***
29 ноября 2024 г., 19:56
Интересно, как меня зовут? Ведь было же у него когда-то имя, правда? А он, придурок, его забыл... Хотя, нафига имя голове с ушами, висящей в стеклянном цилиндре в подземной лаборатории где-то под Гардианом, вместе с остальными «счастливчиками». Кстати, давненько здесь никого не было из внешнего мира, становится скучновато...
Вообще-то вся история не располагает к юмору, но без самоиронии и с ума сойти можно. Сетовать на судьбу бессмысленно: в отличие от большинства находящихся здесь жертв различных экспериментов Танагурской элиты, которых никогда не касались лучи солнца, ему повезло ходить по бренной земле, видеть, слышать, ощущать много всего прекрасного. Тогда он не считал, что его жизнь похожа на добрую сказку, пока она не превратилась в реальный кошмар. Всё ворчал о какой-то несправедливости... Идиот.
Хотелось обматерить самого себя, раньше он так вообще разговаривал, но мат оказался не в состоянии в конечном итоге выразить всю глубину ощущаемой безнадёжности, таких ругательств просто ещё не придумали. Когда он только попал в это место, сунув слишком любопытный нос куда не надо, брыкающегося парня быстро отучили от обсценной лексики – элита это умеет – а когда он стал тем, что представляет из себя сейчас, то попытался вернуться к былому и не ощутил облегчения. Оно раньше как: теснится что-то в груди, эмоции откликаются напряжением в теле, дрожью, горло перехватывает, и вот ты фигурно высказался, тебе полегчало. Или вслух не смеешь пикнуть от страха, но внутри разоряешься будь здоров и тем держишь себя на плаву. У висящей в какой-то вязкой жидкости голове ничего и нигде не перехватывало, не дрожало, не откликалось. Без обратной связи от организма, ругань чувствовалась пустой и безвкусной. А вот, как ни странно, связная мысленная речь, горько-философские измышления, внутренние пространные диалоги с самим собой, успокаивали сознание, занимали его, доставляли какое-то интеллектуальное удовольствие, что ли...
По крайней мере, больше не было больно. Так больно, что глаза вылезают из орбит и даже кричать ты не можешь. Он не обольщался, ведь всё от того, что об очередной отрезанной башке просто забыли. На самом деле, здешние палачи, именующие себя учёными, умели причинять страдания даже если от тебя остались натуральные ошметки. Несмотря на всю бесстрастность, они также были не чужды, скажем так, мести. Покорность не являлась гарантией хоть чего-либо и всё же бунтарей чаще использовали в наиболее жестких экспериментах. В основном «внешников» – очень редких, а всё же присутствующих здесь любопытствующих, вроде него. Например, бедолага, покрытый лицами по всей поверхности кожи. Можно было не сомневаться, что тому сохранили сознание, но не хотелось даже думать, что до сих пор испытывает этот человек.
Местные, выращенные для одной-единственной цели стать жертвой во имя науки, ну или быть просто разобранными на органы, были тихими, наверное и не представляли каково это – сопротивляться. Никто вроде как и не знал, что они родились, всем было всё равно на их смерти, порой даже им самим.
Впрочем, и тех, кто когда-то жил обычной жизнью, считая себя бесконечно дерзкими, тут ломали на раз, два, три. Была однажды одна занятная пара: они не нарывались из пустой бравады, но сопротивлялись изо всех сил. Продолжили и когда на себе поняли, чем это оборачивается: складывалось впечатление, что не могли иначе. Он всё ждал, когда ребята наконец сломаются.
Что там был за эксперимент? А, есть ли что-то вроде любви до гроба, и какую боль и ужас нужно причинить, чтобы человек наконец поставил своё благополучие выше второй половины. Пара осталась верна друг другу.
Готовы ли умереть, защищая любимого? Выяснилось, что готовы.
Хм, а можно ли это тоже использовать? Готовы ли убить кого-угодно, чтобы не дать погибнуть партнёру? Одно отрицательное покачивание головой от более спокойного из них, выбранного первым в качестве спасаемого, и произнесённое тихим голосом «нет, не такой ценой», и второй, стиснув кулаки, безуспешно душа в себе слёзы, остановился.
В общем, поломали всю статистику.
Неудивительно, что убивали их потом долго и с фантазией. Вроде как тоже эксперименты бесстрастных, находящихся выше мелочных страстей элитников, ничуть не возмездие за стойкость, но... Понял он, видел, чувствовал, что это не так. За столько лет научился подмечать детали, знал куда смотреть. А безымянные герои, помещённые друг напротив друга, смотрящие как постепенно от них остаётся всё меньше и меньше, причём буквально, ни разу не попросили пощады. Все просили, он сам тоже умолял в своё время, да и сейчас был не прочь попробовать, если бы голос оставили. А они нет. В начале ещё находили силы шутить...
Кстати, а как он их вообще слышал? Уши на голове были – однажды увидел себя в отражении небрежно отставленной гигантской линзы, б-р-р-р, ну и зрелище! – но через толщу жидкости и стекла вроде звук если и проходит, то в искажённом виде. Зрению эта муть перед глазами, например, мешала. Может просто научился читать по губам, а звук додумывал? Хм, если вспомнить их последние дни... что-то смущало, но что? Тихо они ушли.
Голова крепко задумалась, напрягая память.
А нет, не тихо. Кричали. Долго. Но он их не слышал. Почему? Наконец отказал слух? На самом деле он всё действительно додумывал, а тут не захотел? Или всё слышал, но бессознательно отсек страшные крики? Фиг теперь поймёшь. Может тогда они и умоляли, кто знает. Даже если и да, уж он им это в вину никогда бы не поставил. Долго длилось, просто.
«Часов тридцать», – шепнуло подсознание.
«Цыц!», – откликнулось сознание. – «Не хочу вспоминать» ...
Но он помнил. Как с мысленным содроганием понимал, что это ещё не конец. Наиграются в конце концов, да и поставят головы друг напротив друга, поддерживая следы былой жизни.
Только случился сбой. Весьма редкие, но банальные перебои с электричеством и та штука, к которой были подключены жалкие остатки, случайно убила обоих. Слава всем высшим силам, какие есть!
Впрочем, в чём он был согласен с проклятыми элитниками, так это что никаких высших сил в мире не наблюдается и в помине. А по итогу жизни ждёт абсолютное ничто. Так что, с одной стороны, можно порадоваться за избавившихся от земных страданий, с другой, сам он уходить всё же не желал. Как и терять рассудок, погружаясь во тьму забвения ещё при жизни, тоже.
В последнее время, правда, решимость несколько потускнела. Сюда давно никто не наведывался, законсервировав кусочек лаборатории с её страшным содержимым в безвестности, наверное, перешли к другим проектам. Функционирование цилиндрам пока обеспечивали, а что там продолжали чувствовать заключённые в неподвижности останки, никого не интересовало. В этом крылся наибольший ужас: если всё шло штатно и не возникали столь сильные духом создания, вроде упомянутой пары, то основным чувством по отношению к подопытным было полнейшее равнодушие – интерес доставался процессу и результату эксперимента, но не его невольным участникам. Слишком незначительные персонажи для великой элиты, просто расходный материал.
А вот полученные знания вроде как бесценны. Руководителя всей этой «амойской науки» он никогда не видел, но слышал о высокомерных словах господина Ама, будто во Вселенной для элиты не останется тайн. Так и хотелось сказать при встрече: «Высоко метите, мистер Блонди. Вы хоть с тайной возникновения, например, сознания разберитесь, находящейся под носом, прежде чем замахиваться на Вселенную. Даже в ваши искусственные тела вживлены биологические мозги. А что так? Обычные же люди так не совершенны. Юпитер в пример не приводить: единственный в своём роде искусственный разум, который тоже не знают, как возник и повторить успех не удаётся. Зато природа штампует это самое самосознание личности как на конвейере». Впрочем, подобная встреча никогда не состоится, не следует и мечтать.
Эх, знали бы потребители предоставляемых Танагурой услуг, какой ценой это всё достаётся, не зря же неприглядная правда так тщательно скрывается. А если бы знали, смогли бы от них отказаться? А вот тут интересная мысль возникает: а от чего же мировое сообщество не может отказаться? Что такого предлагает Амои, что даже глобальные космические организации по защите прав человека стыдливо закрывают глаза на известную им несправедливость, творящуюся на планете.
Развитую медицину? Неужели же её можно получать лишь препарируя людей? Никто больше не пробовал пойти по другому пути?
Специфическое легально разрешенное сексуальное наслаждение? А что, без извращений, вседозволенности, распущенности никак не обойтись?
Аукционы петов, по сути рабов? Но разве без возможности получить в своё полное распоряжение живую игрушку цивилизация рухнет?
Вопросы без ответов, а имеем то, что имеем...
Массивные входные двери стали неожиданно открываться, заставив насторожиться. В набивший оскомину искусственный свет, имитирующий океанические глубины вступили два молодых незнакомца, которым явно здесь было не место. Энтузиазм на лицах быстро прошагавших внутрь парней, сменился сначала ступором, а потом ужасом. Ничего удивительного. Посмотрим, как быстро они догадаются засверкать пятками в обратном направлении, хотя это им не поможет: всё равно найдут и довольно скоро.
Ну вот, теперь у одного началась истерика. М-да, с такими слабыми нервами долго ты здесь не продержишься…
А затем этот... даже не знаю, как назвать сию ошибку природы... долбанул по ближайшему цилиндру металлическим стулом и разбил! И почему это должна была стать именно моя тюрьма?!
«Потому что, ты такой везунчик по жизни», – флегматично отозвалось подсознание.
Падение на пол причинило физическую боль. Неожиданно. Отвык.
Кстати, слух был на месте. Истеричные вопли придурков буквально ввинчивались в бедный умирающий мозг. Захлестнула паника, накрывшая, как бы иронично это не звучало, с головой, но внешне испытываемый ужас выразился лишь судорожным подёргиванием глаз и раззявленным в безмолвном крике ртом. Сознание краешком внимания зацепилось за смутно узнаваемые, где-то виденные характерные черты только что уничтожившего его недоноска и за разноцветные глаза второго неудачника. Так он пытался справиться с собой, страхом неумолимо приближающегося небытия, отвлечься хоть на что-то.
Потом мысленно одернул себя – нашёл на чём сосредоточиться в последние минуты жизни! – и осознанно, как-то даже привычно отсек внешний мир. Пускай там он и продолжает дергать всем, чем может, не в силах остановиться, здесь внутри наконец воцарилась тишина.
«Не дрейфь! Ну не висеть же вечно в этой хрени! Паршивый выход из положения, а что делать», – возникли излишне бодрые и по-прежнему странно связные, учитывая всю ситуацию, мысли. Но как же страшно... очень страшно...
Ощущение тепла удивило, а ещё свет, существующий, видимо, лишь в воображении. Хм, вроде воспоминания должны проноситься перед глазами, но ничего подобного, впрочем, процесс умирания у всех разный. Да и пусть, вспоминать там особо нечего, а вот по теплу он действительно соскучился. Купался в нём... отдаляясь... исчезая... растворяясь и не боясь этого. Последний дар, непонятно зачем предусмотренный природой, но желанный и к месту...
А потом… потом не было ничего.
