деструктивный февраль

февральская промозглость сводит антона с ума почти так же сильно, как и рома, который слишком часто начал мелькать перед взором голубых глаз. к промозглости можно добавить разве что только сырость – рома смотрит-смотрит-смотрит выжидающе и слякоть с дождем – рома отвратительно пошло пьет из бутылки, ведь знает, что глаза эти, голубые и бездонные, прожигают дыру в нем размером с кратер, который вот-вот взорвется, порядка десяти минут. излияние магмы происходит ежегодно со всех тысяч вулканов мировых, но рома – вовсе не вулкан, каковым считает его антон. рома – грязный и малоприятный февраль. короткий, а такой запоминающийся и одновременно долгий. а еще рома самое настоящие жерло. антон сильно ошибся, приписывая ровным почерком, где буковки не скачут в своей голове, как в ежедневнике – рома и февраль, и вулкан задремавший. и понять – кто вулкан, а кто нет, действительно сложно ему, когда ручка с пастой черной в пальцах, сжатых до белых костяшек, ломается с хрустом пополам. глаза ромы горят и кричат что-то о проигрыше одного из них, но это точно не про него самого. пока антон не сдается и идет к цели как джордж мартин при написании своих книг о королевствах далеких и драконах, рома – барби самая настоящая, кричащая всем о своей победе еще до объявления конкурса. хотя, это иронично, сравнить их. чувство справедливости антона, что так жить часто мешает, спокойно и в тени оставаясь, вылазит наружу молниеносно. громкого рому хотелось перепрограммировать, а если не получится, то уничтожить и скинуть на корм собакам, больным бешенством, которых спасет уже лишь одна эвтаназия. антону нет до этого дела. как и до того, что рома переворачивает картину на сто восемьдесят, отзеркаливает и искажает по всем понятиям. антон спокоен как никогда, поэтому, наверное, приходит на тусовку, где квартира кишит пьяными телами. антону нет дела, поэтому он мнется на пороге, не зная, куда сдвинуться, пройти, перешагнуть и затопить свое «нет дела» открытым, начавшим выдыхаться пивом. после второго пластикового стакана на удивление холодного пива, выпитого наспех – он будто малолетка, что прибежал напиться за бесплатно и свалить куда бы то ни было, лишь бы не видеть всего этого. антону становится мерзко. быть частью этой грязи нет никакого желания. грязи хватает и на улице всегда. только один февраль под кожу пробирается без пригласительного билета и обживается чересчур бегло и обширно, словно это не месяц какой-то – а целое государство. такая вторая родина, которую ничем не вытравить. а нужно ли? – отстой. антон не уверен, что ему адресовывается. не уверен, что с ним диалог ведут, потому что взгляд плывет, и оторвать его сейчас от балконной двери крайне невозможно. и что такого есть в этой двери под прощелины, которой февраль протягивается в квартиру? он не знает. – сгусток мерзости. – лаконично выдыхает больше для самого себя, нежели для оппонента неизвестного и встает за чем-нибудь покрепче. – в холодильнике есть швепс лимонный, в морозилке джин. узнавая по тембру голоса рому и спиной разом чувствуя иголочки, что плоть протыкают, антон проморгаться старается очень. не должен один человек так другого доводить до исступления, до натяжки нервных окончаний и желания покинуть дом, город, страну, планету и даже галактику. антон много размышляет об этом, когда касается ледяной морозилки. пар холодный не отрезвляет. он и правда собирается выпить с ним? на этот вопрос ответа нет, потому что озвучен он действиями решительными, хоть и медлительными от количества выпитого в организме. все лучше, чем будить вулкан задремавший. так антон решает где-то в затворках сознания. сегодня им можно побыть не антоном и ромой, а телами без имен и личностей до рассвета или пока не отрезвеют и не уснут. почему доверяет именно ему смешивать газировку с алкоголем – не знает. антон уверен, что выпили они поровну и со стороны кажутся глупыми и нелепыми людьми. тогда почему рома сейчас такой задумчивый и четкий? выделяется на размытом фоне их сверстников, как сцена крупного плана в дорогущем кинофильме – понятия не имеет. они не разговаривают вовсе ни друг с другом, ни с кем либо другим в этой квартире. пьяная болтовня – это сплошь зазря потраченные слова и кислород или слишком много секретов не тем людям. одно только касание колено к колену – и дышать уже нечем. не остановить влечение ни подъемным краном, ни астероидом, а желание не задавить даже машиной, что асфальт прокладывает. если сейчас наступит конец света, рома не одернет руку и не перестанет поглаживать пунцовую щеку антона, в оттенке которой алкоголь выходит виновником. чтобы развезло антона похлеще всего, что есть в наличии всех дорогих алкомаркетов и выйти сухим из воды, оставаясь наблюдателем – в этом рома компетентен. не компетентен он в проигрышах, даже когда об игре не догадывается он сам. слюнявые и небрежные поцелуи – все, что могут себе позволить на этой тухлой для них тусовке, которая являла собой лишь сплошное пьянство. сплошь грязь, и антону здесь не место. только рома умеет плавать в этом, подобно рыбе в воде. но антону нельзя в это окунаться – запачкается, да так, что не отмыть будет. грязь – это деготь по всему своему виду. а если окажется на антоне, то рома послужит щелочью и растворит в себе, унесет в карманах все, что в руках не уместится. антон несколько раз крутит догадки того, что его может не просто стошнить, а наизнанку вывернуть, да так, что все органы покажутся отпугивая любого нормального жителя города ночного и такого почти спящего. молчанка в такси продолжается, но отчего-то антон уверен, что это вовсе не игра. властная рука на худом колене и взгляд такой броский – не игра. не походит все это на тетрис и приставку с боями. здесь стратегия, выстроенная однозначно. щеки его горящие и подрагивающие, пальцы, немножко совсем куртку растягивающие, чтобы вдохнуть запах машинной елочки – стратегия. как и слюна, скопившаяся от интереса и тяги к продолжению, сладостному, но опасному. для кого вот только не ясно. приглашения войти антон не ждет и скидывает с себя куртку с кроссовками уверенно, чрезмерно. – заварить тебе чаю? – голос ромы слышится здесь слишком отчетливо, слишком громко, и слова эхом разлетаются до изголодавшемуся кислороду мозгу. знать, кто пьет чай после литра высокоградусного и пару литров градусов пониже – не хочется. антон собирает все крупицы своего внимания, кидая совершенно пренебрежительно: – я здесь не за этим. никакой романтики, как в сопливых фильмах. у них даже не мелодрама. разве что «мело» прошло, а «драма» осталась. разделения эти и сравнивания им не сдались и подавно. они сожгли их еще на задворках ноября, на корешках прекрасных и таких же мерзких книг с их участием и без – все равно горело ярко и догорает долго, кропалями огня и пепла отражаясь в таких разных глазах с таким одинаковым понятием. пока антон выгибается навстречу рукам умелым – где-то февраль бьет по максимальной шкале морозности. а когда рома презерватив по члену жилистому раскатывает – ветром разбивает окно в чьей-то квартирке на окраине города. это не занятие любовью и даже не секс, это самый открытый и желанный трах для двоих уставших душ и пьяных тел. только в этот раз рома запрещает коленно-локтевую – и закидывает тонкие такие ноги на плечи собственные, и проникает до боязливости нежно, перед толчком растянув как следует. антон думать не хочет. антон хочет плавиться в руках сильных и спальню стонами осыпать – выходит превосходно все и сразу. целуется рома развязно и глубоко, но уже не как псина самая натуральная. антон обязательно напомнит ему, когда тот решит снова ею стать. только вот выходит лишь стонать в губы, со вкусом выпивки, да пальцами тонкими и длинными оттягивать волосы отросшие, до шипения и почти рычания. секс с антоном – борьба моментами и напоминания за все непрощенные условности. роме не привыкать. однако с правильно подобранным ритмом антон выгибаться начинает до невидимых трещин на спине и закатанных глаз, до белков чистых, до хрипов, ведь фальцетом уже все стены пропитались с обилием. такой антон роме нравится до изнеможения. умей, он написал бы десятки картин с эмоциями, переданными за одну миллисекунду, и открыл собственную галерею лишь для одного зрителя. член, зажатый меж телами, получает достаточно – никакой руки даже не нужно. а яйца сводит у обоих от желания кончить и сложности этого действия не на трезвый и ясный ум. вскрикивает антон, перед тем, как излиться на живот собственный и словить такую нужную негу. только вот неги от чего-то нет и подавно. все не то: стены, комната, дом и так досчитаться может вплоть и до жизни с планетами. но рома, всегда улавливающий эмоции антона, не различает его тревоги и только когда доходит до разрядки необходимой, не обращая никакого внимания на использованный завязанный презерватив на полу, решается поинтересоваться взглядом в полной темноте. но зрение давно привыкло и адаптировалось к новшествам. антон только головой мотает из стороны в сторону, собираясь стереть с себя ставшую липкой сперму и собрать каждый элемент гардероба для скорейшего побега. молчанка затянулась. а стены все еще хранят как слова давние, так и стоны довольно частые. – останься, – рома шепчет так, словно это самое важное в жизни. словно болен и антидот нашел, и просит очень тактично, на последнем издыхании. скулы точеные поцелуями осыпает, волосы невероятно мягкие пропускает через пальцы и шепчет вновь и вновь самое свое главное слово, не замолкая, пока не получит согласие. рома знает. антон – вулкан еще спящий, с непробитым клапаном, который покажет извержение в любой красе своей и в любое подходящее и нет время. сцеловывает дорожки соленые с щек и убаюкивает тело, трясущееся в рыданиях беззвучных, будто создатель всего прекрасного луну и солнце после границы пересечения, столь радостного и болезненного в одно время. рома жерло – пропустит магму его через себя и утихомирит на долгое время. сдерживать будет, как только по силам окажется. антон точно даст их отношениям шанс второй, ведь в запасном кармане их еще десятки, а рюкзаке все тысячи. но отчего-то уверен, что они не понадобятся больше.