Переулок Вампира

На дворе октябрь. Наступил День всех святых! Или проще говоря, Хэллоуин. Тыквы. Тыквы везде. Улицы, обычно такие сонные и серые, сегодня пылают оранжевым от бесчисленных светящихся рожиц, вырезанных в спешке, а некоторые - явно ножом для масла. Фонари мигают подозрительно, будто их заменили на дешёвые гирлянды из хэллоуинского магазина, а тени от голых деревьев пляшут на асфальте, как будто их дёргают за ниточки. Ветер свистит, но не страшно-готически, а так, словно кто-то неумело дует в бутылку из-под газировки. Листья шуршат под ногами, но звук больше похож на смятую обёртку от конфеты, чем на зловещий шёпот. Витрины магазинов завешаны искусственной паутиной, явно купленной по акции «3 рулона за 1$», а в окнах домов мелькают силуэты, то ли призраков, то ли просто соседей, которые забыли закрыть шторы. Где-то вдалеке взрывается тыква, наверное, кто-то переборщил с петардами, и запах жжёного сахара смешивается с ароматом дешёвого латексного маски и подгоревшего попкорна. Атмосфера? Хеллоуинский хаос на грани абсурда. Не страшно. Смешно. Но если прислушаться, кажется, будто за углом хихикает что-то… А потом раздаётся звук опрокинутого ведра с леденцами, и понимаешь - это просто коты. Наверное. В воздухе летал приятный аромат и сама атмосфера вокруг была приятной, для кого, как. Ну, как сказать приятно? Пугающей, но в хорошем смысле! Все дома в округе были украшены в честь праздника. По улицам ездила машина из которой играли страшные песенки. С полок магазинов много чего скупалось моментально. А детишки готовили свои наряды, чтобы собраться и вечером пойти, просить конфеты. В доме наших героев, тоже стояла подобная атмосфера. Эдд на славу постарался! Несмотря на скудный запах финансов, парень смог прекрасно выкрутиться, используя что-то, что он нашёл в мусорном ведре и выкрав из общественных туалетов, несколько рулонов туалетной бумаги. Где-то плачет бедняга с расстроенным желудком. Окна светятся неестественно оранжевым, то ли от тыкв, то ли потому что Эдд снова перепутал лампочки с конфетами. Дверь приоткрыта, будто дом подавился призраком и теперь не решается, то ли выплюнуть его, то ли оставить на ужин. На крыше качается картонное чучело. Мэтт вчера вечером клялся, что оно "настоящее и вот-вот оживёт", а под порогом валяется отклеивающаяся паутина, похоже, её ставили на скотч и надежду. И сейчас, сидя на диване с ведёрками попкорна и огромной газировкой Колы, Эдд ждал друзей, поглядывая на часы. Торд, должен был приехать с минуты на минуты. Том доигрывал в последнюю игру, на приставке у себя в комнате. А Мэтт... А он просто спит. Но Хэллоуин, был одним из самых любимых праздников для ребят, после Рождества. Тома не считаем, а запираем в комнате, чтобы он не сжёг мистера Санту. Но суть даже не в этом! Поскольку праздник, один из немногих, которые ребята обожают и пропустить его - грех! В последние годы, в Хэллоуинскую ночь с ребятами происходило много странных вещей. И от этого начинаешь уставать, хочется спокойного праздника, вместе с друзьями. Сидеть и смотреть страшилки, поедать сладости и прогонять назойливых детишек, которые не умеют читать надписи на двери. Раздался звонок в дверь, Эдд подскочил и подошёл к двери. На пороге стояли детишки, протягивая свои мешочки, с невинными глазкам и напевая, уже заезженную фразу: "Сладость или гадость!". Брюнет недовольно скукожил лицо, как он там говорил? Глупые дети, не умеют читать. Он показательно постучал рукой по двери, указывая на записку: "Сладостей нет, уходите. А не то получите гадость!!" Но дети, продолжали стоять, хлопая глазками, ожидая конфет. Эдд протяжно и тяжело простонал, готовясь уже закрывать двери, перед их носами. Как тут, в детей прилетает какой-то луч, заставляя их вскрикнуть и сжаться до маленьких размеров, буквально стали кубиками, что с мелким звоном упали на дорожку. А затем раздался голос прямо. —А мне можно сладость? —Торд!! Радостно воскликнул Эдд, обняв друга. А тот потрепал зеленоглазого по голове, посмеявшись. —И тебе привет! Я не опоздал? —Не-а! Заходи скорее. Эдд затянул Торда внутрь дома и захлопнул двери. Про этичность в их городке никто не слышал. Особенно эти ребята, уже и подавно. Эдд затащил Торда в гостиную, где уже царил дух полуподготовленного праздника. На диване, погруженный в мрачное сияние телевизора, сидел Том, доедая последний уровень в какой-то неистово пиксельной игре. На экране что-то взрывалось под заунывную 8-битную мелодию. —Привет, норвежский кусок металлолома — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Ты снова использовал луч уменьшения на детей? Общественность возмутится. —Общественность получит по морде, если не успокоится — весело парировал Торд, бросая на диван свой плащ, от которого посыпались блестки и паутинка Гостиная погрузилась в правильный, почти ритуальный полумрак. Эдд выключил верхний свет, оставив только оранжевый свет тыквы-ночника (купленной со скидкой 90% 1 ноября прошлого года) и холодное сияние телевизора, где заставка меню DVD-плеера заунывно перебирала пиксельные сцены замков и летучих мышей. Воздух пахло жженым попкорном, дешевым пластиком от новых «жутких» стаканчиков и необъяснимым ароматом влажной шерсти, который всегда появлялся, когда Торд долго сидел в помещении. —Передай газировку, коммунист — пробурчал Том, устроившись в своём углу дивана так, будто собирался не смотреть кино, а высиживать в засаде. — И отодвинь свои светящиеся порты, они мне в глаза бьют. —Это аура праздника, Том, ты бы не понял — парировал Торд, но газировку передал. Леденцы в стакане зловеще позванивали. Эдд уютно устроился между ними, закутавшись в плед с привидениями, у одного из которых была оторвана голова. Он с удовлетворением оглядел свой «шедевр»: искусственная паутина клочьями свисала с люстры, картонный скелет на скотче качался от сквозняка из щели в окне, а на всех плоских поверхностях лежали стратегические запасы сладостей в чёрно-оранжевых обёртках. —Ну что, парни — торжественно произнёс он, беря пульт. — Классика ужасов, которую мы все равно не будем смотреть из-за комментариев Тома про логику сюжета. Готовы испугаться до смеха? —Я готов испугаться до того, чтобы вышвырнуть этот леденящий десерт в окно, — сказал Том, указывая на тыквенный пирог работы Торда, который странно пульсировал. — Он смотрит на меня. —Он полон любви и кукурузного сиропа! — возразил Торд. Эдд усмехнулся и потянулся за миской попкорна. И именно в этот момент, когда его пальцы уткнулись в маслянистые зёрна, его взгляд машинально скользнул по комнате, по привычке считая присутствующих. Один зелёный светящийся глаз (Торд), одна мрачная тёмная масса (Том), его собственная тень на стене… и пустое кресло, обитое бархатом в летучих мышах. Он замер. —Эй, а где… Мэтт? Вопрос повис в воздухе, внезапно лишившись всей своей праздничной небрежности. Том медленно оторвался от экрана. Торд перестал жевать свой «жуткий» бургер из фольги. —Он что, ещё не спустился? — спросил Торд, наклонив голову с тихим скрипом сервопривода. — Я думал, он готовит свой «драматический выход». —В прошлый раз он готовил его сорок минут, пока мы не начали смотреть без него, и он вышел обиженным, что пропустил титры, — напомнил Том. Эдд отложил пульт. Он посмотрел на приготовленное для Мэтта место: на подлокотнике лежала его любимая кружка с вампиром-уточкой, рядом пакетик его «специального, очень красного» томатного сока. Всё было готово. Но самого Мэтта не было. И это было непохоже на него. Хеллоуинский киномарафон он мог проспать, мог опоздать из-за придумывания костюма, но… никогда не пропускал начало. Никогда не игнорировал возможность комментировать «недостаточно готичную» атмосферу. Даже не смотря на своё "проклятье". —Что-то не так — тихо сказал Эдд, и его голос в тихой комнате прозвучал громче, чем все скримеры из запланированного фильма. — Он… он в последнее время что-то говорил про «опасность». И сегодня днём был какой-то… тихий. Он встал, и плед грустно сполз на пол. —Ладно — вздохнул Эдд. — Я просто проверю. Постучу. Сильно. —Лучше я ее взломаю — предложил Торд, и в его руке уже материализовался какой-то блестящий, явно неземной инструмент. — Это займет 0,3 секунды. Без шума, без пыли. —НЕТ! — рявкнули одновременно Эдд и Том. —Мы живем в съемном доме, Торд! — объяснил Эдд, уже направляясь к лестнице. — Взлом двери, это… это неэтично! Том тяжело поднялся с дивана, потрескивая суставами. —Этично - это когда сосед плачет в туалете из-за украденной бумаги. А этот идиот, возможно, превратился в летучую мышь и застрял в вентиляции. Пойдем. Подойдя к двери Мэтта, Эдд действительно увидел, что из-под нее не пробивалось ни лучика света. Он постучал. —Мэтт? Ты там? Мы принесли… э-э-э… искусственную кровь? В бутылочках? Тишина. —Мэтт, чувак, выходи. Мы будем смотреть «Ужасную историю с привидениями, которая на самом деле пародия»! Твоя любимая часть, где призрак жалуется на сквозняк! Снова тишина. Более гнетущая. —Хватит это терпеть — проворчал Том. Он отошел на шаг, оценил дверь взглядом опытного разрушителя, и с размаху пнул ее ногой. Дверь с треском распахнулась, отскочив от стены с таким звуком, будто дом икнул. Торд грустно убрал свой инструмент. —Я бы сделал это аккуратнее. —Зато не так весело и я не доверю тебе взламывание наших дверей. — отрезал Том, заглядывая внутрь. Комната Мэтта была похожа на место преступления, которое устроил очень театральный и неряшливый преступник. Простыни были сброшены на пол, любимая коллекция зеркал Мэтта лежала в осколках, сверкая в луче света от коридора. Занавески трепал ветер из распахнутого настежь окна. Никого. —Окно открыто… в Хэллоуин… — пробормотал Эдд, и в его голосе впервые зазвучала настоящая тревога, а не просто раздражение. — Он ненавидит сквозняки. И обожал эти зеркала. Что-то не так. Очень не так. —Может, его утащили настоящие вампиры, которым не понравилась его самодеятельность? — предположил Торд, подбирая осколок с отражением своего ухмыляющегося лица. —Нет — твердо сказал Эдд, сжимая кулаки. — Он не ушел бы добровольно. И тем более не стал бы это делать так. Мы идем его искать. —Что?! — Том скривился. — Эдд, на улице толпы этих сахарных варваров! Они будут хныкать и тянуть к нам свои липкие мешки! —Мы разделимся — решил Эдд, уже спускаясь вниз и хватая свою куртку с рисунком привидения, у которого было криво нарисовано лицо. — Так быстрее. Торд, ты и Том проверьте парк и ту аллею с дубами. А я пойду в сторону тихого района. Том закатил глаза так, что, казалось, вот-вот вывихнет зрачки. —Прекрасно. Вечер спасения идиота-нарцисса. Это лучше, чем смотреть кино, только в миллион раз хуже. —Не ной. Держи — Эдд сунул ему в руки пачку крекеров в форме летучих мышей. — Для отвлечения внимания детей. Или для метания. Идем! Торд и Том вышли на улицу, которая моментально атаковала их волной хэллоуинского кича. Тут же, как саранча, на них набросилась группа детей в костюмах. —Сладость или гадость! — проскандировали они хором. —У меня есть гадость — угрюмо сказал Том, доставая из кармана пульт от чего-то сложного. — Она называется «ультрафиолетовый луч, временно превращающий твой костюм в нелепую пижаму». Дети замерли в непонимании. —Или… — Торд весело выступил вперед, его металлическая грудь засверкала в свете фонарей. — Вы можете получить волшебный опыт! Кто хочет на минуту почувствовать себя… кубиком сахара? Один из детей, одетый как скелет, хмыкнул. — Это тупо. —Ага — Торд навел на него палец. Луч чистой энергии, больше похожий на свет дешевой лазерной указки, щелкнул и попал в ребенка. Тот с тихим «ой!» съежился до размера кубика Рубика и с мелким стуком упал в лужицу. Остальные дети завизжали уже не по-праздничному, а с искренним ужасом и разбежались. —Видишь? — Торд обернулся к Тому, подбирая кубик-ребенка и бросая его в ближайший тыквенный «котел» с конфетами. — Никаких проблем. —Ты социопат-коммунист в блестках — констатировал Том и побрел дальше, огрызаясь на мигающую гирлянду. А тем временем Эдд уже свернул в так называемый «тихий район». Тишина здесь была подозрительной, почти нарочитой, как будто кто-то выключил звук у реальности. Даже ветер свистел здесь приглушенно, застревая между тусклыми фасадами домов, где на окнах висели не тыквы, а пожелтевшие занавески. Эдд бежал, спотыкаясь о разбросанные конфетные фантики, его дыхание клубилось в холодном воздухе. —Мэтт! — позвал он, но его голос словно поглотила вата хэллоуинской ночи. — Мэтт, ты где, придурок?! Ответа не было. Только где-то вдалеке взорвалась очередная перегруженная сахаром тыква, и эхо прокатилось по пустым переулкам. И тут, под старым фонарем, один из стеклянных «глазков» которого был выбит, Эдд увидел знакомый клочок ткани. Он подошел ближе и поднял его. Жилетка Мэтта. На ткани были следы грязи и… несколько мелких, аккуратных дырочек, словно от чьих-то когтей. Сердце Эдда упало куда-то в ботинок. —Нет, нет, нет — забормотал он, сжимая ткань в руках. — Это уже слишком даже для его драматических порывов. Он огляделся. Из переулка напротив доносился едва уловимый звук похожий на сдавленное всхлипывание или… на шипение кошки, загнанной в угол. Эдд, не раздумывая, рванул на звук. Переулок был узким и темным, словно город решил здесь сэкономить на освещении. Единственный фонарь в его конце мигал с неправильным, аритмичным ритмом, то на мгновение заливая все мертвенно-белым светом, то погружая в густую, почти осязаемую тьму. В эти секунды темноты казалось, что стены движутся. И там, в самом эпицентре этого светового безумия, прислонившись к кирпичной стене, сидел Мэтт. Он был почти неузнаваем. Волосы всклокочены, рубашка порвана на груди. Он обхватил себя руками, длинные пальцы впивались в предплечья так, что, казалось, вот-вот проткнут кожу. Глаза, обычно такие наивно-широкие, были дикими, полными паники и какой-то животной муки. Когда свет вспыхивал, Эдд видел, как они на мгновение вспыхивают нездоровым красноватым отблеском. А когда гас в темноте слабо светились, как у кошки. —Мэтт? — тихо, почти шепотом, позвал Эдд, делая осторожный шаг вперед. — Дружище, это я. Эдд. Мэтт вздрогнул всем телом и резко поднял голову. Его взгляд метнулся, не фокусируясь. —Уйди… — его голос был хриплым, сдавленным, словно он долго кричал. — Уйди отсюда, Эдд. Пожалуйста. Не… не смотри на меня. —Да брось — Эдд попытался сделать голос бодрым, но получилось неубедительно. Он сделал еще шаг. — Мы все там волнуемся. Том даже выбил твою дверь, представляешь? Хотя Торд хотел ее взломать. Полный бардак. Пойдем домой, а? Мы купили… э-э-э… томатный сок. В картонной упаковке. Почти как кровь. —Я НЕ ШУЧУ! — крик Мэтта сорвался с его губ, резкий и пронзительный. Он отшатнулся от стены, и в мигающем свете Эдд увидел, как что-то изменилось в чертах его лица. Скулы заострились, а клыки… да, это определенно были не те мелкие зубы, что грызли попкорн. Они удлинились, неестественно белые и острые. — Я не контролирую… это сильнее, чем раньше. Голод… и этот свет… он режет! Он схватился за голову, снова съежившись. Плечи его тряслись. —Я не хочу тебя пугать, — уже плача, выдавил он. — Я просто хотел спрятаться… чтобы никому не навредить. Но я так боюсь… Сердце Эдда сжалось. Все шутки про вампиризм Мэтта, все эти «ой, снова превратился» — испарились, оставив лишь холодный страх за друга. Но сквозь страх пробивалось что-то еще. Желание помочь. Лютое, упрямое. —Ничего — сказал Эдд тверже и сделал последние шаги, разделявшие их. — Мы справимся. Как всегда. Дай я… Он протянул руку, чтобы положить ее на плечо Мэтта. Утешить. Приободрить. Это было ошибкой. В следующее мгновение мир для Эдда перевернулся. Мэтт двинулся с непривычной, звериной скоростью. Не как человек, а как щелчок затвора камеры было, и вот уже нет. Эдд почувствовал сильный толчок в грудь, его отбросило к противоположной стене. Воздух с силой вышел из легких. Прежде чем он успел сообразить что-либо, Мэтт уже был над ним, пригвождая его к холодному асфальту. Сила в его худых руках была чудовищной. Лицо Мэтта, искаженное голодом и отчаянием, было так близко. Эдд видел каждую слезу на его ресницах, каждую дрожь в напряженных мышцах челюсти. —Прости… — прошипел Мэтт, и в его голосе боролись ужас и неудержимая жажда. — Я не могу… остановиться… Эдд попытался вырваться, но это было бесполезно. Он замер, глядя в эти знакомые, но такие чужие сейчас глаза. Мысли метались: «Нет-нет-нет, это по-настоящему, он сейчас…» И тут свет погас. На дольше обычного. В полной темноте Эдд услышал только сдавленный рык и почувствовал резкую, обжигающую боль в боковой части шеи. . . . Сначала была только боль. Острая, яркая, как удар током, заставившая все тело Эдда выгнуться в немом крике. Мир на секунду обратился в чистое, белое ощущение. Потом боль отступила, сменившись странным, нарастающим онемением. Оно растекалось от точки укуса теплой, тяжелой волной, парализуя страх, парализуя даже саму мысль о сопротивлении. В следующий миг свет фонаря дернулся и снова вспыхнул. Эдд лежал неподвижно, глаза широко открыты, смотрящие в промозглое небо, где мелькали отражения оранжевых огней. Он чувствовал каждое биение собственного сердца — громкое, торопливое, как барабанная дробь в пустой комнате. И чувствовал… другое. Теплоту, уходящую из него. Но не в смысле крови (хотя и это тоже), а в смысле силы. Ощущение было сюрреалистичным, почти отстраненным. Как будто он медленно растворялся в холодном воздухе октября, а на его месте оставалась только легкая, пустая оболочка. А потом пришли ощущения. Не боль. Нечто иное. Губы Мэтта на его коже были не ледяными, как можно было бы ожидать от монстра, а горячими. Дыхание, сдавленное и прерывистое, обжигало шею влажным жаром. Само давление клыков глубокое, интимное, проникающее вызывало не отвращение, а мурашки, пробежавшие по всему телу волной, от кончиков пальцев ног до корней волос. В животе что-то сжалось, не от ужаса, а от невыразимо странного, запретного предвкушения. Мир сузился до этой точки контакта, до этого жгучего, пугающего соединения, где граница между «я» и «другой» расплывалась с каждой секундой. Он услышал тихий, жадный звук. И почувствовал, как по его собственной коже, под рубашкой, пробегает дрожь. Не его дрожь. Мэтта. Это осознание вернуло ему часть реальности. Он смог, с огромным усилием, повернуть голову. Мэтт все еще припал к его шее, но его тело больше не было напряжено в хищном порыве. Оно тряслось. От рыданий. Сквозь гул в собственных ушах Эдд услышал сдавленные, разбитые всхлипы. —Прости… прости… прости… Этот шепот, полный настоящего, абсолютного ужаса перед содеянным, разбил последние льдинки паники в Эдде. Мэтт не наслаждался. Он страдал. И Эдд, через туман нарастающей слабости и странного тепла, понял. Его друг был в ловушке. И только что втянул его в нее за собой. Силы у Эдда почти не оставалось. Он едва мог пошевелить рукой. Но он сделал это. Медленно, тяжело, он поднял руку и нежно, с трудом, коснулся всклокоченных волос Мэтта. Прикосновение было подобно удару тока, но на этот размдля Мэтта. Тот вздрогнул всем телом и оторвался. В мигающем свете его лицо было залито слезами, смешанными с темной влагой вокруг рта. Глаза, все еще светящиеся диковатым отблеском, смотрели на Эдда с таким немым, животным ужасом и раскаянием, что у того снова свело желудок. Мэтт замер, его грудь судорожно вздымалась. —Эдд… — его голос был хриплым, разбитым. — Я… я… я не хотел! Я не… —Тише… — выдохнул Эдд. Его собственный голос звучал слабо и отдаленно, но в нем не было ни обвинения, ни страха. Была только усталость и какая-то новорожденная, хрупкая ясность. Он попытался улыбнуться, получилось криво, больше похоже на гримасу. — Видишь? А я… думал, будет… больнее. Ты всегда так… драматизируешь. Мэтт смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Слезы текли по его щекам, смывая следы. —Ладно… — Эдд медленно приподнялся на локте. Мир поплыл, но он сгреб. В шее пульсировало, но уже не так яростно. Он коснулся пальцами ран, две аккуратные, глубокие точки. — Так… это и есть тот самый «вампирский опыт»? Слабовато, если честно. Я ожидал… оркестра и… трансформации в летучую мышь. — Эдд не знал, ему обрадоваться то, что он остался человеком или грустить, что не сможет разделить подобное проклятье с другом? Мэтт продолжал молчать, просто глядя на него, словно ожидая, что Эдд вот-вот рассыплется в пыль или начнет его бить. Эдд вздохнул, глубоко, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Слабость отступала, сменяясь странной, легкой эйфорией, как после очень крепкого кофе. Он сел, опершись спиной о стену, и потянулся к своей порванной куртке. —Слушай, Мэтт… — он говорил медленно, подбирая слова. — Мы живем в городе, где каждый год случается зомби апокалипсис, где люди живут так. словно у них 1 IQ, где Торд рано или поздно начнёт продвижение своей империи , Том считает поджог соседской лужайки видом искусства, а я… я ворую туалетную бумагу из общественных мест. — Он посмотрел прямо на Мэтта, и в его глазах, обычно таких насмешливых, теперь была только твердая, спокойная принятость. — Этичности здесь не было, нет, и я думаю, не предвидится. Ты стал вампиром. Опять. Ну, или впервые по-настоящему. С кем не бывает? Он помолчал, давая словам просочиться сквозь дрожь и слезы Мэтта. —Ты напугал меня, идиот. Сильно. — Голос Эдда дрогнул, выдавая напряжение. — Но ты же не… не собирался меня доедать до конца, да? А то мне придется отменить подписку на «Журнал сладкоежек». Мэтт наконец пошевелился. Он медленно, будто боясь сломать что-то, покачал головой. Слабо всё таких усмехаясь, от шуток Эдда —Н-нет… Я… почувствовал твой вкус и… и просто… остановился. Мне стало так страшно за тебя… —Вот и хорошо — Эдд кивнул, снова попытавшись встать. На этот раз получилось. Он пошатнулся, и Мэтт инстинктивно метнулся вперед, чтобы поддержать его, но замер, боясь прикоснуться. Эдд сам оперся на его плечо. Кожа под рукой была холодной. — Значит, ты можешь себя контролировать. Немного. Когда очень нужно. Это прогресс. Он посмотрел на открытый переулок, на мигающий фонарь, на свою порванную куртку. Где-то вдалеке доносился смех Торда и недовольное ворчание Тома. —Ладно, вампир. — Эдд слабо ткнул Мэтта в бок. — Поможешь мне добраться домой, пока я не решил, что мне нравится эта легчайшая слабость и можно тут вздремнуть. А то Том, если найдет нас тут в обнимку, сочтет это «отвратительной сентиментальной чушью» и обольет нас обоих газировкой. У нас еще, между прочим, фильмы не досмотрены. Мэтт смотрел на него, и постепенно, очень медленно, ужас в его глазах начал таять, сменяясь немым, безграничным облегчением. Он кивнул, не в силах выговорить слова, и осторожно, как будто Эдд был сделан из хрусталя, обнял его за талию, принимая на себя часть веса. Они двинулись прочь из переулка, и два силуэта, сливающиеся в один под ироничное мигание одинокого фонаря, оставляя позади лишь темное пятно на асфальте и тишину, в которой, если прислушаться, все еще звенело эхо не случившейся трагедии и родившегося вместо нее нового, странного, но прочного понимания...