Беспамятство

      …Представляй перед собой. Золотистые, будто отполированные ласковые донца ромашек, глаза, сравнимая с мрамором гладкость черт, фарфоровая кожа, бамбуковый крепкий и тонкий стан, расплавленный каштан струящихся волос…       Хуа Чэну отвратительно в себе много вещей. Конечно, ему мерзко смотреть на пустую, покрытую совсем не красящими рваными шрамами и провалившуюся глазницу — причину, по которой он стал богом, и основание всё-таки спрыгнуть, искренне считая себя и всех на Небесах недостойными. Тошнотворны свои же ироничные усмешки и самодовольно сложенные на груди руки. «Гаденькие помойные ужимки, лучше и не скажешь», — каждый раз проносится в голове демона, постоянно попрекающего себя за это. За то, что умирал — бессмысленно и ненужно. Не защищая от всего и вся, как того хотел. Выворачивает, когда он слышит внутренний голос: Хуа Чэн давно переучился, и его речь чиста, благозвучна и чинна, но мысли… В мыслях всё ещё говорит босоногий дворняжка, выросший на улицах и подворотнях Сяньлэ, не получивший должного воспитания. Хотя какое к чёрту должное. Ненавидит за слабость, за грязь…       Но это мелочи. Больше всего Хуа Чэн презирает себя за то, что он художник.       И за то, что его мастерство безукоризненно и отточено.       Но он снова сидит за мольбертом. И знает, что будет сидеть и дальше: каждый раз возвращаясь, аккуратно расставляя принадлежности. Новый лист белоснежной шёлковой бумаги, собственноручно протёртые и замешенные краски, тончайшие артефактные кисти из редчайшего ворса убитых чудищ — хуже любого кровавого испытания на горе Тунлу. «— Забудь. Обо мне скоро никто не вспомнит. — Нет! Ваше!...»       Прошло много лет с тех пор, как Хуа Чэн в первый раз — коряво, не соблюдая пропорций, нелепо — осмелился вывести образ своего Божества. Ковырял небольшое кострище, намеренно давая огню затухнуть и оставляя себя без тепла на ещё одну холодную ночь, — ерунда. Зато испещрённые ссадинами и мозолями пальцы стал пачкать самый крупный, наверное, подходящий для рисования уголёк. Это не руки художника, это не материалы, коих достойно его Божество.       У него никогда не будет подходящих материалов и подходящих рук.       Но Хуа Чэн садится и придирчиво осматривает графитный набросок. Его Высочество на коленях, но не склоняет головы и держит спину прямо, как и подобает императорским особам. Хуа Чэн изображал Его Высочество во всех образах, что он видел или же мечтал увидеть. И ни разу его Бог не стоял на коленях: сделав так много статуй и так часто вытирая о них ноги и оббивая подошвы, люди не поняли даже самого простого. Его Высочество Наследный принц, да и просто Се Лянь, даже сокрушаясь, держал бы величественную осанку.       Как же он хотел увидеть его такого.       …Представляй перед собой… ромашки… глаза, сравнимая с… гладкость черт, фарфоровая кожа, бамбуковый крепкий и… стан... каштан струящихся волос…       Как же он хотел оттолкнуть всех попирающих, всех отвратительных болванов, как бы он хотел научиться гнуть камень и выпрямить спину каждой лживой статуи. И тогда, и сейчас, и тысячу лет потом на обломках Сяньлэ он бы снова сказал: «Здравствуй, Ваше Высочество» — назвал бы, как никто другой.       Но он не может. И не смеет их разрушить. Это всё ещё образ его Бога.       Ему снова привиделось. Его извечная мечта. Его где-то, где он встретит Его Высочество.       Где-то, где обязательно есть «Здравствуй, Ваше Высочество». Где-то же должно быть… «Здравствуй, Ваше Высочество».       Но он только знает и помнит, как поворачивается язык, когда Хуа Чэн это произносит в тишине собственной мастерской.       Линии наброска чёткие, резкие, но нежные. Тысячу раз проклинаемые наработанные аккуратность и стройность линии не могут передать нерушимость этой стойкости. Только вот следы графита на выведенных коленях жирнее: Хуа Чэн сильно старался, чтобы в скрежете не расколоть его вместе с зубами, и сильно старается, тушуя контур в этом месте почти невесомыми поглаживаниями.       Как бы он хотел подать руку. Помочь встать.       Чуть отодвинувшись, он прищуривается, разглядывая рисунок целиком. Наверное, сносно, но и… сравнить не получится.       В долгих поисках Хуа Чэн ещё и много читал. И в одном из свитков говорилось, что лучшие полотна лучших мастеров делались долго и кропотливо, что для их создания натурщикам требовалось неподвижно позировать по несколько часов в день, и что если они хотя бы немного сменят позу от усталости, просто разомнут шею, всё может пойти... Тогда он запнулся. Натурщикам? Позировать?       Как же он хотел бы увидеть его любого.       Хуа Чэну не нужно даже прикрывать глаза, чтобы отчётливее воссоздавать образ принца перед собой. Он надеется, что образ Его Высочества останется под его веками навсегда.       И надеется, что видение не истлеет, не растворится, не потухнет. Хуа Чэн глупо заглянул за мольберт.       Почему ему вообще пришла эта идея. Как он посмел.       За мольбертной доской его не оказалось. Хуа Чэн бы и не позволил вымотать принца, но всё же… Его нет. Ни добродушной снисходительной улыбки. Ни искренней, но преодолеваемой скуки от единообразной позы. Хуа Чэн не увидел его.       Не увидел его. Не увидел его. Не увидел его. Не увидел его. Не увидел его.              Демон безвольно роняет голову на лист, всё же не смея растирать наброска. И ударяется снова и снова. Этот стук отчаивающейся головы — этот стук, который слышится и внутри, — Хуа Чэну вместо биения сердца. Беспокойного и часто вздрагивающего.       Как же он хотел бы увидеть его любого.       …О демонах, особенно непревзойдённых, часто судачат. Конечно, столько силы и мощи в одном существе и так мало возможностей их контролировать. Они сильны, и их сердца не бьются — страшные существа…       …Представляй перед собой. Ну же! Почему ты не мо... Давай! …глаза, сравнимая с… гладкость… ромашки… фарфоровый бамбук… кожа… тонкий мрамор, расплавленный… волос…       …Если какой-то бог станет людям не люб, они могут перестать молиться, разбивая лоб и растрачивая скудные заработки на благовония и подношения. Перестать просить у него помощи, пусть и прекрасно зная о его силе, и что он легко бы справился с любой, даже самой значительной, бедой. Просто не замечать храмов, уничтожить, пусть и не из зависти, все легенды и свитки, что сможешь найти. А что не сможешь — бумага не вечна, истлеют сами.       Боги легко исчезают…       Хуа Чэн знает, как истлевает бумага. Хуа Чэн смотрит на это сотни лет и ничего не может сделать. Только вместо испорченных временем подкладывает новые листы с изображением только одного Божества. Но и они когда-то истлеют. «— Забудь. Обо мне скоро никто не вспомнит. — Нет! Ваше Высочество!..»       …Боги легко забываются, потому и умирают. А вот демоны — нет.       Демонам же всё равно на людей и на их желания, их души не упокоены — откуда в них взяться чести и достоинства, чтобы просто уйти, оставить всё? Быть демоном — сущее себялюбие, как считают люди.       Взывать к благоразумию существо, что извергаясь и харкаясь негативной ци, только и делает, что бродит по свету, пакостничает, да творит бесчинства, даже не помня, что держит его на свете? Ничего хорошего от демонов не жди. Особенно, когда они впадут в беспамятство…       А боги легко забываются.       Ещё чуть-чуть, и вся мастерская утонет в демонической ци, всего несколько ударов о доску, и на лбу появится ощутимый красноватый синяк и бугорок шишки. Но ни одного отпечатка графита, Хуа Чэн не посмеет испортить даже незаконченный образ. Даже тот, что посчитает безмерно недостойным в своей ожидаемой неправдоподобности.       …Особенно страшны непревзойдённые князья. Конечно, это всего лишь красивые кривотолки, но поговаривают, Собиратель цветов впервые наслал кровавый ливень не на серьёзного врага, а на мелкого демона, не упокоившегося из-за разлуки с любимой. Этот нечастный всего лишь забыл, какого цвета глаза возлюбленной, а Хуа Чэн так рассвирепел. Как будто сам никогда не был мелким демоном, как будто не знает, что таким душам тоже хочется милосердия. Исключительный самодур, которого стоит обходить стороной, раз он так легко может сойти с ума.       Но как ни рви на мелкие кусочки предания о могущественных князьях, они останутся: в каждом тёмном пролеске, в каждой детской сказке, в каждом красном отражении спелой ягодки в ночной росе под лунным светом, в каждом шорохе ландышей и журчании ручейков, что так похожи на звяканья сапогов, в каждом свисте ветерка между ветвей, звучащих, словно неизвестный раскрывает зонт перед тем…       Да, демонов, впавших в беспамятство, стоит бояться…       Только вот Хуа Чэн прекрасно помнит, как напускал кровавый дождь в первый раз. Помнит это ничтожество, демона Ху. Как во второй, в третий, четвёртый… Как на его сабле с кокетливо вырезанными на клинке бабочками наматывались кишки несчастных жертв, как по пазу стекала их бурая кровь с какими-то сгустками… Каждый из разов. Помнит по едва ли ощутимому напряжению в сухожилиях, по нервному жжению прилипшей ухмылки и поднятой брови.       Страшный лик демона, легко насмехающегося над своими врагами, коим нет числа во всех трёх мирах.       Но и сам Хуа Чэн боится этого лика.       И что впадёт в беспамятство.       Да, в нём осталось так много человеческого, чего и не скажешь по широкому размаху проклятого ятагана, который, кажется, мог разрезать воздух, в самом что ни на есть в прямом смысле. Одно его существование — угроза. И Хуа Чэн прекрасно это знал.       А бог легко забывается.       Но Хуа Чэн цепляется! Вгрызается зубами со специально отращёнными клыками, врезается длинными когтями, пытаясь не отдать. Ему больно, чертовски, знал ли хоть кто-то во всех мирах, как ему больно, но он держится. Держится за то, что никогда ему не принадлежало. Только бы не беспамятство.       Он перестаёт биться головой и просто прислоняется сильнее, будто сдерживая себя, прикусывает губу, обхватывая края мольбертной доски — длинные ногти со скрипом проделывают бороздки, щепки вонзаются под кожу… но он не шипит и не скулит, Хуа Чэн мертвецки молчит. Се Лянь ему снился.       Демонам не нужно спать, но Се Лянь ему снится — реальность давно походит на сон. Только бы не беспамятство. В этой грёзе Хуа Чэн опять рисует, как и всегда, стараясь не упустить ни одной черты. Там не существует ничего больше, всё окутано дымом непрестанно зажигаемых благовоний, потому что Хуа Чэн верит. И он заглядывает за мольберт, и Его Высочество улыбается.       Как в бедном маленьком храме, как будто он только пару минут назад хотел убить себя, не видя смысла жить дальше, как будто роса на белых лепестках ещё не сошла. Хуа Чэн чувствует тёплый свет, исходящий от прекрасного Божества, сверкающего принца, любимого Се Ляня. Уютный, добрый, совсем не обжигающий. Хуа Чэн протягивает руку, чтобы дотянуться, чтобы притронуться, чтобы поверить, что Его Высочество не мираж беспамятства,— и Хуа Чэна накрывает большая холодная тень собственной руки.       …Бесполезный! Глупый! Что тебе все эти побрякушки! Ты видел его, давай же! Ну! Представляй перед собой! Чёрт, не забывай! Думай-думай! Глаза… Какие? Ну же! Золотистые? Как орех, как мёд яблоневого цвета? Какие?! Цветы, похожи на цветы… Что же! Кожа, чистая и… фарфоровая? Какая же?! Ты не можешь, ты был слаб! Ты и сейчас слаб! Вспоминай! Ты не безумен, чтобы забыть Его… Не безумен?.. Или всегда безумен? Когда ты сошёл с ума?! Когда впал в беспамятство? Золотые глаза… Что тебе эти бабочки?! Вспоминай! Бесполезный, ничтожный!.. Так, бамбук стана… Молодой? Как ветвь? Какая, ну же?! Каштан, что же каштан?..       У него не получается. Он уже готов скомкать или разорвать все листы.       Легко забывается.       Почему и спустя сотни лет он такой же никчёмный. Почему он помнит всякую чушь. Как думал, что встретит наивного бога и поразит невероятно трогательным, выдуманным им самим обычаем демонов — отдавать свой прах возлюбленным? Почему он помнит раскат своего смеха, когда придавленный каблуком демон Ху трясся, пытаясь вспомнить, какого цвета глаза его возлюбленной? Неужели он не такой же?! Почему он помнит, как наматывал каждую серебряную нить в кокон, чтобы из них выросли бабочки, способные записать навсегда каждый жест Наследного принца. Почему он помнит, как оттачивал каждую из статуй и как представлял, прислоняясь к ним, что это его возлюбленный и тёплый Се Лянь. «— Забудь. Обо мне скоро никто не вспомнит. — Нет! Ваше Высочество! Я никогда не забуду…»       Он слабый-слабый-слабый, сколько бы испытаний Хуа Чэн ни прошёл, его принц остался там, где-то давно. В памяти жалкого ребёнка и слабого юноши под прорезями улыбающейся демонической маски. В памяти, где так много пробелов, где он силится ничего не упустить, где он рвёт всё своё существо на части, чтобы воспоминания ничем не вытеснились.       Разве не он из раза в раз изображает лик своего Бога, лишь бы удержать в бренной черепушке хоть что-то. Разве не он стал потрясающим художником, неповторимым мастером… потому что не может… не может, не может отыскать и видеть перед собой или даже украдкой? Хуа Чэн знает: он слаб. Он может потерять его и во снах, придавленный собственной жалкой тенью. Потому что укользает-ускользает-ускользает…       Легко забывается.       Он слабый.       Он впадёт в беспамятство.       Он… — Сань Лан? Ты о чём-то задумался? — Нет, Ваше Высочество! — Хуа Чэн сморгнул слёзы, поднял голову и заглянул за мольберт. Затем вздохнул, и глаза снова стали влажными и словно согретыми невидимыми лучами. После тяжёлого выдоха из поджатых губ голос тихо дрожит. — Гэгэ… ты лучше, чем в моих воспоминаниях.       Его не было сотни лет. Его не было в мастерской где-то с полчаса. Но Се Лянь вернулся с блюдцем грецких орехов для их перекуса и теперь сидит на том же месте, совсем не устало позируя для новой картины.       Их общей идеи, всего одна из множества, что хотелось запечатлеть, рассматривая ближе. Обнажённый принц на коленях, потому что… вместе с отринутыми обетами в совместной супружеской жизни Се Лянь пересмотрел и другие взгляды: теперь он совсем не против, чтобы перед ним становились на колени, и совсем не против встать сам, не только чтобы перерисовать одну из фресок…       Его стан крепче и тоньше любого молодого побега бамбука. Его кожа не мрамор, а светящееся поталью молоко. И редкие агатовые родинки, о которых спустя столько лет узнал Хуа Чэн, — как будто только их не хватало для полноты картины.       И узнал выражение лица, когда Се Лянь притворно хмурится или нежно раздосадован, когда Хуа Чэн называет себя ничтожным. Какой он заспанный — Хуа Чэн откровенно засматривается, по привычке просыпаясь раньше. Как принц в невозможном сосредоточении сводит брови, усердно пытаясь нарисовать и Хуа Чэну хоть что-то… И много других лиц, жестов и мелочей, от которых хочется быть отточенным мастером и художником.       Ожидание сбылось. Его глаза — и медовые, и ореховые, и яшмовые, и цветочные — сверкают сильнее, чем можно запомнить. — Это потому что… я рядом с тобой и… — Между ними повисла какая-то тонкая вуаль светлой грусти от совместно непрожитого. Она накрывает двоих, и они чувствуют тепло будущего, хотя и не касаются друг друга. Се Лянь легко улыбается, заражая улыбкой и Хуа Чэна. — …люблю тебя до беспамятства.       Свет рассеял всю грусть под тихие смешки и треск ореховой скорлупы.       Почему из всего многообразия запасов Дома блаженства Се Лянь выбрал именно их? Конечно, не только Хуа Чэн желает запомнить в своём возлюбленном всё.