Забывая осторожность

“с огнём играли, перешли черту

узоры наших тел и сердца стук,

за острые края упали ты и я —

быть осторожным больше не хочу!”

***

О том, что за привычным порогом родной квартиры перестанет быть привычной, круто развернётся устоявшаяся жизнь, Ольга не задумывалась. Недолгая дорога домой прошла миражом. Она просто сделала этот шаг, пригласив за собой мужчину. Голова всё ещё была приятно пуста: теплее мехового пальто грели его руки, а память о тех прикосновениях отдавала дрожью в ногах. Не благодаря неудобным сапогам, конечно. Те остались лишь незаметным фоном, когда мир — бесцветный, зимний, городской пейзаж — с высоты плеча Казанцева вмиг озарился богатой палитрой красок. — Ну, вот… Добро пожаловать! — Ольга включила освещение и повела плечами, сбрасывая пальто. Вадим тут же помог ей, невзначай задержавшись пальцами на обнажённой шее: простое проявление галантности заставило обоих задержать дыхание. Ей вдруг показалось, что, если он окажется перед ней на коленях и поможет ещё и с сапогами, она не выдержит, перестанет отвечать за свои действия и оставаться благоразумной женщиной. А потому поспешила снять ненавистную обувь собственными усилиями. Казанцев освоился совсем скоро: надев фартук, закатав рукава рубашки, уже готовил на её кухне их ароматный ужин. Может, при необходимости делал так с любой одеждой, а может, услышал безмолвную молитву Москвиной — настолько отпечатался в её сознании его «образ сантехника», настолько хотелось ещё раз увидеть его в такой притягельности, для которой хватало лишь закатанных рукавов и лукавого взгляда. Этим он покорял её стремительнее, чем казалось возможным: покорял непосредственностью, искренностью, прямолинейностью и юмором, который нельзя было предсказать. Эта таинственность манила. Обезоруживала. Всё, что в словах и действиях представлялось раньше глуповатым, становилось симпатичным. Теперь и собственные ощущения казались Ольге тайной. — Вы какую прожарку предпочитаете? — спрашивал он, конечно, о шипящих на сковороде стейках. — Я? — а она только звонко смеялась, отгоняя неуместные ассоциации. — Я предпочитаю полную прожарку! — Полную… Это будет сухарик! А впрочем, хозяин – барин, — вторил её веселью и тоже вёл слабое сопротивление мыслям: кое-как следил за мясом, когда желал смотреть лишь на светлое, улыбающееся лицо в обрамлении воздушной причёски. Её волосы… Всегда собранные в строгий пучок, сегодня, свободные и точно шёлковые, они мешали ему находиться рядом, идти с женщиной плечом к плечу. Влекли прильнуть близко-близко и провести носом, вдыхая сладкий, цветочный запах парфюмерии. Москвина же который день неэффективно усмиряла воображение. Присутствие Вадима влияло на её мыслительные способности самым дурманящим образом. Слегка алеющие щёки случились следствием отнюдь не обсуждения готовящегося ужина, а его недавний рассказ о мастерстве рук, умеющих держать не только телефон, и вовсе породил мимолётную фантазию об… объятиях? И мимолётной фантазии хватило, чтобы Казанцев поселился в мыслях прочнее, чем предполагали рабочие отношения. — Ну что… Выпьем? — рубиновое вино завораживающе переливалось в бокале; Ольга протянула свой к бокалу гостя, и стекло соприкоснулось красивым звоном. — За прекрасный театральный вечер, — склоняя голову от плеча к плечу, Вадим перечислял положения тоста, — за ваше гостеприимство, Ольга Сергеевна, и… И за то, что самое прекрасное в этом вечере – это вы! — Спасибо… — женщина смущённо опустила глаза. — И вам большое спасибо! Вечер и правда прекрасный. Отпив вина, скользнув по друг другу отчего-то несмелым взглядом, они обнаружили мясо готовым. Оставалось немного: наполнить тарелки, сесть за стол, найти тему непринуждённой беседы. Разумная женщина сменила бы роскошное платье более практичным нарядом, сменила бы сапоги не туфлями, а мягкими тапочками… Сегодня Ольга была за неё. Иначе бы высокие каблуки не запутались в длинной юбке. Иначе бы остаток вина в бокале не раскрасил её декольте. Иначе… было бы слишком скучно для их истории. Казанцев не успел поймать её и развить историю самым кинематографичным приёмом: в том не было нужды, ведь в своём неловком шаге она вовремя ухватилась за край столешницы. Только рука машинально легла на тонкую талию, и он не захотел отнимать её — будто в это мгновение там ей было самое верное место. Только оказался к Ольге так близко, что занял всё пространство её взгляда. — Ольга Сергеевна, не падайте. Вдруг я не успею подхватить! — прищурив глаза, он усмехнулся. Невольно смотрел на приоткрывшиеся губы, сквозь которые так и не вырвалось ни одного слова-оправдания. Подсознательно наслаждался её милой растерянностью. — Я… Такая неаккуратная… Так глупо испортить платье, которое надела первый раз… Москвина, прервав акт самоуничижения, всё же рассмеялась. Осторожно выпуталась из-под мужской ладони и потянулась за бумажными салфетками. Ещё не решила, что волновало сильнее: стекающее по груди, под вырез платья, вино или очередное обжигающее прикосновение. — Странно! — Казанцев не стал препятствовать; только отступил на шаг и улыбнулся своим ассоциациям, наблюдая импровизированный «танец» её рук в попытке исправить происшествие. — По закону жанра испортить его должен был я. — Какого жанра, Вадим Юрьевич? О чём вы… — усердно оттирая вино, Ольга не совсем понимала, о чём говорил мужчина. — Ну как это! Пролить красное вино, смутить вас предложением снять платье, застирать… Содой посыпать в конце концов! У вас есть сода? Он переложил стейки на тарелки, вновь наполнил бокалы вином: композиция на столе звала скорее приступить к трапезе и отпустить замешательство. Только кинематограф если не избитым приёмом, то ностальгией о вневременной комедии всё же проник к ним. — А-а-а! — Москвина, наконец, уловила его намёк. — Действительно смешно… Синие глаза, засиявшие за бликующим стеклом, одарили его искренностью. Какой честной, по-детски доброй и светлой была улыбка этой женщины… Отдав секунду на размышление, Казанцев нервно сглотнул и вернул тот шаг, что разделял их: — Я, конечно, не Новосельцев, но, боюсь, после сегодняшнего вечера у меня и правда нет никого дороже вас. — Что? — Ольга, всё ещё занятая платьем, отбрасывающая одну салфетку за другой, сочла услышанное наваждением. А может, не расслышала вовсе. Но Вадим нависал над ней совсем не иллюзорно. — Что? — отразил вопрос и тут же дополнил: — Как вы относитесь к служебным романам, Ольга Сергеевна? — в шутливое настроение вдруг пробралось что-то серьёзное, даже признательное, и Казанцев лёгким жестом поправил прядь волос, запутавшуюся вокруг золотой дужки её очков. Кто-то добавил в сценарий их фильма замедленную съёмку: так неторопливо, тягуче стал ощущаться каждый миг; так громко, отчётливо стучало сердце и дрожало неровное дыхание. — Я… — женщина потянулась к очкам: ей показалось, что те вот-вот упадут, — я никогда к ним не относилась. Но и не в «службе» дело, наверное? Может, продолжила бы рассуждения о том, как человеку нужен человек и почти всегда незначительны обстоятельства судьбоносной встречи… Но Вадим прервал: — Наверное, — в который раз повторил за ней, когда пальцы совсем не случайно невесомо коснулись её щеки; совсем неспроста запутались, сплелись с её пальцами. — У вас прелестные очки. Позволите: я их сниму? — Снимите, пожалуйста, — Ольга натянулась струной. Шёпот получился едва слышным, а в груди пламенем разгоралось предвкушение неизбежного. — У меня нет других, а перспектива разбить эти… Казанцев в голос захохотал: — А что, есть идеи, как мы могли бы разбить их? — Е-есть, — протянула она, забывая дышать. Сводящей с ума неспешностью, пленяющей в прикосновениях к ней бережностью Вадим всё же снял её очки и отложил их на стол. Но вместе с тем безжалостно изводил промедлением, в чём Москвина и упрекнула его: — Вы сегодня такой разговорчивый, Вадим Юрьевич… — Я за него! Задержался, да. Виноват. В последний раз обрушив на неё поток лишних слов, мазнув горячим дыханием где-то у виска, Казанцев склонился к женскому рту. Его горячие губы обожгли застывшие, чуть сухие из-за зимних морозов и хранящие привкус терпкого вина губы Ольги. Большие ладони легли на щёки, задели серьги в ушах: карамельные волосы оказались ещё мягче, чем рисовало ему воображение, и от одного лишь этого открытия мужчина с упоением простонал ей в губы. В его крепких руках Москвина чувствовала себя совсем крохотной, хрупкой, словно фарфор. Мог ли он сломать её, если однажды их мнения в совместной работе разойдутся? Мог… Видела лишь малую долю того, как умел добиваться целей и располагать к себе, но отчего-то была уверена: мог. Но сейчас целовал… Нежно и легко, отчаянно и чувственно — так контрастно и честно, что никаких иных мыслей не существовало. А она… Она ведь и сама никогда не была наивной и ведомой. Давно не боялась ошибок. Ежедневно общаясь с сотней лиц, научилась читать их, как открытую книгу. Захватившие с головой чувства не пугали её. А потому отдаться им, ступить в этот манящий омут, было приятно вдвойне. Коснувшись посеребрённой бороды тыльной стороной ладони, замерев с этим жестом, Ольга отстранилась, взглянула на мужчину из-под полуопущенных ресниц: — Ты колючий, но, мне кажется, только снаружи… — А ты, Ольга Сергеевна, очень красивая. И мне не кажется. Вот так особенно… — перехватил её запястье и поднёс к своим губам, нарочито оставляя влажный отпечаток. — Особенно: с помадой мимо губ, с волосами растрёпанными, с вином на… Так и не сказал — показал. Припал к лебединой шее, вырывая из женской груди полувздох-полустон, вынуждая искать опору в его плечах и жадно сжимать рубашку, откидывать голову, освобождая больше пространства и сдаваясь на волю его поцелуев. — Как же… А как же… ужин? — кое-как собрав по осколкам ясную мысль, напомнила Ольга. — Для чего-то люди всё же придумали микроволновую печь, — пожав плечами, констатировал Казанцев, когда одним взмахом снял смешной жёлтый фартук и подхватил женщину на руки с единственным волнующим вопросом: — Куда? — Прямо… А её тяжёлые туфли не выдержали его экспрессии: с грохотом упали на паркет, оповещая тишину квартиры о новой серии их киноповести. Поиск спальни вышел недолгим. Они и не заметили, как оказались в кровати — только не спешили раздеваться, хотя разгорячённые тела и требовали, умоляли об этом следующем шаге. Всё смотрели друг на друга: изучающе, испытывающе, зачарованно. — Я думал о тебе с первой встречи, — Вадим неторопливо, ласково провёл по её подбородку. Облако разметавшихся на постели волос окружило женское лицо. Взяв его пальцы, Ольга опустила их ниже: чтобы, живя с ней в одном желании и намерении, слегка сжал шею, заставляя приподнять голову. Снова поцеловал. Медленно, жарко, умопомрачительно. А она, отстранившись, прошептала в ответ: — Думал о том, как бы мои принципы не мешали твоим хоккеистам? — И это тоже… Но нет. Казанцев поочередно освободил её плечи от мерцающего в полутьме жакета; ухватившись за прямой вырез платья, стянул его ниже и удивился, как беспрепятственно оно поддалось ему. — Что же тогда? — успела спросить она до того, как горячие губы накрыли голую кожу и любое возможное продолжение растворилось в оборванном вздохе. Мужчине явно понравилось, что за платьем более не оказалось ни одного лишнего слоя ткани. Только две нитки её бус и впитавшаяся в кожу сладость красного вина. Ничего не мешало ему разглядывать её. Ничего не обещало стать преградой в его первом путешествии по её телу. Так кстати сбоку нашлась молния. Несколько движений ловких пальцев — и длинное чёрное платье спустилось по её ногам. Прохлада комнаты обожгла сильнее прежних ощущений. — Как мне легко, — Вадим вернулся к ней с ответом, — как так и тянет улыбнуться, когда за спиной стучат чьи-то шпильки. Просто… тянет. Женщина стыдливо прикрылась, но он отнял тонкие руки, завел их ей за голову, уместив в одной своей ладони. Другой же — только костяшками пальцев — провёл по рёбрам, очертил каждый изгиб стройного тела, улыбаясь отзывчивости, что видел. Беззастенчиво рассматривал нагую грудь. Где-то потеряв кураж, Ольга смущалась под пристальным взглядом. Едва ли можно было догадаться, о чём он думал: оценивал ли, размышлял ли о чём-то другом… — Очень красивая… Казанцев вернул взгляд к её лицу, но руки продолжили свой путь ниже и ниже: огладив бёдра, предпочли затеряться на их внутренней стороне; остались упиваться тем, какими прекрасными формами обладала эта тоненькая, хрупкая женщина. Где-то на задворках сознания Москвиной промелькнула торжествующая мысль: как хорошо, что, когда отправила гостя мыть руки, сбежала переобуть туфли и интуитивно сняла колготки. Как хорошо… Она нащупала ремень его брюк, расправилась с рубашкой и помедлила, когда не столько увидела, сколько почувствовала ухмылку Вадима и дыхание, опалившее щёку: — Тише, Ольга Сергеевна. То, как в эти минуты официальное обращение расходились с его действиями, испепеляло её в возбуждении. В тёмную спальню заглядывал только слабый, добивающий из кухни свет, но их глаза снова и снова находили друг друга даже сквозь пелену ночи. С каждым прикосновением Казанцева куда-то испарялись неловкость и суета; то, с каким желанием он смотрел на неё, с какой нежностью гладил, стало придавать Ольге невиданную смелость. Но было ли происходящее простым желанием? Скорее, одним сплошным откровением. Будто прочитав её мысли, Вадим вдруг попросил: — Скажи что-нибудь… Мне иногда трудно быть откровенным. И пальцы повторили просьбу, когда поддели край влажного кружева, нарисовали несколько узоров. Он снова отметил, каким красивым, мелодичным голосом обладала эта женщина. Особенно (кто мог знать) — когда стонала под ним. — Мне казалось, у вас нет с этим никаких проблем. Ещё больше теперь путая реальность и грёзы, она снова металась между «ты» и «вы». Выглядело даже смешно. Но… О чём он просил? Всегда прямолинейный, дерзкий и меткий в словах, не щадящий никого иронией, выдающий всё, что придёт на ум, — с какими откровениями у него были трудности? — Я имел в виду по-настоящему откровенным. Ольга весь вечер собирала одно большое признание по этим фрагментам. Эта неспешность, терпеть которую пусть и становилось всё невыносимее, влюбляла всё прочнее. Она провела рукой по мужскому торсу, ощутила, как под пальцами бьётся сердце. Слишком быстро, слишком отчётливо… Волновался? Нехотя покинув её, Вадим избавился от остатков одежды; когда вернулся — опустился на локти. Женщина взволнованно втянула воздух, сжала в пальцах простыню, как только почувствовала близость его тела теснее прежнего. — Я тоже думала о тебе. Мне не очень нравятся самовлюблённые, самоуверенные наглецы, но я ждала… Ждала каждого рабочего дня. Твоего нового приглашения… Вспомнила тот момент перед игрой. Свою ладонь в его ладони. Его глупую обиду и своё невообразимое сожаление. Это первое больше чем интимное прикосновение… Собственное сердце зашлось в сумасшедшем ритме, если то ещё было возможно — ускориться. Казанцев склонил голову и прошептал ей на ухо: — Если бы не уважение к твоей репутации, я бы прижал тебя к перилам прямо тогда. А затем резким движением заполнил её. Заполнил пустоту, которую она осознала только теперь — с его появлением в их университете, с его вторжением в её светлую головую, которой однажды приказала заниматься лишь техническими науками и воспитанием дочери. Словно не жила до этой встречи. Как женщина — не жила. Ольга впилась короткими ногтями в спину Вадима. Запрокинула голову, подалась вперёд бёдрами; принимала его, вбирала, поглощала — хотелось ещё глубже, ещё сильнее, ещё ярче. Всё было как в тумане. Вот она под ним, прижатая к постели весом его тела, чувствующая на шее продолжительные, мокрые поцелуи и кусающая губы, пребывающая во власти его страсти; а вот она сверху — грудью прижимается к его груди, поднимается и опускается, держит руки переплетёнными в замок по обе стороны от его лица, смазанно ловит губы губами и в коротких перерывах слышит какой-то ласковый шёпот. Хотя не слышит. Совсем не слышит… Отдалась во власть блаженства. Ей нравилось узнавать его. Нет, не другим — хотелось верить, что настоящим. А Казанцеву нравилось, как волосы нежнее шёлка щекотали его лицо. И как он уже узнал её. Узнал такой — милой и скромной, эффектной и доводящей до исступления, царственной и неприступной, покорной и податливой. Нашёл в ней тысячи этих лиц, с которыми мог бы пробовать и пробовать… Но более не было нужды. Ни нужды, ни малейшего желания. Нашёл ведь. Одно её нежное лицо сделалось ему дороже всей прошлой жизни. Мощные толчки, сдавленные стоны. Очередная смена позиции, новое сплетение рук, взглядов, дыханий. Изголовье кровати почти билось о стену; всё тело покрылось испариной. Вадим не мог оторваться от её лица: уже не понимал, как завтрашним днём придёт на работу и увидит в ней проректора, коллегу. Видел только Олю — умную, красивую, характерную женщину, которую желал назвать своей. Такую же принципиальную, упрямую, откровенную, искреннюю, где-то бесцеремонную, как и он сам. Но если он был Ян — в её лице для него нашлась Инь. Казанцев продолжал двигаться и целовать, целовать, целовать, пока женщина не застонала ему в губы и не обмякла в его руках. Пока не позвала за собой и он не прикусил её нижнюю губу, едва ли не рыча от захлестнувшего удовольствия. — Останешься?.. — тихо, немного погодя, когда перевела дыхание, спросила Ольга. — Если хозяйка не прогонит, — точно довольный кот, Вадим уткнулся носом в её шею. — Или муж какой-нибудь не вернётся. — Не прогонит. И какой-нибудь уже не вернётся. — Это хорошо, это правильно, — сжав в объятиях, он привлёк её к себе на грудь. — Знаешь, у настоящей женщины первый муж всегда молочный. — Какой-какой? — Молочный, — только увереннее подтвердил Казанцев. — Выпал – и всё. И дальше растём. — Это намёк? — Москвина заливисто засмеялась, прикрыв рот ладонью. — Это, Ольга Сергеевна, аксиома. Они ещё долго нежились и смеялись, не вспоминая ни о метелью бьющейся в окна зиме, ни о скором раннем подъёме, ни о любой примете жизни, отличной от маленького мира этой сумрачной спальни. Только главным просчётом Казанцева было не вспоминать, что чьё-то возвращение по утрам — это тоже аксиома.

***

Лиза, прикрыв дверь, тихо вошла в квартиру. Шум из кухни и заполонившие воздух ароматы жареного завтрака и кофе подсказывали ей, что мать давно не спала. — Вадик! Что ты придумал… Ещё немного – и мы опоздаем на работу, — только, мелькнув в проёме накидывающей шёлковый халат, мать непринуждённо вышла из спальни. Почти прошла мимо, но, заметив «изменения» в обстановке, одним шагом сдала назад и остановилось с не менее распахнутыми в удивлении глазами. — Вадик, значит… — девушка злостно усмехнулась. — Доброе утро, мам. — Лиза… Ты же у Светы ночевала… — Ольга поправила очки, почти вдавив их в переносицу, но надежда на обманчивое видение так и не оправдалась. Дочь по-прежнему смотрела на неё то ли с детской обидой, то ли с совсем не детским осуждением. — «Ночевала» – ключевое слово. А ты?.. За потерявшейся на полпути женщиной, наконец, пришёл и тот, кто гремел на кухне: — А без допинга мы не работаем. Москвина не успела задуматься, что он подразумевал: яичницу на сковороде или поцелуй, за которым уже хотел тянуться, если бы и сам не порезался острым, исполненным неприязни взглядом. — О, Елизавета… Казанцев, облачённый только в рубашку и едва прикрывающий ноги фартук, потёр затылок. — Вадим Юрьевич. А вы вообще работаете? — сложив руки на груди, процедила Лиза. — Адрес, может, перепутали? Или, наверное, дома соседи затопили и вас тут приютили? — Лиза, что ты такое говоришь… Невозможный стыд за поведение взрослой дочери прилил к щекам Ольги жаром. Вместе с тем и сладкое послевкусие ночи осело, растворилось в глупой непредусмотрительности. Впервые за долгое время почувствов себя просто счастливой и свободной, она и правда забылась и забыла, что жила не одна. — Ничего, мам, работайте дальше, — пролетев мимо, девушка скрылась в своей комнате. Так же скоро выпорхнула из неё с каким-то пакетом и ушла, хлопнув дверью. Опаздывая на лекции, просто была не в настроении читать лекции своему «домашнему» преподавателю. Москвина досадно вздохнула и, пройдя на кухню, опустилась на стул. Что-то неуловимое и благостное в этом утре было безвозвратно испорчено. Известное положение «между двух огней» настигло её слишком быстро. — Не обижайся на неё. Большие дети тоже ревнуют, — крепкие тёплые ладони накрыли плечи. — Но скажи ещё раз… — Что сказать? — подняв голову, она вопросительно посмотрела на Казанцева. Тот неторопливо наклонился, пальцами поддел и завёл ей за ухо прядь волос и, протягивая гласные, прошептал: — «В-а-адик, мы опаздываем». Откинув голову ему на плечо, Ольга рассмеялась. Рано или поздно, как любая мудрая женщина, она, конечно, найдёт баланс для своих двух огней. А пока…

***

“я не боюсь!

я не боюсь,

в твой сладкий плен я сам сдаюсь,

осудит кто-то — ну и пусть…”