Танго

      Метёт. С самого утра метёт — так сильно и остервенело, как давно не мело.       Белым снегом швыряет в окна, задувает в щели у рам, колышет занавески, которые давно не кипенно-белые. И камин не горит, не трещит поленьями, он не греет, не светит, не дарит надежду — он погас давно.       Борис смотрит на темнеющий портал — туда бы подкинуть дров, бросить спичку, разжечь, пуская по большой зале тепло. И тогда, может быть, что-то изменится, и обои перестанут сереть и отклеиваться, и слои пыли рассеются, и снег чуть утихнет, и даже, возможно, запахнет весной.       Но Борис только идёт к противоположной стене — половицы под ногами трещат. Он заточён в собственном доме, закрыт на замки; он погребён под завалами телом, а сюда же вшит душой. Это не Ад и не Рай — нечто абсолютно эфемерное, несуществующее ни во времени, ни в пространстве, не знающее какой-либо системы координат. И Борис ходит так день за днём, час за часом, совершенно утратив ощущение дат.       Неожиданно дверь скрипит, заставляя обернуться и замереть. Ручка опускается вниз, холод стелется по дубовым доскам, смелый снег наивно, но фатально пробует прокрасться в усадьбу. Сколько ему осталось — лежать на полу? Растает, обратится мутной лужею, а затем высохнет, исчезнув навечно.       — Борис! — звонкий голосок звучит переливами; всё вокруг оживает. — Я вернулась, дорогой!       — Лэйн?       Он быстро идёт ко входу и смотрит, совершенно не веря своим глазам. Лэйн стоит на пороге, вся холодная, снежная, борется с ветром за дверь, а та упирается, не желая закрываться и сохранять в доме тепло.       Тепло. Борис понимает, что больше не холодно, и тихонько что-то шепчут угли. Нужно три шага, чтобы помочь Лэйн справиться, захлопнуть створку, запереть на замок.       Лэйн что-то недовольно бурчит, смешно пыхтит, расстёгивая шубу, на которой спешно тает снег, стягивает шапку, суёт Борису в руки вместе с каким-то свёртком, потом сбрасывает сапоги и перепрыгивает через успевшие образоваться лужицы, чтобы не промочить шерстяные носки.       — Откуда ты здесь, Лэйн? — Борис смотрит на неё как на призрака и боится, что с ним тогда и она не выжила.       — Заболел что ли? — Лэйн пробует сдуть с лица влажные пряди, но те прилежно приклеились к раскрасневшейся от мороза коже, приходится убрать; потом трогает лоб Бориса холодной-холодной ладошкой. — Температуры нет, хотя кто сейчас разберёт. Повесишь? — Она к шапке добавляет и шубу. — Или крючок опусти чуть ниже, говорила же, что не дотягиваюсь.       И по-хозяйски проходит в залу. А Борис всё не может сложить два и два и думает, что вешалка и впрямь слишком высоко. Оставив вещи на местах, следует за Лэйн: она уже стоит у камина, греет руки у едва теплящегося огня, забавно шевеля пальцами, шмыгает носом. Всё в ней до того идеальное, как будто изъяны забыли вшить в ДНК.       Борис подхватывает из металлической дровницы с кованными ножками пару поленьев, бросает к жару, и огонь вспыхивает с новой силой, на что Лэйн благодарно кивает.       — Обедал? — спрашивает она буднично, отходя от печи чуть дальше, а потом усаживается на пуфик и вытягивает ноги, чтобы и их согреть. — Там сегодня слишком холодно, я сто раз пожалела, что пошла. Однажды начну во всём тебя слушаться, дорогой, но не сегодня.       Лэйн звонко смеётся, запрокинув голову, и едва не падает — Борис её ловит, предельно осторожно, боясь касаться, словно своей рукою может заставить исчезнуть, как отражение, что растворяется рябью на студёной воде.       — И всё-таки ты сегодня очень странный. — Качает головой и цокает.       — Не странный я, Лэйн. — Борис говорит негромко и заставляет себя верить в то, что всё это реально.       Он усаживается с ней рядом на ковёр с длинным ворсом, стягивает носки с ледяных ступней и принимается бережно их растирать, на что Лэйн довольно постанывает, закатывая глаза. Такая она милая, такая чудесная. Кожа постепенно теплеет, становится розовой, а Лэйн начинает хихикать от щекотки, затем и вовсе сползая на пол.       — Согрелась? — спрашивает Борис, убирая непослушные прядки Лэйн за ухо, наслаждается её близостью. — Чайник вскипятить?       — Обычно у тебя другие методы. — Лэйн опять смеётся, обвивает руками за шею, забираясь на колени, и целует. — Но можно и чай. А я пока платье надену, оценишь.       — Платье? — Борис удивлённо изгибает брови и немного отклоняется назад.       — И всё-таки странный, — говорит Лэйн, поднимаясь на ноги. — Куда я, по-твоему, сегодня ходила, если не к портнихе? И знаешь, что забавно? Оно поразительно подходит к этой рубашке. Где ты её нашёл?       Борис приподнимает руки и смотрит на алые рукава. Чертовщина какая-то, он же бродит здесь вечно в сером, заляпанном кровью — своей и отродий, — посыпанный золою и пылью, каменной крошкой, что падала с церковного потолка. Только важно ли, от Бога всё это сейчас или от Дьявола, если Лэйн рядом, что-то мурчит под нос, раскрывая принесённый с холодной улицы свёрток. Платье, надо же, — он улыбается.       Чай. Обещал сделать чай — и Борис уверенно встаёт, направляясь на кухню, чтобы поставить чайник на огонь. Лэйн за стенкой что-то бубнит, шелестит бумагой, пару раз чертыхается, а потом зовёт:       — Борис! Я без тебя не справлюсь!       К тому времени чашки уже стоят на столе, белый пар над ними клубится, а метель за окном чуть притихла — ветер не воет так жутко, но снег всё равно кружит и кружит, — сумерки готовы опуститься на землю. Борис возвращается к той, что, по его мнению, осталась в мире живых, только по какой-то причине сейчас с ним и называет так нежно и ласково: «дорогой». Что может быть лучше?       Она стоит, повернувшись спиной, у дивана, в длинном алом платье и с обнажённой спиной. Оборачивается, бросая взгляд через плечо, едва заметно улыбается — такая родная, так сильно и страстно желанная. Любимая.       — Застегнёшь? — Лэйн убирает волосы на одну сторону.       Снятся ли после смерти сны? Борис осторожно тянет бегунок молнии вверх, бережно придерживая хрупкую талию. Наверное, снятся, иначе что это — приторно-сладкое, невозможно-счастливое? Разворачивает Лэйн к себе, оглаживает скулы, смотрит внимательно, улыбается ей — немного робко, не веря в свою удачу. Пусть скоро проснётся и продолжит вечность скитаться из угла в угол, бренча невидимой цепью да кандалами, главное, что короткий миг жил.       — Ты умеешь танцевать? — спрашивает Борис, и Лэйн отрицательно качает головой. — Я тебя научу.       Он ведёт её за руку через всю комнату, открывает дверь. За той — бальный зал, который уставлен сотней свечей, а за окнами клубится тёмный и снежный вечер.       Борис уже не удивляется никаким странностям — здесь, кроме пыли, не должно быть ничего. Однако фитили трещат, воск плавится, огни дрожат.       — А что мы будем танцевать? — интересуется Лэйн, следуя послушно в самый центр. — Вальс?       — Тебе больше подходит танго.       Глядя в такие родные глаза, которые сейчас ярко светятся, Борис опускает правую ладонь Лэйн на спину, тянет к себе ближе, почти прижимает к груди. Затем берёт за руку, переплетая пальцы, но не сдерживается — подносит к губам, целует костяшки.       Лэйн действует инстинктивно — обнимает в ответ. Она сосредоточенная, готовая к новым знаниям.       Борис учит шагать, держать опору, устойчивость; рассказывает, как поворачиваться, демонстрирует, иногда отрывая Лэйн от пола и кружа. Тогда она смеётся — такая счастливая, и Борис с ней счастлив, так сильно, как никогда ещё не был.       Они скользят по зале, тревожа свечи: медленно — медленно — быстро — быстро — медленно. Танцуют не телами — душами, выражают то, что словами не передать. В каждом движении — страсть и отчаяние; в каждом взгляде — тоска, их лишили «долго и счастливо»; в каждом касании — горечь утрат. А они всё танцуют — танцуют — танцуют; и это не танец вовсе — это целая жизнь.       Скрипки воют отчаянно на последних аккордах — они знают, что приходит конец.       И Лэйн исчезает.       Такая хрупкая, такая нежная, она тает как льдинка в тепле, она растворяется туманную дымкою, она оставляет лишь знакомую пустоту да привычную серость с запахом пыли и запёкшейся крови. Свечи опять не трещат, из камина не тянет теплом. Борис снова один, в безнадёжности, ищет ладонями стан, что кружил, — его больше нет, снова нет.       Вот она, кара — раз за разом проживать лучший день, а затем оставаться взаперти и безысходности.       Борис смотрит в окно.       Метёт. С самого утра метёт — так сильно и остервенело, как давно не мело.