этот парень был идеалом. Высокий, с темными зелеными волосами, которые были слегка въерошены, что бы подчеркнуть его дерзкий и немного недоступный образ. Своими строгими чертами лица, Рин был солнцем, вокруг которого вращались сердца. Исаги сидел у окна, поглощенный своими мыслями и учебой. Слегка потрепанная одежда, неровный уголок рта, изогнутый в угрожающей иронии, и усталые глаза, которые в последние недели становились всё более тусклыми. Он никогда не был в центре внимания, скорее в его мире царила тень. Тень, которую Рин раз за разом превращал в бурю. — Эй, Исаги! — крикнул кто-то сзади. Это был его одноклассник, не самый доброжелательный парень, с которого всегда начинались неприятности. Исаги вздрогнул, и, подняв взгляд, увидел Рина, стоящего рядом, с лёгкой ухмылкой на лице. В руках у него была записка — одна из тех, что всегда ходила по школе, полная слухов и сплетен. — Ты снова прячешься, Исаги? Или ты боишься, что кто-то заметит, как ты пытаешься быть частью этого мира? — произнёс Рин, его голос был спокойным, даже холодным. Но в его глазах была та самая игра, которая могла довести до белого каления. Словно из ниоткуда, смех одноклассников разлетелся по комнате, пробивая уши Исаги как ножи. Он стиснул руки, чувствуя, как в груди поднимается жара. Но он не мог ответить, не мог защищаться. Ему не хватало слов, которые смогли бы дать отпор, когда Рин был рядом. Учительница, заметив происходящее, повернулась к ним с сердитым лицом. — Исаги, это опять ты? Сколько раз я просила тебя не создавать хаос на уроках! Выходи за дверь, пока не затеял что-то ещё более серьёзное! Исаги не мог поверить. Глаза были полны слёз, но они обжигали его так, как будто он был готов их вылить прямо на себя. Он поднялся, дрожа всем телом, и, едва сдерживая всхлипы, выбежал из класса. Тишина коридора была пугающей и в то же время обманчивой. Он не мог понять, почему Рин, который был для него смыслом, не только не заметил его боли, но и продолжал его мучать. Всё сдавливалось в груди, будто бы кто-то сжал его лёгкие. Он подошел к окну и взглянул на школьный двор, где играли дети и смеялись. В её сердце было только одно чувство — боль. Боль от того, что она была видна всем, кроме того, кто, казалось, был единственным, кто ему был нужен. В этот момент, стоя в пустом коридоре, он понял: его любовь была болезнью, от которой он не мог вырваться. И, возможно, так будет всегда. ... Звонок, прозвучавший в классе, наполнил коридор звуками, к которым Исаги был уже привык. Шум шагов, громкие голоса, смех одноклассников — всё это сливалось в одну неразборчивую массу, проходя мимо него. Он сидел на краю коридора, прислонившись к стене, его лицо было размыто слезами, а глаза устремлены в пол. В тот момент он чувствовал себя таким уязвимым, таким сломленным, что не заметил, как рядом остановился Рин. — Ну что, плачешь? — Рин стоял перед ним, его голос был полон насмешки. Он смотрел на Исаги, как хищник, оценивший свою жертву. Зелёные волосы Рина, словно молнии, сверкали в тусклом свете, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём промелькнула тень чего-то ещё — чего-то, что Исаги не мог разгадать. Исаги пытался спрятать свои эмоции, отвести взгляд, но Рин быстро подал шаг вперёд, блокируя его взгляд. Он приподнял подбородок Исаги пальцем, заставляя его встретиться с холодом его глаз. — Ты ведь знаешь, что мне нравится видеть тебя таким, — прошептал Рин, его голос был низким и напряжённым. Он почувствовал, как сердце Исаги забилось быстрее, а слёзы, как будто, ещё больше заполнили глаза. — Почему? — вырвалось у Исаги, его голос едва был слышен, но в нём была вся боль, которую он прятал так долго. Рин улыбнулся, но это была не добрая улыбка. Это была улыбка, в которой скрывалась игра, и он, словно испытывая Исаги, наклонился ближе, его дыхание было горячим у самого уха Исаги. — Потому что это единственное, что заставляет меня чувствовать, — прошептал он, и, не дождавшись ответа, развернулся и ушёл, оставляя Исаги с глухой, невыразимой болью в груди. Исаги остался сидеть на холодном полу, его тело будто потеряло всякую силу. Он не мог поверить в то, что только что произошло — слова Рина, его прикосновение, взгляд, полный противоречивых чувств. Грудь Исаги сжалась, и он почувствовал, как его дыхание становится тяжёлым, как будто его выжимают изнутри. Он провел рукой по лицу, вытирая слёзы, стараясь вернуть себе контроль, но это было бесполезно. Рин, с его холодом и тенью боли, оставил его в состоянии, когда каждая клетка в теле отзывалась на его присутствие. Он с трудом поднялся на ноги, пряча своё смущение и страх за маской отчуждения. Оставив коридор, он направился в сторону туалета, чтобы хоть немного скрыться от взглядов, чтобы унять бурю, разрывающую его изнутри. Там, среди зеркал и неяркого света, Исаги взглянул на своё отражение — глаза красные, волосы растрёпанные. Взгляд был пустым, и в нём ещё горела та же боль, что и до этого. — Почему? — шёпотом повторил он, глядя на своё отражение, как будто ожидая, что оно ответит. Внезапно, без предупреждения, он поддался импульсу. Силы отчаяния захлестнули его, и, не думая ни о чём, Исаги взял мел, который лежал на краю раковины, и нацарапал на зеркале слово: "Почему?". Его руки дрожали, а когда он отступил назад, он увидел, как слёзы снова начали катиться по его щекам, оставляя полосы, которые, казалось, не могли быть стерты. Взгляд его упал на трещины в зеркале, отражающие его измученное лицо. Он не мог понять, что это значит — его страдания, его любовь, его ненависть к самому себе, всё смешивалось, сливаясь в одно чувство — бессилие. — Рин... — тихо произнёс он, и голос его дрожал. — Почему ты играешь со мной так, как если бы это был твой последний акт? Исаги сжался, чувствуя, как его сердце разрывается. На его губах мелькнула тень улыбки — горькой, полной боли. В этот момент он не мог не осознать, что даже когда он борется с собственными чувствами, Рин был тем, кто им управлял, и он был готов разорваться от боли, чтобы понять, что значил этот краткий момент, когда их судьбы пересеклись. ... Когда последний звонок ушёл в прошлое и ученики начали выходить из школы, коридоры наполнились шумом и весельем. Рин, как и всегда, был в центре внимания. Он шел с группой девушек, одноклассниц и даже учениц старших классов, которые не могли отвести взгляд от его идеальной улыбки и самоуверенной осанки. Ему не приходилось просить внимания — оно всегда было при нём, как тень, сопровождающая его повсюду. Но сегодня, в этот обычный вечер, его взгляд случайно пересекся с чем-то другим — с чем-то, что вызвало в нём странное, непривычное чувство. Исаги стоял у выхода из школы, его лицо было непроницаемо, но взгляд скрывал нечто большее, чем просто усталость. Он стоял, как всегда, в тени, стараясь не привлекать внимание. Но в этот раз Рин заметил его — маленькую фигуру, смутно выделяющуюся на фоне общего шума. — Простите, дамы, — произнёс Рин, его голос был безупречно вежливым, и он снова улыбнулся, как если бы это был просто жест. Он развернулся, оставив своих поклонниц с лёгким удивлением на лицах, и направился к Исаги. Исаги, почувствовав его приближение, инстинктивно начал пятиться, но перед ним уже оказался Рин, его взгляд был холодным и острым, как нож. Вокруг никого не было — только два силуэта, стоящие в сумерках после последнего урока. — Ты что, не можешь быть тише? — начал Рин, не давая Исаги слова вставить. Он не стал терять время на прелюдии, его рука стремительно потянула волосы Исаги, заставив его сдержать дыхание и прижаться к стене. Исаги дернулся, пытаясь вырваться, но Рин был силён. В его глазах сверкнула ярость, неведомая раньше, и когда Исаги отчаянно ответил, оттолкнув его и давая пощёчину, реакция Рина была мгновенной. — Ты не понимаешь, с кем ты имеешь дело, Исаги, — прорычал он, его голос был полон гнева и боли, скрытой в глубине. Его кулак ударил в лицо Исаги, оставляя след, который вскоре затуманится кровью. Силуэты уходящих учеников исчезли вдалеке, а в тишине, царившей на школьной территории, звуки удара эхом разнеслись по стенам.. ... Исаги шагнул в тёмный коридор, его ноги едва держали его, а сердце колотилось в груди, отдаваясь в ушах. С каждым шагом боль от удара становилась всё острее, и синяки, быстро проявляющиеся на его лице и руках, напоминали о том, что случилось на школьной территории. Он был истощен, и его душа, обожжённая отвращением и болью, искала место, где бы она могла укрыться. Когда он открыл дверь в свою комнату, его мать, почувствовав что-то неладное, уже стояла в прихожей. Её глаза расширились, когда она увидела его. Легкий крик вырвался у неё из груди, и она подбежала к нему, хватая его за плечи. — Кто это сделал?! Исаги, скажи, прошу! — её голос дрожал, полон страха и беспокойства. Исаги ничего не ответил. Он смотрел в пол, стараясь не встречаться с её глазами, и не мог найти силы сказать ей правду. Он был слишком уставшим, слишком сломленным, чтобы объяснить, что за этим стояло, почему его лицо выглядело так, словно он сам был виноват в своём страдании. Мать ещё раз попыталась взять его за руку, но он вырвался и захлопнул дверь, оставляя её в замешательстве и боли. За дверью раздались её громкие, отчаянные удары. — Исаги, открой! Пожалуйста, открой! Но он стоял с коленями, прижатыми к груди, и единственное, что он мог сделать, это заплакать. Он знал, что его не поймут, что он сам не понимал, как всё могло дойти до этого. В голове звучал голос Рина, его слова и взгляд, и он чувствовал, что даже если бы он захотел рассказать всё, никто бы не понял, почему он просто не мог сказать ничего в ответ. Сквозь слёзы, текущие по его щекам, Исаги вслушивался в звук ударов, которые его мать наносила в дверь. Каждый её стук был, словно нож, вонзающийся в его сердце, напоминая о том, как далеко он зашёл в своём молчании. Но слова не находили пути к его губам, не могли прорваться сквозь клубок боли, который крепко сжимал его грудь. Мама стояла снаружи, её голос уже стал хриплым от волнения. — Исаги, я не могу понять, что происходит. Пожалуйста, скажи мне, что с тобой. Ты мой сын. Мне нужно знать, что тебя тревожит. Исаги стиснул зубы, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. Он хотел крикнуть, чтобы она поняла, чтобы она знала, что это не просто случайный инцидент. Но каждое слово, каждое воспоминание о Рине, о его агрессии и о том, как его лицо наполнилось зловещей яростью, пронзало его до глубины души. Он чувствовал себя предателем, даже перед собственной матерью. Он не мог позволить себе, чтобы она увидела, как сильно его разорвал тот, кто должен был быть самым важным человеком в его жизни. Потом всё затихло, и он понял, что она ушла. Исаги обнял колени, ещё раз вслушиваясь в глухой, равномерный звук своего дыхания. Он словно замер, отделённый от всего, что происходило за пределами его комнаты. Ночь наступила, и её тьма окружала его, становясь единственным утешением. Он был готов сидеть в этом мрак, погружённый в свои мысли и страхи, до того момента, когда снова придёт утро. Потому что только тогда его мысли, возможно, станут немного чище, и он сможет сделать хоть что-то — не ради себя, а ради неё, ради того, чтобы она снова могла его понять. На следующий день в школе всё было, как обычно, словно ничего не произошло. Шумный коридор, гул голосов, смех, шаги учащихся, отдающиеся эхом в стенах. Исаги пытался слияться с окружающими, сливаясь с толпой, делая всё, чтобы никто не заметил его. Но внутри его сердце билось с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу. Он не мог поднять глаза, не мог посмотреть ни на кого — особенно на Рина, который был в центре внимания, как всегда. Рин был величественным и безразличным, его фигура выделялась среди учеников, словно светящийся камень. Он разговаривал с девушками, смехом и лёгкими фразами отгоняя их внимание, но Исаги чувствовал, как его собственное сердце сжимается при каждой новой встрече его взгляда с Рином. Он боялся, что, если Рин увидит его, он сразу поймёт, как изменилась его душа, как она разорвана на части. Словно напоминание о вчерашнем вечере, синяки под глазами Исаги были ещё свежи, а его кожа, поблёскивающая от усталости, не могла скрыть боль. Он скользил вдоль стен, словно тень, пока не дошёл до своего класса. Сердце колотилось от страха, что Рин почувствует его присутствие и захочет вновь испытать его границы. Исаги был готов к тому, что любой взгляд, любое слово, которое он скажет, станет катастрофой. Он зашёл в класс, не смея смотреть в сторону Рина, который, как всегда, занимал своё место у окна, будто сам был частью света. Но несмотря на этот страх, его чувства не исчезли. Они только крепли, становясь всё более невыносимыми. В нём горела та же самая боль, что и вчера, но теперь она была не только физической — это была невыразимая, таинственная боль, которая пронзала душу. ... Исаги сидел на ступеньках коридора, почти сливаясь с тенью, которая отошла от старых стен школы. Всё вокруг было в движении, но он был застыл, словно статуя, вылепленная из боли и страха. Слегка прижмуренные глаза смотрели в окно, где солнечный свет ярко играл на стекле, отражая силуэт Рина. Он был окружён друзьями, смеющимися и болтающими, его яркие волосы словно сияли в лучах, придавая ему ещё больше харизмы. Рин был центром вселенной, его присутствие было магией, способной притягивать и удерживать внимание всех вокруг. Исаги знал, что его место — в тени. Он был ничем, не мог сравниться с тем, кто был идеальным в глазах всех. Сердце снова сжалось от боли, когда он заметил, как Рин, не обращая внимания на происходящее, посмотрел прямо в его сторону, словно чувствуя, что кто-то наблюдает за ним. В этот момент Исаги замер, словно его тело превратилось в лед. Он стиснул пальцы так сильно, что ногти врезались в ладони, оставляя белые пятна на коже. Каждое движение Рина было изучено, каждое его слово звучало, как гром среди ясного неба, поражая Исаги до глубины души. В этот момент он понял, что Рин его видит, видит, как он прячется в углу, как не решается двигаться или даже дышать. Исаги снова почувствовал, как всё вокруг уходит в размытое пятно. Он должен был уйти, нужно было скрыться, прежде чем Рин подойдёт и заметит его. Но ноги его будто пронзили металлическими иглами, и он не мог сдвинуться с места. Ему было страшно до такой степени, что каждый звук, каждый шёпот в коридоре казались ему как громкий крик. — Исаги! — голос Рина звучал, как удар молота по его бедной, израненной душе. Исаги почувствовал, как его сердце сжалось ещё больше, и он, не в силах больше выносить эту пытку, закрыл глаза. Он хотел исчезнуть, раствориться, стать невидимым, если бы только это было возможно. Слушая, как шаги приближаются, он пытался вырваться из своих мыслей, но страх крепко держал его. — Ты что тут делаешь? — голос Рина был не жестоким, а сдержанным, с налётом разочарования, что ещё больше ранило Исаги. Он не мог повернуться, не мог смотреть в эти глаза, которые были для него и светом, и проклятием одновременно. Сердце его билось так, что казалось, оно вот-вот выйдет из груди. Он чувствовал, как его душа дрожит, словно осенний лист на ветру. — Н-ничего, — выдавил он из себя, стараясь звучать спокойно, но его голос предательски дрожал. Он не знал, что делать, что сказать. Мгновение тянулось бесконечно, пока, наконец, Рин не шагнул ближе, его тень опала на Исаги, поглощая его. — Ты ведь не думаешь, что мне плевать на тебя, правда? — Рин спросил это так, будто уговаривал себя, а не Исаги. Но в его глазах не было того обидного блеска, который Исаги так боялся увидеть. Вместо этого там была усталость, почти человеческая уязвимость, которая казалась невозможной. Исаги поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах Рина Исаги вдруг увидел что-то, что давно не видел — то ли жалость, то ли сожаление, что-то, что разрывало его изнутри. Он не мог больше сдерживаться, слёзы начали литься по его щекам, как дождевые капли, разрушая всю его внешнюю стойкость. В сердце было невыносимо больно, и всё, что он мог сделать, это смотреть, как Рин медленно протягивает руку, словно хочет коснуться его, но затем вдруг останавливается, не находя смелости. — Ты не должен был видеть этого, — прошептал Исаги, его голос был почти неслышным, едва различимым среди шума в коридоре. Но Рин слушал, его лицо оставалось спокойным, но глаза всё больше напоминали бурю, готовую сорваться. — Я не хотел… — Рин начал, но его слова оборвались, и молчание снова окутало их. Они стояли так, в тишине, которая была громче любого крика. Исаги ощущал тепло Рина, его дыхание, его присутствие, которое, как ни странно, не было только тяжким. Это было что-то другое — чувство, которое он не мог объяснить. Рин вдруг отступил, будто обжёгшись, и посмотрел в сторону, не в силах встретиться с Исаги взглядом. И когда он ушёл, оставив после себя только тень и пустоту, Исаги почувствовал, как его собственная боль вдруг стала немного легче. Может быть, где-то глубоко внутри, на самом дне его души, он уже знал, что всё не закончено. Что, может быть, ещё будет шанс сказать всё, что они оба не осмеливались произнести вслух. ... В следующие дни Рин словно отошёл в тень, оставив Исаги в напряжении и неведении. Он продолжал проходить мимо, не смотря на него, не пытаясь снова вызвать его страх. Но именно это молчание было хуже любых слов, хуже любой насмешки, которую он когда-либо слышал. Исаги чувствовал, что в воздухе между ними висит нечто большее, чем просто обида. Он не знал, что это было, но это мешало ему дышать. В то время как Рин избегал его, друзья Рина не упускали возможности дать выход своей агрессии. Они поджидали Исаги у выходов из класса, кидались на него, толкали его в спину, а иногда и бормотали что-то едкое. На первый взгляд, они были такими же идеальными учениками, как и сам Рин — красивые, успешные, харизматичные. Но за их улыбающимися лицами скрывалась жестокость, которая передавалась из поколения в поколение. — Эй, урод, снова в углу сидишь? — посмеивался один из них, уперев руки в бока и с улыбкой, которая никак не соответствовала доброжелательному настрою. Исаги пытался не смотреть на него, опуская глаза и продолжая идти по коридору, но его внутренние демоны снова начали злорадствовать, когда они заметили, что он не сопротивляется. Каждый раз, когда друзья Рина подходили, сердце Исаги начинало колотиться. Он не мог понять, почему они всё ещё продолжают это, если сам Рин больше не трогал его. Страх был его постоянным спутником, охватывающим каждую клеточку его тела. Он всегда старался избегать встреч с ними, но они находили его, как стая хищников, которые чуют добычу. Однажды, после последнего урока, когда другие ученики уже разошлись, и коридор стал пустынным, Исаги стоял у своего шкафчика, стараясь быстро собрать книги. Он слышал, как шаги приближаются, и сразу понял, что это они. Сердце замерло в груди, когда перед ним остановились трое парней — те самые, кто не упускал случая поиздеваться. — Ты что, снова один? — насмешливо сказал один из них, опираясь на стену с самодовольной ухмылкой. — Пожалуйста, уходите, — еле слышно сказал Исаги, не смея встретиться с их глазами. Он стиснул кулаки, чтобы не дрожать, и чувствовал, как каждый мускул напряжён до предела. — Уходить? — другой парень скривился и сжал кулак, показывая, что он не шутит. — А ты думаешь, нам здесь приятно находиться? Ты сам нас сюда позвал. Перед тем, как Исаги успел отреагировать, один из парней толкнул его так, что он ударился спиной о стену. Боль пронзила его, но он не издал ни звука. Только огонь в его глазах затушился, а в груди образовалась пустота, ещё большая, чем прежде. — Пожалуйста, прекратите, — снова произнёс Исаги, голос его был тихим, почти неслышным. В этот момент коридор заполнился громким смехом, исходящим от парней, а затем один из них взял его за руку и с силой оттолкнул в сторону. Исаги упал на колени, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но он не хотел, чтобы они видели его слабость. Он встал, поднял голову и сжал зубы, готовый снова продолжать путь, но в этот момент услышал голос, который не мог забыть. — Хватит, — прозвучало резкое слово, полное напряжения. Рин стоял в конце коридора, его лицо было напряжено, и его глаза горели, когда он смотрел на своих друзей. Исаги замер, его дыхание сбилось, когда он понял, что Рин снова обращает на него внимание, и не с тем спокойствием, которое было раньше. На этот раз в его голосе слышалась угроза. Рин медленно подошел к группе парней, которые, несмотря на его появление, не спешили отступить. Один из них, всё ещё с усмешкой, смотрел на Рина, будто ожидая, что тот примет участие в их злой игре. Но Рин, с его привычной уверенной позой и взглядом, который обычно вызывал страх и восхищение, на этот раз был другим. Его глаза были ярко-белыми, как молния, готовой вспыхнуть в любой момент. — Что вы тут устроили? — его голос был низким, искажённым гневом, который пробивался сквозь привычную хладнокровность. Даже его друзья почувствовали напряжение, они обменялись испуганными взглядами, и кто-то попытался отступить, но остановился, когда Рин вдруг повернулся к Исаги. Исаги стоял, стараясь не сгибаться под его взглядом. Ему было тяжело дышать, сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он не знал, что будет дальше, но в глубине души он почувствовал, что этот момент был не просто спасением, а некой чертой, которую никто не осмелится пересечь. — Исаги, ты в порядке? — спросил Рин, но его голос был странно тихим и мягким. Исаги не мог поверить, что это его слышит, что он видит его таким, как он есть, со слезами, которые он с трудом сдерживал, и взглядом, полным страха. Он быстро отвел глаза, не решаясь смотреть на Рина, боясь, что тот увидит в его глазах ту бездну, в которую он сам давно упал. — Он... он ничего не сделал, — проговорил один из друзей Рина, стараясь прикинуться уверенным, но дрожащая рука выдала его страх. — Но ты только что сказал, что ему стоит уйти, — Рин повернулся к нему, и его голос был ледяным, как лезвие ножа. — Думаю, тебе нужно подумать, что ты говоришь. Рин протянул руку к Исаги, и тот, не понимая, что происходит, вздрогнул. Рука Рина была уверенной, крепкой, но он, даже не зная почему, почувствовал в ней тепло, которое не мог ожидать. Он не знал, что именно произошло, но вдруг он понял, что этого было достаточно, чтобы оставить в нём малую искорку надежды. Это было слишком много, слишком быстро, и всё внутри закричало от того, что происходило. — Уходите, — скомандовал Рин, и его друзья, понимая, что они не в силах противостоять его воле, побросали взгляды на Исаги и с угрожающими выражениями убыли в другой конец коридора. Исаги стоял в замешательстве, чувствую, как его тело дрожит, и, прежде чем он мог что-то сказать, Рин снова заговорил: — Почему ты не сказал мне, что с тобой что-то не так? Исаги не знал, что ответить. Его сердце было полным невыносимой боли и отчаяния, но, когда он смотрел на Рина, в нём вдруг вспыхнула слепая злость, и, не думая, он вырвал свою руку из его хватки и отступил назад. — Я не хочу твоей помощи, — тихо сказал Исаги, голосом, в котором звучала не только боль, но и подавленный гнев. Он снова смотрел в пол, не осмеливаясь встретиться с глазами Рина. Рин замер, его лицо сменилось выражением, которое Исаги никогда не видел — это было смесь удивления и боли, как будто он вдруг понял, что всё, что он делал, только усиливало его страдания. Но на этот раз он не сказал ни слова. Словно ветер унес всё, что он хотел сказать. И только когда Исаги уходил, его голос прозвучал вновь, тихо, едва слышн: — Не дай себя сломать. ... Прошло несколько дней, и, несмотря на то, что Рин больше не появлялся в школе, Исаги не чувствовал облегчения. Наоборот, с каждым днем ему становилось всё труднее. Даже если сам Рин больше не делал ему больно, его отсутствие было невыносимым. Исаги заметил, что его друзья и одноклассники, которые прежде не обращали на него внимания, теперь снова начали нападать на него с новыми силами. «Почему ты не рад, что Рина нет?» — они спрашивали его с насмешкой, как если бы его тоска была преступлением. В школе его стали видеть как ещё более слабого и беспомощного, чем раньше, и это было невыносимо. Он каждый раз проходил мимо коридоров, где смеются парни с командного состава, и каждый раз чувствовал, как холодные пальцы их слов впиваются в его сердце. Они знали, что он скучал по Рину, и это делало его уязвимым, а значит, ещё более доступным для насмешек. В одно из таких утр, когда солнце не могло пробиться сквозь плотные облака, Исаги сидел за партой, и его взгляд снова уставился в окно. На улице листья деревьев колыхались под холодным ветром, и в этом зрелище он находил утешение — что-то в его тихом движении напоминало ему о Рине. О том, как его взгляд всегда был такой же холодный, но в нём пряталась неведомая сила. Исаги до сих пор помнил, как когда Рин стоял перед ним в тот раз, он чувствовал, что, несмотря на всё, что было между ними, тот момент был чем-то большим. В этот момент он услышал шёпот среди своих одноклассников, и его сердце сжалось. Рин вернётся через пару дней. И это знание было одновременно и пугающим, и в то же время манящим. Исаги пытался скрыть волнение, хотя не мог избавиться от ощущения, что его мысли и чувства были предательски на виду. — Ты что, скучаешь по нему? — насмешливо шепнула какая-то девочка, проходя мимо. Исаги почувствовал, как горло сжалось, и вдруг этот вопрос показался ему самым тяжёлым, самым унизительным. Он молчал, надеясь, что он не слышал. Но в его глазах была истина, которую он не мог скрыть. Он по-настоящему скучал. И вот, когда он вернулся домой, лежал на кровати и смотрел в потолок, мысли о Рине становились все сильнее, вытесняя чувство страха. Он вспоминал его хмурый взгляд, тот лёгкий проблеск какого-то непонятного выражения, которое мелькало в его глазах, когда они были рядом. Рин уехал, но его присутствие всё ещё было здесь, в его мыслях, в тишине, в боли, в отчаянии, в том, как его сердце замирало при каждом звуке шагов за окном. Неосознанно, Исаги ждал его возвращения, надеясь, что, может быть, всё изменится, что он наконец-то получит ответ на тот вопрос, который мучил его: что, если Рин, несмотря на всё, что было между ними, чувствовал нечто большее? ... Исаги избили в тот же день после школы. Снова. Ему пришлось пережить это не впервые. Исаги стоял перед дверью своей квартиры, не в силах открыть её. Его руки тряслись, а тело было настолько измотано, что, казалось, оно отказывалось двигаться. Синяки, которые ползли по его лицу, груди и рукам, болезненно пульсировали. Каждая царапина, каждый ушиб напоминал о том, что произошло. Исаги ощутил, как по его щеке катится слеза, когда он, наконец, решился открыть дверь и войти внутрь. Мама была на кухне, когда услышала звук открывающейся двери. В ту же секунду её лицо искажилось от ужаса, когда она увидела сына. Он стоял у порога, руки бессильно свисали вдоль тела, а глаза, полные боли и унижения, искали укрытие где-то в полумраке. — Исаги! — её голос был настолько громким и встревоженным, что отразился от стен и заставил его вздрогнуть. Она бросилась к нему, обняла его и едва не разрыдалась от того, что увидела. Синяки, кровь на одежде, лицо, искаженное от боли, говорило о том, что сегодня был худший день. — Кто это сделал? — её голос стал хриплым, она пыталась скрыть слёзы, которые уже начали стекать по её щекам. — Почему ты не сказал мне раньше? Почему ты терпел? Исаги стоял молчаливый, не в силах вымолвить ни слова. Ему было стыдно, что он оказался таким слабым. Но было невыносимо видеть, как его мать плачет, как она, в своей беспомощности, трясется от страха и боли за него. Слезы катились по его лицу, и он не пытался их скрывать. — Мам, я... — его голос оборвался, когда она крепче прижала его к себе. Он почувствовал её тепло, её сердцебиение, которое было громким и быстрым. И вдруг у него было ощущение, что, несмотря на все его страдания, в этом мире всё ещё есть что-то, что не хочет его сломать. Мама Исаги взяла его за руки, смотрела ему в глаза, как будто пытаясь понять, как много боли он скрывал. Она не могла больше молчать, не могла больше смотреть, как её сын страдает. Это было слишком. Теперь она знала, что больше не может позволить ему оставаться в этом аду, в этой школе, среди людей, которые его ненавидят. — Исаги, ты больше не будешь терпеть это, — твердо сказала она, её голос был полон решимости. — Я отведу тебя к врачу. Мы поговорим с директором. Всё это прекратится. Я обещаю тебе, что больше никто не сможет тебе навредить. Исаги посмотрел на неё, и в его глазах появился страх, но также и слабая надежда, которую он никогда не позволял себе чувствовать. Может быть, сейчас всё действительно изменится. Может быть, он сможет обрести хотя бы крошечный кусочек счастья, о котором мечтал в глубине души. ... Исаги сидел на краю своей кровати, глаза затуманены от слёз, а в груди словно застряла тяжесть, которую невозможно было вынести. Он чувствовал, как его разум замкнулся в безвыходной петле, где каждая мысль била его как молот. Он не знал, как больше выдерживать. Школа, друзья, Рин — всё это теперь казалось ему чуждым и жестоким. В этот момент его взгляд упал на старую фотографию, которая стояла на полке. На снимке он был вместе с мамой в парке, когда ещё был маленьким, счастливым и беззаветно верил в добро. Мама всегда говорила ему, что он не один, что она рядом, несмотря на всё. Слёзы покатились по его лицу, когда он снова почувствовал её любовь, даже через расстояние и время. Но это не остановит Исаги Йоичи. Он уже решился сделать это. Исаги открыл окно на распашку, дует холодный освежающий ветер. Исаги окончательно решился с этим и никто больше не остановит его. Его руки тряслись, Исаги написал и маме и Рину предсмертные записки. Исаги просил маму жить дальше своей жизнью, а не переживать из-за своего глупого сына, который не умеет за себя постоять. Через 20 минут, Исаги вспоминал все хорошие моменты со своей мамой, по его щекам пошли слёзы, он уже не может терпеть это всё. Он сидит и глотает таблетки за разом, на вкус они были горькие и гадкие, вот только ему уже было всё равно. Исаги выбрал свою судьбу. С его рта началась литься пена, в глазах была пустота. Неужели это всё? Исаги Йоичи так и умрёт, не признавшись Рину Итоши в своих чувствах лично? или не попрощавшись с любимой мамой, которая растила своего сына, радовалась каждому маленькому достижению. ... Ночь была тихой, только скрип пола под шагами матери Исаги нарушал безмолвие дома. Она подошла к его комнате, прислушиваясь к тишине, которая, казалось, сдавила всё вокруг. Она слегка приоткрыла дверь и застыла в ужасе, увидев его бездушное тело на полу. — Исаги… — шепотом произнесла она, руки задрожали, и сердце, словно сдавленное в тисках, застучало в груди. Мама шагнула вперёд, пытаясь прикоснуться к его лицу, но тут же поняла, что это уже не поможет. Слёзы потекли по её щекам, когда она схватила телефон и набрала номер скорой помощи. Голос на другом конце линии был спокойным, словно ничего не могло потревожить его вечер. Но когда он услышал её всхлипывания, его тон изменился. — Пожалуйста, приходите, — всхлипывала она, держа трубку в одной руке и закрывая лицо другой. — Это… это уже слишком поздно. Скорая помощь приехала, но их лица, когда они вошли в комнату, были полны сожаления. Они не могли помочь. Мама Исаги стояла у стены, её глаза были пустыми, когда они объявили, что ничего не может быть сделано. ... На утро, в школе, всё было как обычно, пока не появилась классная руководительница. Её лицо было затуманено, и, несмотря на уставшую улыбку, она остановилась у доски, чтобы сказать то, что никто не ожидал услышать. — Дорогие ученики, у нас сегодня печальная новость… Исаги больше нет с нами. Он ушёл из жизни прошлой ночью. В классе повисла тишина, которая казалась оглушающей. Рин, сидящий у окна, почувствовал, как его сердце будто оборвалось. Он посмотрел на одноклассников, чьи лица выражали шок и не верили в сказанное. Но его собственное сердце било его изнутри, осознавая, что он был последним, кто мог бы изменить всё, и не сделал этого. Его взгляд встретился с глазами одноклассников, и в их взгляде было сочувствие, боль и осуждение. Он ощущал свою вину, которая теперь ложилась на его плечи, как тяжёлое одеяло, которое невозможно сбросить. В этот момент Рин понял, что больше никогда не сможет забыть Исаги — того, кого он не заметил, пока не стало слишком поздно. Рин стоял у окна, его руки дрожали, когда он смотрел на серое небо. Сердце глухо стучало в груди, как будто пытаясь вырваться наружу. В школе стояла гробовая тишина, а новости о смерти Исаги висели в воздухе, не оставляя ни одного уголка, где бы они не чувствовались. Рин, который всегда был уверен в себе, как никогда испытывал собственную беспомощность. Слова классной руководительницы эхом звучали в его голове, как приговор. Исаги больше не был среди них, и Рин понимал, что теперь будет только пустота. Он не мог принять это. Он не мог понять, как позволил себе не замечать того, что было у него под носом — того, кто нуждался в поддержке, в разговоре, в простом "я здесь". В нём росло чувство вины, которое не давало дышать. Рин резко развернулся и вышел из класса, пронзаемый взглядами одноклассников, которые осуждали его молчанием. Он прошел по коридору, не замечая ни звуков шагов, ни шёпотов за спиной. Когда он вышел на улицу, холодный ветер ударил его в лицо, словно хотел вытащить из него последние силы. — Почему? — прошептал он, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать кусочки себя, которые начали рассыпаться. Он мысленно возвращался к тем дням, когда смеялся, дразнил Исаги, не понимая, что на самом деле эти мгновения были последними шансами сказать ему что-то важное. Он хотел обнять его, узнать его больше, спросить, как он себя чувствует. Он хотел извиниться. Но теперь Исаги был не здесь, чтобы услышать его. Тело Рина склонилось вперёд, когда его сердце болезненно сжалось от осознания. Он был не в состоянии поверить, что Исаги ушел, что его больше нет среди живых. В его голове всё было перепутано — гнев на себя, чувство вины и непреодолимая тоска, которую невозможно было утолить. В тот момент Рин понял, что утратил не просто одноклассника, а что-то гораздо большее, что он сам никогда не осознавал. «Я люблю тебя, Исаги.»