о незакрытых окнах и оговорках

Исаги проснулся от того, что в комнате стало прохладно. Он заворочался, недовольно морщась, рукой попытался нащупать Кайзера, но наткнулся лишь на пустую, ещё не остывшую подушку, на части которой лежал сам. Кайзера, очевидно, в их кровати не было – и это расстраивало больше, чем сквозняк из приоткрытого окна, которое они, видимо, вчера забыли закрыть. Исаги вздохнул, потянул одеяло выше, укрывая замёрзший бок, перевернулся, утыкаясь носом в наволочку. От неё пахло медовым кондиционером для белья и остатками дорогих духов – приятно. Было бы ещё приятнее, если бы Кайзер лежал рядом – на него можно было бы закинуть руку или ногу, прижаться грудью, греясь о такое же, как и его, холодное тело. Вдвоём ведь теплее. Исаги поморщился и беззвучно чихнул, лениво думая о том, чтобы встать и закрыть окно. Скрипнула дверь, бесшумная тень скользнула к постели и бесцеремонно подтолкнула его к другому краю, выбивая все мысли. Исаги замычал, теснясь лишь для вида – сползать с нагретого место желания не было, простыни тоже промёрзли от зимнего свежего воздуха. – Двигайся, – шепнул Кайзер настойчиво, – иначе лягу на тебя. Исаги, не открывая глаз, протянул руку, покрывшуюся крупными мурашками тут же, как он вытащил её из-под одеяла, и Кайзер ухватился за кончики его пальцев, легко сжимая. Ладонь у него были тёплые, и сам он тоже был тёплый, теплее, чем его половина кровати, и Исаги пробормотал: – Ложись. Кайзер фыркнул, сел на край, наверное, снимая тапочки или очки, которые иногда надевал спросонья по привычке, и подполз к нему под одеяло. Исаги пригрелся, так и не размыкая их рук, только заметил, что ступни у Кайзера всё же тоже были холодными – и затянул их между икр, согревая так, как мог. Кайзер цокнул языком на это самовольное безобразие, но спорить не стал, лишь оставил на его макушке слабый поцелуй и прижался теснее. Ладони сразу же согрелись, и Исаги, ещё раз вздохнув, провалился в сон под тихое, размеренное дыхание Кайзера. Солнце только вставало, значит, можно было поспать ещё.

***

Второй раз Исаги проснулся от того, что Кайзер жарко дышал ему в ключицу. В комнате всё ещё было холодно, занавески слабо колыхались от ветра. Он открыл глаза, сонно моргая, и тут же наткнулся взглядом на светлые, растрёпанные волосы. Их пальцы всё ещё были переплетены, Кайзер лишь сполз с подушки, предпочитая его руку. Исаги погладил его голое плечо, ногтем поскрёб по выпирающей кости – плечи у Кайзера всегда были худыми, костлявыми, сколько бы он не работал с гантелями. Захотелось поцеловать, однако так он рисковал разбудить, а этого не хотелось. В груди неприятно заскребло от представшей дилеммы, он закусил нижнюю губу, борясь с подступающим разочарованием и думая, чем себя отвлечь, и в следующую секунду услышал хриплый со сна голос: – Целуй. Исаги улыбнулся, приподнялся на локте, тут же чувствуя, как прохлада обволакивает разгорячённое тело, и оставил россыпь поцелуев на кайзеровском плече, игриво смещаясь по голубой розе ближе к шее. Тот молча сопел, отлёживая ему предплечье, потом, устав от любвеобильного прилива нежности, легко укусил, даже не пытаясь извиниться. Исаги повалился обратно на подушку, подмял под себя Кайзера, обвивая его, расслабленного и разморённого, и предложил, зевнув: – Давай не пойдём на пробежку? Кайзер цапнул его вновь, укладываясь в коконе из рук и ног удобнее – видно, тоже залежался со сна, но выползать не желал, ленясь: – Сначала отменишь пробежку, потом из футбола уйдёшь. А дальше что? Он задумчиво замычал, делая вид, что всерьёз раздумывает над его вопросом: – Начну есть чипсы? Кайзер поморщился в отвращении – Исаги представил гримасу недовольства, даже не видя лица, спрятанного за копной волос, провёл ладонью, лежавшей на чужих лопатках, ниже, лаская и задабривая, тут же пообещал: – Не начну, хорошо, не расстраивайся. – Кто тут расстраивается, – взбрыкнулся Кайзер в ответ и гневно сверкнул глазами, смотря на него снизу вверх – но даже так было видно остатки мутной дрёмы, смягчающие его взгляд и сглаживающие острые черты. – Необдуманными решениями лишать себя расположения мужа с утра пораньше – вот, кому должно быть грустно из-за своей глупости. Я таким не страдаю. У Исаги на миг перехватило дыхание, он перестал водить подушечками пальцев по знакомой до каждой, самой маленькой, родинке спине. Сглотнул и тихо переспросил, боясь ослышаться: – Мужа? Кайзер застыл, осознавая сказанное, ужом вывернулся из его объятий, по крайней мере, постарался; Исаги не дал, перехватывая за талию. По сравнению с ним, плотно сложенным, невысоким, Кайзер казался худым, жилистым, слабым – но это было обманчивое представление: если бы тот захотел, вырвался бы без особого труда, оставив полностью поражённым. Сейчас же он лишь напряжённо замер и смотрел подозрительно, почти что враждебно, со скрытым на дне зрачков страхом. Исаги молчал, не желая давить и пытаясь сдержать рвущуюся на губы улыбку. Наконец Кайзер, уставший ждать, глухо сказал: – Имеешь что-то против? – и Исаги смог выдохнуть ему в губы: – Вовсе нет. Давно пора. … Кайзер – после маленькой, неловкой из-за сомнений задержки – поцеловал его первым, пряча в ленивых поцелуях смущение, и следующие полчаса они не отрывались друг от друга вовсе, забыв – намеренно или нет – и о пробежке, и о холодных простынях за пределами их кокона, и об открытом окне; холода не было, только тепло, превращающееся в согревающий жар. Начинался новый день; спать больше не хотелось.