pluto

      У Экко кровь из носа.       — Прости, — шепчет Джинкс, и слёзы у неё фиолетовые.       Z-привод с воем останавливается. Он огрызается: «Прекрати», берет её за руку и вынимает гранату из ладони. Аккуратно и так медленно, словно время остановилось. Он кладет её на стол позади себя, вне пределов её досягаемости, и видит, как она вцепилась взглядом в свою ладонь. Он знает, что говорить первым нельзя, поэтому ждёт. И ждёт, и ждёт, и ждёт; и единственный способ узнать, что время вообще идет, — это наблюдать за тем, как поднимается и опускается её грудь, слушать каждый вздох. Это их рутина; её танец.       В конце концов она начинает говорить.       — Ты не должен всегда это делать, знаешь, — она сжимает кулак и кладёт его на колени; кожа вокруг её ногтей изранена. — Было бы проще, если бы ты не делал.       «Не в этом мире», — но он не говорит этого. Экко берёт бинт и неплотно обматывает им её пальцы. Она снимет его позже, и к концу ночи кровотечение возобновится. Но он всё равно это делает.

—

      В нижнем городе всё ещё царит беспорядок. Во всем Пилтовере всё ещё царит беспорядок, и Экко проводит большую часть своих дней, перехватывая партии мерцания начинающих наркобаронов и отправляя наркоманов в центры помощи Поджигателей; он не позволяет миротворцам лезть в их дела. Он скорее перенаправляет их, чем открыто вмешивается, просто чтобы потом не получить от Кейтлин длинную и весьма поучительную речь.       Не то чтобы он совсем не вмешивался. Просто реже, чем ему хотелось бы. Он старается, понятно?       Экко никогда не проигрывал в драках, но это не значит, что он всегда выходит из них невредимым. Нескольких ударов и парочки выстрелов, конечно, недостаточно, чтобы вывести его из строя. Но это, чёрт возьми, больно.       Хорошо бы сразу отправиться к себе и позаботиться о ранах, пока потеря крови не начала его донимать. Но… он обнаруживает себя стоящим перед дверью Джинкс. Он прижимается лбом к дереву и думает о танцах. Недолго: всё болит, и плакать бесполезно — это никогда не помогает.       Экко затаскивает себя в свою комнату, осторожно закрывает за собой дверь и садится за стол. Он с презрением смотрит на кровавый след, оставленный на полу: придется убрать его позже. Кровь так трудно вывести из дерева.       Он туго обматывает раненую руку бинтом, затыкает тканью рот, делает глубокий вдох и одним махом вырывает нож. Он бросает его на стол и старается не дать волю слезам. От слёз становится только хуже.       К тому времени, как он заканчивает себя подлатывать, уже почти рассвело. Он потерял сознание только один раз, так что это можно считать победой. Экко вытирает пот, выступивший на лбу, здоровой рукой и откидывается на спинку кресла. Он хочет заснуть без сновидений, но он знает, что этого не произойдет, поэтому закрывает глаза и думает о чём угодно, только не о танцах, пока…       Не начинает играть песня. Экко чуть ли не падает со стула от удивления. Он встаёт, ищет в комнате источник музыки и находит маленькую коробочку с часами. Он берёт её в руки, переворачивает и большим пальцем проводит по нарисованной на обратной стороне обезьянке. Песня какая-то яркая, веселая и заставляет его кивать головой в такт. Он ставит её на стол и, когда мелодия заканчивается, нажимает на циферблат, чтобы воспроизвести песню снова. Он закрывает глаза и засыпает без сновидений.

—

      Они едят приготовленный Экко ужин, когда на него снисходит озарение. Он смотрит на Джинкс и наклоняет голову. Она поднимает бровь.       — Что?       Он хмыкает.       — Я что-нибудь упоминал о твоей стрижке?       Джинкс закатывает глаза и запихивает в рот ещё одну ложку риса, при этом всё равно начиная говорить.       — Нет, и, знаешь, такая радикальная смена стиля предполагает, что кто-то заметит, — она глотает и вертит ложку в руках. — Но никто не заметил.       — А ты хотела, чтобы заметили?       Они устраивают короткое соревнование взглядами. Он щурится — она щурится ещё сильнее; они наклоняются вперёд настолько, что их носы почти соприкасаются, и наконец она говорит:       — Нет.       Экко знает, что она лжёт. Он откусывает кусочек от своей еды.       — Я заметил.       Джинкс фыркает и откидывается на спинку кресла.       — И?       — Это мило. Мне нравится.       Она замирает.       — …что, серьёзно?       — А похоже что я вру?       — Откуда мне знать, — она некоторое время ковыряется в еде, похоже, потеряв аппетит.       Экко откладывает ложку и рассматривает её. Короткие волосы и длинная чёлка, высокие скулы и впалые щёки, большие розовые глаза и тёмные мешки под ними.       — Я серьёзно, — говорит он, и действительно имеет это в виду: ему нравится.       Джинкс затевает очередное соревнование взглядов, которое сразу же проигрывает, когда хлопает ресницами и быстро отводит взгляд.       — Спасибо, — бормочет она и откусывает ещё кусочек.

—

      У Экко кровь из носа.       — Прости, — шепчет Джинкс, впиваясь пальцами в руку. — Прости.       Пальцы её ног всё ещё перевешиваются через край платформы дирижабля. Её сапоги стоят в нескольких футах от неё, аккуратно поставленные рядом, вместе с пистолетом и листом бумаги. На листе нарисована обезьянка фирменными голубым и розовым мелками. Экко видел это несколько перемоток времени подряд.       Он останавливает Z-привод и подходит к ней, стараясь не касаться, но быть на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы схватить её.       — Я не знал, что ты выходишь на улицу в солнечные дни, — говорит он. Небо сегодня такое чистое, голубое. — Думаешь о полётах?       Джинкс ослабляет хватку на руке, но на коже остаются красные полумесяцы. Она наклоняет голову, глядя на сдувшийся шар разбитого дирижабля, который Экко нашёл ради неё на какой-то свалке, и по щекам стекают блестящие слезы, макияж течёт. Она поджимает губы.       — Я всегда хотела… покататься на таком, — бормочет она.             Экко тяжело сглатывает и вытирает кровь с губ. Прошлая ночь была тяжёлой: миссия провалилась. Он спал около трёх часов, урывая несколько лишних минут то тут, то там, разрываясь между болью от сломанной ноги: падение с ховерборда оказалось болезненным — и постоянными образами Паудер на мосту; Джинкс, убивающей его друзей; Паудер позади Силко; Джинкс, улыбающейся на крыше. Её смеха. Её плача, её криков. Он делает глубокий вдох.       — В этот раз найти тебя было нелегко. Пришлось поспрашиваить у сотни людей, где ты можешь быть, — начинает он, — Полагаю, ничего хорошего не даётся просто так.       Поспрашивать — грубое преуменьшение. Экко провел несколько часов в бешеных поисках, допрашивая практически каждого преступника, ребёнка, невинного прохожего, любого, кто видел её. Он провёл несколько часов в попытках не думать о худшем, пытался убедить себя, что у него есть время, что ещё не слишком поздно и он не потерпел неудачу снова. И вот теперь она здесь, Z-привод на месте, а Экко по-прежнему не может моргнуть, будто иначе она может исчезнуть.       Джинкс хмыкнула.       — Хорошего… Не связывай меня с этим словом, — Джинкс настороженно смотрит на него, когда он встаёт напротив неё по другую сторону перил. — Собираешься вылить на меня ушат дерьма за то, что я опять всё испортила?       — Ты ни в чём не виновата.       — Чушь собачья, — шипит она с большей эмоциональностью, чем он видел от неё за всю неделю. — Мы оба знаем, что если бы я не взорвала те бомбы, если бы я не появилась, если бы я осталась, как должна была, если бы я остановилась, то…       — Джинкс, — Экко берет её за плечи. Она тёплая, и на её лице написано удивление: как будто она ожидала, что будет больно. Как будто она разочарована, что это не так. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Всё в порядке. Ты не виновата.       Её губы дрожат, и на мгновение он надеется, что она вернётся с ним обратно. Что она хоть раз поверит ему, а не тем голосам в голове, с которыми она разговаривает по ночам; тем, которые заставляют её рыдать и кричать, а его — снова и снова использовать Z-привод.       Но она отшвыривает его руку и отступает назад, прижимаясь спиной к стене кабины дирижабля, и качает головой.       — Я устала, Экко. И я знаю, что ты тоже. Так как насчёт того, чтобы снять с тебя ненужный груз? Облегчить жизнь… хотя бы одному из нас.       — Джинкс, пожалуйста…       — О, и спасибо, что всегда называешь меня по имени.       Он моргает, и она исчезает. Он моргает снова, и снова, и снова, и снова, и каждый раз, когда он снова открывает глаза, её нет. Остаётся только воспоминание о голубой вспышке.

—

      Первую неделю его ночи проходят в переключении между снами и кошмарами. Паудер, радостно раскачивающаяся под музыку; Джинкс, убивающая его друзей одного за другим с усмешкой на губах; Паудер за работой над механизмом; стреляющая Джинкс; губы Паудер на его губах; избитое, измученное лицо Джинкс, её щека в его ладони, её кровь на руках.       А потом — ничего. Он засыпает и просыпается, не чувствуя ничего, кроме боли в ноге и тупого скрежетания в груди. И он мечтает о сне, или кошмаре, или о чём угодно, лишь бы увидеть её еще раз.

—

      — Знаешь, я всегда тебя ненавидел.       Севика не пытается скрыть своё более чем лёгкое отвращение к нему, пока Экко отпивает ещё один глоток бурбона.       — Взаимно.       Он обвиняюще указывает на неё пальцем.       — Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделала.       — Мгм.       — Ты не заслуживаешь места в Совете.       — Да неужели.       — Ты ужасная.       — Да.       — Отвратительная.       — Хорошо.       — Худшая.       — Обожаю это слушать. Какого черта ты здесь?       Экко смотрит на неё, как ему кажется, целую вечность, прежде чем его голова падает на стол. Он прижимается губами к дереву и вздыхает, долго и протяжно.       — Я скучаю по ней.       — Так вот в чём дело, — он слышит, как стул Севики скользит по полу, а затем она заставляет его сесть ровно. Она пристально вглядывается в его лицо, а затем опускает руку и закатывает глаза. — Ничем не могу помочь.       Он поворачивает голову и хмурится.       — Разве твоя работа как советника не заключается в том, чтобы выслушивать жалобы народа? Я разве не народ?       — Нет, ты ясно дал понять своей проклятой группой сопротивления, что не желаешь иметь ничего общего с Советом или играть в хорошие отношения с кем-либо, кого ты лично недолюбливаешь.       — Ты тоже в этом списке.       Он слишком поздно понимает, что, возможно, сказал что-то не то, когда она выливает ему на голову стакан воды.       — Убирайся, пока я не впечатала твоё лицо в стол.       Он вскрикивает и стряхивает воду с волос.       — Ты можешь попытаться.       — И я думаю, у меня получится. Что для меня один влюблённый щенок?       Он проглатывает глупый ответ, подкинутый алкоголем в его организме, и задумывается. О плеере в кармане с нарисованной на обратной стороне обезьянкой, о мечтах, которые у него отняли, о времени, которое никогда не вернуть. Глаза жжёт, и он закрывает их.       Долго стоит тишина, пока не раздается стук по столу. Когда он открывает глаза, то видит, что Севика сидит и смотрит на него. Что-то в выражении её лица немного сглаживается, и она проводит рукой по волосам.       — Я узнала от Силко одну вещь. Возможно, ты не захочешь к этому прислушиваться, но спасти можно только того, кто хочет быть спасённым.       Экко отшатывается, нахмурившись.       — Я не пытаюсь её спасти.       Севика хватает его за воротник рубашки, не дает ему упасть назад и удариться головой об пол.       — Хорошо. Я бы сказала, что убила бы тебя, если бы ты пытался, но думаю, она и сама с этим справится. Единственное, что я могу сказать — она работает в свободное время. Я не знаю, где она, и это единственная причина, по которой ты пришёл сюда. Но даже если бы я знала, я бы не сказала. Она вернётся, если захочет.       Он смотрит на дно своего пустого бокала, на последние капли янтарной жидкости, усеявшие его стенки, и видит своё отражение.       — А если не захочет?       — Тогда это её решение, не так ли?

—

      Она возвращается, когда он сидит под деревом и наблюдает за листопадом. Джинкс садится рядом, скрестив ноги, её волосы чуть длиннее, чем были раньше, глаза чуть менее тусклые. Она ничего не говорит, и он тоже. Они просто продолжают смотреть, как листья летят вниз, словно маленькие планеры. Один приземляется ей на нос. Она удерживает его в равновесии, пока не сдувает.       Губы Экко подёргиваются.       — Хочешь сделать кое-что крутое?       Управлять ховербордом с другим человеком на нём и с заживающей сломанной ногой непросто, но он готов делать это снова и снова ради улыбки на её лице и смеха, вырывающегося из лёгких.

—

      Когда ему снова начинают сниться сны, он хочет, чтобы это никогда не прекращалось.

—

      Верхний город по-прежнему хуже всего. Даже если он поднимался сюда не один раз, даже если ему нравится видеть Вай и даже если иногда удается вызвать улыбку у Джинкс — по крайней мере, хотя бы её призрак, — от этих улиц, обсаженных кустами роз, у него по коже бегут неприятные мурашки. Как и от скрипа ворот, которые распахивают охранники, чтобы пропустить их внутрь.       — Ненавижу эти безвкусные большие ворота, — жалуется Джинкс. — Надо было пробраться окольными путями, как обычно.       Однако она не отпускает его руку с тех пор, как они вышли из лифта.       Экко пожимает плечами и не ослабляет хватку.       — Я тебя не заставляю.       Она сжимает его руку.       — Видимо, в следующий раз мне придется тащить тебя за собой.       Вай и Кейтлин, как обычно, стоят у входа. Они держатся за руки, и Вай выглядит… тёплой. Счастливой. Видеть её такой странно — это лишь напоминание о том, насколько давно такое было в последний раз.       Встреча может пойти двумя путями. Или они поднимутся по белоснежно-белым каменным ступеням, ведущим к парадному входу в особняк Кирамман — фу! — Джинкс обнимет Вай, отсалютует Кейтлин, и встреча пройдёт по плану. Или Джинкс отшатнётся, отстранится от объятий Вай, найдёт какой-нибудь уголок, где можно отсидеться, пока они разговаривают, и исчезнет в каком-то окне на середине встречи, и Экко найдёт её позже. И иногда…       — Хэй, Джинкс.       Голос Вай вырывает его из раздумий. Она делает шаг вперёд, протягивая руку, и медленно, медленно дотрагивается до Джинкс. Только подушечками пальцев. Просто невесомо. Джинкс позволяет ей и вздыхает.       — Привет, сестрёнка.       Вай обнимает её. Джинкс обхватывает сестру одной рукой, а другой хватается за руку Экко. Краем глаза он видит, как кривятся губы Кейтлин.       Они направляются в откровенно огромную гостиную, где Экко обсуждает с ними двумя не слишком деликатные вопросы политики нижнего города. Больше с Вай, потому что он не может найти в себе силы доверять Кейтлин, как бы за неё ни ручались. Но он пытается. Пытается. В любом случае, информация, которой располагает коммандер миротворцев, должна быть и у Вай. Услуга за услугу, что ж.       В это время Джинкс сидит за пианино, нажимая на случайные клавиши, пока они ни не закончат свои дискуссии. Потом она тащится за Вай в первую пустую комнату, и… вот тут-то Экко и исчезает. Кейтлин занимается реорганизацией миротворцев, а Экко немного бродит. И вынюхивает. И возится в их небольшой оружейной мастерской. И, может, поднимается на крышу: старается игнорировать горечь и просто любуется видом. И, как обычно, Джинкс выходит с измученным видом, а Вай следует за ней с каким-то грубым выражением лица.       Конечно, Вай хочет как лучше, но Экко кажется, что она даже не думает, что своими действиями может навредить. Джинкс по-прежнему её сестра, но Вай не всегда бывает той, кто ей нужен. А может, того, кто ей нужен, уже и вовсе нет рядом.       — Экко, мы можем поговорить? — спрашивает Вай как-то поздно вечером, как раз перед тем, как они обычно уходят. Он оглядывается на Джинкс, которая сканирует книжные полки в поисках чего-нибудь, что можно почитать. Или разрисовать. Скорее всего, и того, и другого.       — Конечно.       Она жестом приглашает его следовать за собой и ведёт по коридору, который, если он правильно запомнил схему, ведёт в сад.       — Куда мы? — спрашивает он.       — Подальше, чтобы ты чувствовал себя достаточно комфортно и не думал, что Кейт подслушивает.       Ох. Упс.       — Вай.       — Не волнуйся, я всё понимаю, — быстро добавляет она, бросая на него многозначительный взгляд через плечо. — Я понимаю.       Экко вздыхает и останавливается, чтобы протереть глаза.       — Это то, о чём ты хотела поговорить?       Вай останавливается в конце коридора и прислоняется спиной к окну, скрестив руки.       — Какие у тебя намерения в отношении моей сестры?       Он едва не отшатывается назад.       — Что? Я…       Вай разразилась смехом.       — Расслабься, я шучу. А может, и нет, — добавляет она хмуро, но затем продолжает как обычно: — Но если серьёзно. Я бы хотела быть с ней рядом, но… не думаю, что она вообще этого хочет. И меня убивает находиться здесь, когда она… — она крепче вцепляется в подоконник и вздыхает. — Просто, спасибо тебе. Ты хороший друг.       Вай всегда была такой: сентиментальной и со странным чувством юмора. Будто не было никаких пролетевших лет, и всё было как раньше, когда они были детьми.       — Эта сытая жизнь превращает тебя в размазню, — говорит он, а затем кладёт руку ей на плечо. — Я не так много делаю.       Вай ухмыляется и небрежно хватает его за запястье.       — Ты всегда был дерьмовым лжецом.       — Ты тоже не меняешься.       Джинкс странно смотрит на него, когда они возвращаются в гостиную, и снова — почти отчаянно — хватает его за руку. Вай обхватывает плечи Кейтлин, когда они провожают их до дверей.       — Держи её в узде, — говорит ему Кейтлин.       — Пошла ты, — отвечает Джинкс, и Экко не смог бы выразиться лучше.       Обычно они не задерживаются в Пилтовере надолго, но сегодня всё иначе. Здесь проходит фестиваль, посвященный окончанию какого-то большого исторического события. Экко уверен, что это лишь очередной повод потратить непомерное количество денег.       Джинкс дёргает его за рукав.       — Эй, хочешь повеселиться?       — Если это не связано с убийством, то конечно.       Она показывает ему язык.       — Ты следуешь совету этой свиньи и «держишь её в узде»? — Джинкс произносит это с самым изощренным акцентом, на который только способна, каким-то образом одновременно искажая и подражая голосу Кейтлин. Экко не может сдержать вырвавшийся смех.       — Ладно, террористка, что ты задумала?       Она кидает ему баллончик с краской, который неизвестно откуда взяла — украла, скорее всего, — и подмигивает. Они проводят остаток ночи, раскрашивая город в синий и оранжевый цвета. Это стоит того, даже если Кейтлин строго отчитывала его в письме на следующий день.

—

      Иногда по ночам он оказывается там, где он не должен быть. В старом убежище, на крыше дома на дереве или на крыше бара. Там, где он может почувствовать ветерок и увидеть луну, вспомнить, в каком времени он находится.       — Боже, как здесь холодно.       Экко оборачивается на голос, и Джинкс лениво машет ему рукой, садясь рядом с ним на краю крыши. Она не отрывает взгляда от горизонта, а Экко не отрывает от неё. Он смотрит в тускло-розовые глаза, когда ветерок откидывает её чёлку в сторону.       Он закусывает губу и пожимает плечами.       — Мне нравятся высокие места.       — Ты что, птица?       — Ты тоже здесь, так кто же ты?       Джинкс поджимает губы и наклоняет голову, раздумывая.       — Обезьяна.       Он смеется. Она смотрит сначала на него, а потом отводит взгляд в сторону.       — Это… странно, — говорит Джинкс, покачивая ногами. — Вот куда ты убегаешь после того, как всю ночь пялишься на мою дверь?       Экко удивлённо моргает и старается, чтобы смущение не просочилось в его голос.       — Я… думал, ты спишь.       — Сон? Понятия не имею, что это, — огни зданий похожи на россыпь звезд, и когда она протягивает вперёд руку, кажется, будто она пытается их зачерпнуть: лужица ночного неба в её руках. Она опускает руки, и их с Экко мизинцы соприкасаются. — Какой вид, да? Теперь я понимаю, почему тебе нравится это место.       Проходит много времени, прежде чем Джинкс бросает на него странный взгляд, и он вспоминает, что должен ответить. Он быстро прочищает горло.       — Да. Отсюда почти можно разглядеть самолюбие этих пилтошских ублюдков.       — Уверен, что оно не твоё?       Он толкает её плечом.       — Напомни мне, почему я с тобой дружу.       Джинкс морщит нос.       — Честно говоря, я не могу тебе сказать. Это твоя ошибка.       Ошибка. Он знает, что такое ошибка, каково это. Но это — плечо Джинкс на его плече, её челка, щекочущая его шею, этот вид — совсем не похоже на ошибку. Никогда не было.       Тишина кажется хрупкой и слабой, но он должен её нарушить.       — Могу я спросить тебя кое о чём? — Экко ждет, пока она обратит на него внимание. — Почему ты вернулась?       Джинкс хмыкает, протяжно и тихо. Она никогда не была такой тихой и вдумчивой. Странно. Странно, что прошло почти десять лет.       — Не знаю, — наконец говорит она так тихо, что её слова почти уносит ветер. — Неважно, как далеко я ушла: я всегда собиралась вернуться. Я всегда буду возвращаться.       — Ох, — Экко не знает, что сказать, поэтому кивает. По его мнению, это лучше, чем плакать: от слёз всегда становится только хуже.       — Ладно, моя очередь задавать вопрос, — Джинкс жуёт нижнюю губу и пристально смотрит на него, будто пытаясь выжечь в нём дыру. — Ты уйдешь когда-нибудь?       Он не думает, просто говорит:       — Нет. Не уйду.       Это похоже на признание перед Вселенной, которое она так долго ждала, что уже не надеялась услышать. Она почти отказалась от него. Он почти подвел её.       Джинкс делает вдох, который, похоже, долго сдерживала. Она тычет в него мизинцем в немой просьбе, и он обхватывает его своим.       — Я всегда буду ждать тебя, Джинкс. Обещаю.       Она хмурит брови, крепче сжимая мизинец.       — Почему я должна тебе верить?       Должен ли я сказать это снова? Стоит ли повторять это ещё сто, тысячу, миллион раз? Должен ли я повторять это каждый миг до конца своей жизни? Должен ли я отдать тебе весь мир? Вечность? Навсегда?       — Ты можешь убить меня, если я лгу, — решает он.       Джинкс ухмыляется — улыбка крошечная и слабая, но тёплая, — и прижимается головой к его плечу.       — Думаю, долго ты не протянешь.       Он прислоняется к ней.       — Посмотрим.

—

      Z-привод пылится в глубине их мастерской. Экко уже несколько недель не думал о том, чтобы воспользоваться им, да и не было необходимости. Однажды он замечает его, задумывается, а затем продолжает слушать песню на плеере, с которым никогда не расстается.

—

      Экко стоит у комнаты Джинкс, крепко зажав рану в боку и прижавшись лбом к дереву двери. Он уже почти теряет сознание, когда дверь распахивается. Он падает вперед, но она его ловит.       И начинает отчитывать.       — Эй, комплекс героя. Как насчёт того, чтобы в следующий раз постучать и войти внутрь как нормальный человек, а?       Он вздыхает и зарывается лицом в её шею.       — Договорились.

—

      Воры разбегаются, как только видят бомбу в форме обезьянки, падающую со стропил склада. Поджигатели разбежались тоже: опыт научил их, что будет, если оставаться рядом, когда такая бомба падает с неба. Но Экко остаётся: здравый смысл подсказал.       Она взрывается, и вокруг него рассыпаются голубые блёстки и пыль, оседая на его волосах, как снег.       — Это будет невозможно убрать, — ворчит Экко, пытаясь смахнуть пыль с волос.       Джинкс смеётся, ярко и чисто.       — Для тебя же лучше, если ты просто научишься любить это. К тому же, — она спускается со стропил и кружит вокруг него, словно в танце, — я думаю, что это здорово выглядит.       — Я выгляжу как ты.       Она надулась.       — Ты хочешь сказать, что я некрасивая?       — Я хочу сказать, — он хлопает в ладоши, поднимая в воздух облако пыли, чтобы она осела и на ней, а затем нежно проводит ладонью по её щеке, — что ты не ошибаешься.       Она моргает, фыркает и улыбается.

—

      Пластинка скрипит, Джинкс переворачивает её и возвращает иглу на место. Музыка играет, она кивает головой и, пританцовывая, направляется к Экко. Она смотрит на него с ожиданием; что ж, Бензо всегда говорил ему, что нельзя заставлять женщину ждать.       Они танцуют и танцуют, пока пластинка не обрывается. После этого они всё равно продолжают танцевать.

—

      — Экко?       — Да?       — Кажется, я хочу летать.       — Тогда чего ты ждешь?

—

      Дирижабль рассекает небо, двигаясь так медленно, что кажется, будто время остановилось, пока не достигает моря облаков и не исчезает.       Экко усмехается и останавливает таймер.