за пеленой чувств

Мне до отвратительного долго не удавалось заснуть. Я ворочалась, вслушиваясь в скрип верхней полки своей временной кровати в каюте, что начинала истерически визжать каждый раз, когда я делала мало-мальски ощутимое движение; сквозь полуприкрытые веки наблюдала за Анной, сидевшей за небольшим столиком и строчившей заметки в записной книжке, подобно той, что ныне лежала в моём рюкзаке. Анна, кажется, начала улавливать некоторые закономерности в процессе поражения мозга и тела заражённых, а, значит, приблизилась к разгадке сути этого непонятного по сей день вируса, скверны, или чем там оно является. Я искренне рада за неё – всегда приятно видеть, как неравнодушный – даже близкий – тебе человек добивается успехов. Особенно, когда эти успехи полезны для общего дела. Я рассматривала серый и унылый, облупившийся от времени потолок каюты, задумчиво водила подушечкой указательного пальца по нему и ближайшей ко мне стене, вырисовывая бессмысленные узоры, втайне надеясь, что это хоть немного меня убаюкает, отвлечёт от невесёлых мыслей и даст возможность погрузиться в сон. Морщилась, когда пыль с потолка скапливалась у меня на пальцах, однако быстро привыкла – и не в таком копаться приходилось. Вскоре моя незамысловатая деятельность принесла свои плоды: прошло ещё немного времени, когда я, наконец, обмякла, провалившись в долгожданный сон. Первое, что я улавливаю сквозь сонную дрёму, что не позволяла мне окончательно открыть глаза, оставляя их прикрытыми, так это то, как изменился свет в помещении: едва освещённая угловая каюта корабля заполнилась приглушенным красным светом, словно тусклую лампочку окрасили детским фломастером. Затхлый же запах, ставший привычным, сменился одурманивающим, тяжёлым, но довольно приятным ароматом. Источником его могли стать, допустим, ароматические свечи, или, быть может, благовония... Голова неожиданно и неприятно закружилась от столь резкой смены обстановки. Полежав и немного расслабившись, я осознаю, что подо мною мягкие – даже слишком – простыни. Неосознанно проведя ладонью по их поверхности, словно в поисках чего-то – или кого-то, – я понимаю, что это, вероятно, шёлк. Красный, безумно приятный на ощупь шёлк. Небольшие плотно набитые подушки под моей головой сделаны из точно такого же материала. И как же, оказывается, на них удобно лежать... Кажется, что я могу утонуть в мягкости и податливости одного этого постельного белья, словно в океане. Была бы не прочь, честно говоря, лежать на нём ещё добрую половину вечности. В одно мгновение я ловлю себя на мысли, что одежды на мне совсем нет. Меня нервно передёргивает прежде, чем пальцы нащупывают тонкую, невесомую ткань, скрывающую мою грудь, талию и бёдра. Приходится всё-таки открыть глаза, дабы по-человечески осмотреть себя: обнажённое тело не слишком надёжно, но всё-таки скрывалось кремового цвета ночной сорочкой, выполненной, должно быть, из того же материала, что и простыня с подушками. Мои неестественно бледные плечи накрывают тонкие лямки, что, к сожалению, спадают при каждом неловком движении, неимоверно раздражая. Кто бы не подбирал для меня сей предмет гардероба – он явно ошибся с размером. Однако это становится неважным в следующую же секунду, когда я всем своим существом отчётливо ощущаю на себе же чей-то пристальный, заинтересованный взгляд. Медленно и неуверенно поднимаю глаза выше, не зная, чего мне ожидать. Не боюсь, но опасаюсь. Опасение, впрочем, тут же рассеивается: я ловлю взгляд очень хорошо знакомых мне иссиня-голубых глаз, ныне не скрытых прозрачными стёклами очков в прямоугольной оправе. Анна... Как же ты здесь очутилась? Как мы обе здесь очутились? Вопрос, впрочем, тоже вскоре становится не таким значительным. Анна протягивает руку вперёд, мягко и ненавязчиво коснувшись моего обнажённого плеча, поддев лямку, минутой ранее поправленную мной. Тонкий лоскут прошитой ткани падает с плеча. Я, в свою очередь, с любопытством рассматриваю девушку: на Анне нет привычного необъятного пижамного комплекта, что неизменно оказывался на ней в ночное время. Нет и её обтягивающей чёрной водолазки, что соблазнительно подчеркивала каждый изгиб её подтянутого, закалённого за последние годы тела. Одно лишь нижнее белье, открывающее обзор на всё, что обыкновенно скрыто от посторонних глаз. Я невольно ахнула, задержав взгляд на аккуратной впадинке под ключицами, а после взгляд скользнул ниже, к ложбинке меж грудей. Я взирала с таким вниманием, словно мне впервые довелось рассматривать раздетую девушку вблизи. Раньше, вообще-то, тоже нечасто приходилось – разве что в общей городской купальне, когда одежда остается в раздевалке, но и тогда лишние взгляды могли быть восприняты… неоднозначно. Анна замечает мой взгляд – её губы тронула едва заметная улыбка. Манящая, ласковая... вовсе не укоризненная, какой можно было бы ожидать в подобной ситуации. Анна тянется, пододвигаясь ближе; касается губами плеча, оставляя на нём воздушный след. Губы её сухие, тёплые, мягкие и нежные – такими, во всяком случае, они ощущались на коже. Приятные. Хочется, чтобы она сделала так ещё раз… И она, не дожидаясь реакции, делает: следующий поцелуй приходится чуть ниже – прямо под выступающую ключицу. Пальцы девушки легко и плавно скользят по коже, стягивая и без того ничего не весящую ткань, без каких-либо усилий обнажая мою грудь. Кожи тут же касается холодок, царящий в помещении, вызывая волну мелких, несущественных мурашек, что в следующее мгновение компенсируется очередным бережным прикосновением тёплых рук, осторожно коснувшихся частично открывшейся взору груди. Имя девушки, чьи ладони скользнули по твердеющим от её прикосновений, дыхания, даже взгляда соскам, непроизвольно срывается с моих уст. Негромкое, произнесенное едва слышным, глухим шёпотом, оно содержит в себе мольбу: мягкую, как растаявшее на солнце сливочное масло, ненавязчивую, как ласковый котёнок, просящий его погладить, трепетную... Анна сходу понимает моё простое, и, вероятно, очевидное желание, неторопливо склонившись над моим лицом и прильнув к моим же губам. Поцеловала так запросто, так легко и умело, что моё сердце замерло в предвкушении, а губы сами по себе слегка приоткрылись, пропуская её. Кажется, она знала, что делает, и я доверяю ей. Я знаю, что Анна всё делает правильно. Уверена в этом. Её грудь, по-прежнему скрытая простым, белоснежным бюстгальтером без какого-либо намека на кружево – что вовсе не делало её менее привлекательной в нём – прижималась к моей собственной. Я чувствовала, как она вздымалась от каждого нового вздоха и опускалась от выдоха; чувствовала, как размеренно и спокойно бьется чужое сердце, будто в данную минуту мы с Анной читали какую-нибудь детскую сказку, а не с умопомрачением целовались, едва ли не утопая друг в друге. Она подавляет всю невинность, что оставалось меж нами, всё то, что сдерживало намеревавшееся выплеснуться желание. Не оставляет мне выбора. В голове остаётся лишь импульс – отдаться, попасть под влияние неумолимой тяги. Подчиниться затуманившему голову вожделению. Сдаться на милость Анны. «Это какое-то безумие» – вскользь проносится у меня в голове. То, похоже, было некое подобие здравого смысла, едва слышный зов которого я успешно заглушаю, перекрывая ему связки воображаемой удавкой, перебивая другими, более приятными для души и тела идеями. Нет, безумием сейчас будет другое – остановиться, прекратить, отстраниться, тем самым сказав Анне «нет». Она остановится, стоит мне только слово сказать. Другой вопрос: хочу ли я, чтобы она остановилась? О, точно нет. Её губы своим напором сминают мои. Её язык размыкает их, проникая внутрь и тем самым углубляя поцелуй, что захватывает меня с головой, увлекая в головокружительный омут страсти. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного: Анна целовалась так, будто от этого зависела, по меньшей мере, её жизнь, а то и вовсе жизнь нас обеих – отдаваясь этому процессу полностью, теряясь в нём, окунаясь с головой. Одной рукой она опирается на простыни, держась на ней где-то справа от моей головы, попутно впиваясь в мои губы так, словно те являлись редким, невероятно ценным источником свежей и прохладной воды посреди знойной, пожирающей своим жаром пустыни, а она – путешественницей, погибающей от жажды; целовала жадно, словно действительно старалась насытиться этим поцелуем, утолить свою жажду, свое безудержное, ничем не прикрытое желание. В то же время свободная от опоры левая рука ненавязчиво оглаживает мою талию, все сильнее обнажая меня, стягивая вниз безусловно красивую, но совсем не нужную сейчас сорочку... В один момент воздуха в измученных частыми вдохами и выдохами лёгких начинает не хватать. Анна, понимая это, мягко выпускает мои губы из своего пылкого плена, медленно, глядя на меня, отстраняясь. Замирает, внимательно, с явным вожделением во взгляде рассматривая мое залитое краской лицо. Я сделала тоже самое: не шевелилась, не дышала, смотря на Анну, что восседала рядом со мной, сложив под себя ноги. Она, можно сказать, сидела на коленях, кончиками пальцев игриво касаясь моего живота, ещё прикрытого тканью, глядя при этом на меня. Взглядом ловила мою реакцию, ногтями слегка царапая нежную, незащищенную кожу, не причиняя при этом ни толики боли. Она ведь ни за что не сделает мне больно… Верно? Это не продлилось долго. Её, эм, сидение на коленях подле меня, я имею в виду. Анна внезапно перехватывает мои безвольно лежащие руки, в то же время перекидывая ногу через моё бедро, и у меня спирает дыхание: девушка оседлала меня, вжав своим весом в постель, и одним рывком склонилась к нетронутой до сей поры шее. Её бедра вжались в мои, а губы коснулись кожи на беззащитной шее. Я шумно втянула носом воздух, сдерживая отрывистый стон, рвущийся из груди, к которой девушка медленно, но верно спускалась, выстраивая кривую дорожку из ставших влажными поцелуев. Она целует так, будто всегда этого хотела. Как будто мы никогда и не были подругами, а... Сорочка съезжает всё ниже и ниже, оказавшись на талии. Поцелуи спускаются ниже: Анна добирается до ложбинки между грудями, создавая обжигающий своей откровенностью след, а сразу после того же места касается кончик языка, волной очерчивая уже пройденный участок моего тела. Пальцы касаются соска, зажимая его между средним и указательным. На этот раз я не могла сдержать изумленного вздоха, а затем и стона – Анна коснулась набухшего тёмно-розового кружочка ртом, параллельно захватывая пальцами второй. Эта новая для меня ласка оказалась удивительно приятной – ничего подобного прежде, повторюсь, я не испытывала. Вообще-то, в моей жизни не было достаточно сексуального опыта, чтобы судить и сравнивать. Хотя я и не сравнивала: то, что делала со мной Анна, не поддавалось никакому описанию, не то что сравнению. Шёлковая ткань постепенно оказывается на уровне моих колен, где-то за спиной Анны, по-прежнему сидящей на мне; я потянулась, чтобы отбросить восвояси мешающий мне предмет гардероба, сковывающий некоторые мои движения, однако на полпути Анна перехватила мои ладони: не успеваю я моргнуть, как сорочка улетает – буквально – в сторону, на другой конец кровати. Я не успеваю проследить за направлением её невольного полёта, потому как в этот же момент девушка сдвигается немного назад, опускаясь к моему животу. Стоило её губам коснуться его поверхности, как тот непроизвольно втянулся, словно от дискомфорта. На деле же никакого дискомфорта не было, но... – Мне прекратить? Впервые за минувшие минуты – а, может, и часы – я услышала её голос. Слегка хрипловатый, словно со сна, голос Анны лишь больше дразнил, вынуждая опровергнуть её слова, попросить о большем... Ещё и этот мягкий, едва слышный смешок, раздавшийся, как ни странно, над ухом, – и когда она успела подтянуться к нему? – совсем не добавлял уверенности в себе. Низ живота скрутило в плотный узел – меня опалило собственным растущим, а от того всё менее терпимым желанием. Анна одним движением взяла меня за подбородок, поворачивая к себе, таким образом вынуждая посмотреть прямо ей в глаза. И я посмотрела, не в силах отвести взгляда, в то же мгновение теряя связь с собственными лёгкими – забыла, как дышать. Снова. Анна манила собою, своими движениями, касаниями, словами. Анна желанна мною, вожделенна. Невыносимо прекрасна, до одури восхитительна... Я бы посвятила ей десятки стихов, сотни песен и тысячи картин, если бы обладала определенными навыками. Но, увы, я – криптограф, а не художник, певец или поэт. Однако это не мешает мне любить Анну. Любить и желать её каждой клеточкой своего тела. Не мешает вдохновляться ею. Жить ради неё. Испытывать к ней любую из форм своего странного, неподавимого ничем влечения… Последнее сейчас явно имеет большее значение, преобладая над всем прочим. Сложно размышлять о чём-то, когда на тебя так смотрят. Так касаются. Потому я отрицательно мотнула головой, ясно выражая своё несогласие с её предложением, а потом тихо, почти шепотом, так, будто кто-то ещё мог нас услышать, промолвила: – Продолжай. Она снова обезоруживающе улыбнулась, вновь целуя меня в живот. Спадающие на лицо волосы девушки щекотали мою кожу, касаясь её кудрявыми кончиками, в то время как мои собственные раскидались по подушкам над моей головой, создавая, должно быть, любопытную картину. Губы Анны раз за разом мягко и ласково касаются моего живота, оставляя небольшие и влажные поцелуи на его поверхности; продвигаются ниже, оставляя ещё и ещё... Щекотящей дорожкой из поцелуев Анна движется вниз, к лону, не скрытому – удивительно – нижним бельем. Проводит языком по низу живота, вычерчивая произвольные узоры на моей плоти, начиная от самого пупка. Я томно вздыхала, в приторно-сладком забытье вышёптывая её имя, и, чем ниже оказывались её губы, тем громче и отчетливей оно раздавалось, нарушая все возможные грани приличия. Впрочем, о каких приличиях может идти речь, когда Анна так близко, такая... невероятная, безумно притягивающая всем своим существом? Соблазнительная, одурманивающая каждым своим движением... Идеальная. Моя. С губ срывается стон, когда девушка, минуя самое интимное, жаркое и влажное место касается бедра, целуя ещё и его. Перед нею я ныне обнажена полностью, открыта телом и душой, уязвима так, как никогда; ни перед кем я не открывалась до такой степени, ни к кому не тянулась с такой силой и желанием, никому так не доверяла. Никому, кроме Анны, которая незаметно для меня вновь оказалась рядом, сидя на коленях и склоняясь надо мной, над моими бёдрами, дрожащими от её частых, уверенных поцелуев. На моей плоти не было ни единого места, где она не оставила бы своего следа, не осталось ни единого сантиметра моей кожи, что не был бы заклеймён её обжигающими прикосновениями. Губы, шея, плечи, ключицы, грудь, живот, а теперь и бёдра – всё моё тело покрыто незаметными, но ощутимыми для меня жгучими касаниями. Анна не оставляла видимых следов – кожа по-прежнему оставалось бледной и чистой – словно боялась запятнать меня, опорочить. Осквернить, сделать... грязной? Но разве прикосновения Анны могут сделать меня таковой? Я не успеваю вдуматься, не успеваю развить эту, честно сказать, несколько болезненную для меня мысль, потому как Анна, прерывая мои размышления о ней же, целует внутреннюю сторону бедра, подбираясь ближе к изнывающему от вожделения лону. Ещё один поцелуй, ещё, ещё... Анна со ставшим привычным рвением расцеловывает внутреннюю сторону бедра, перебирается к другому... Словно дразнит. Целует близко-близко, так, чтобы разжечь и без того неумолимо сильное желание, в пламени которого я сгорала, цепляясь взмокшими ладонями за кроваво-красные простыни. Моя мучительница спускается ниже, к колену, легонько, будто утешая и успокаивая, целует его, найдя небольшой круглый шрамик, оставленный уголком качелей в далеком-далеком детстве. Белый выпуклый кругляш, образовавшийся посреди колена – ничего серьёзного или примечательного, однако Анна уделила внимание даже ему. Последний лёгкий, даже почти робкий поцелуй, вновь пришедшийся не туда, куда мне больше всего хотелось – и на смену губам, что уже практически скользили по коже, приходят пальцы. Девушка проводит ими по покрытым естественной смазкой складкам, этим незамысловатым действием собирая с них влагу; изредка замирает на мгновение, вслушиваясь, похоже, в мои шумные, переполненные чувственностью вздохи. Я не видела, но чувствовала, как Анна улыбнулась – похоже, моя реакция приносила ей своего рода удовлетворение. Она вновь приподнимается выше, поймав мой замутненный пеленой желания взгляд, не убирая, однако, руку, продолжая легонько поглаживать, мимолетно, совсем не напористо касаясь клитора, чем вызывала у меня желание вновь позвать её, произнести вслух её имя... Я не получаю такой возможности: губами Анна ловит обрывистый стон, сорвавшийся с моих собственных уст, когда она одним осторожным, плавным движением проникает внутрь, продолжая целовать; она вновь размыкает податливые губы своими, проводит языком по кромке зубов, безболезненно для себя царапая его, попутно пальцами находя туловище клитора изнутри и одновременно с тем массируя его снаружи, тем самым стимулируя с двух сторон. Я извивалась, сминая простыни под собой, негромко, но отчётливо постанывая в заглушающий меня поцелуй. Ладонь Анны, вжатая в матрас, перехватывает моё запястье, несильно сжимая, словно я могла куда-нибудь убежать, уйти, вывернуться... Поцелуй же стал нежнее. Казалось, что Анна внезапно испугалась за меня: будто от её напора я могу разбиться, подобно хрупкой хрустальной вазе, а после рассыпаться, словно мелкий гравий, превратившись в пыль. Всё новые стоны и вздохи тонут в очередном нежном прикосновении её губ, сопровождающемся новыми движениями, каждое из которых – как ни странно – было правильным, точным и уверенным. Впрочем, ничего, должно быть, удивительного: Анна точно такая же, как и я, женщина, со схожей анатомией, а значит, она знает наверняка, куда стоит нажать, где коснуться, чтобы стало – ох – хорошо. Был ли у неё ранее опыт сексуальных отношений с девушками? Не знаю. Но, как бы то ни было, мне было слишком хорошо, чтобы задумываться об этой стороне жизни Анны. По крайней мере сейчас. Моё тело постепенно, но крайне уверенно близилось к столь желанной и долгожданной разрядке. Дыхание сбилось, а любые попытки его восстановить терпели крах, утопая в новых поцелуях и скользких толчках чужих пальцев. Каждый раз, когда Анна совершала поступательное, методичное движение, мне казалось, что ещё секунда, вот-вот – и по моему телу разольется тёплая волна удовольствия, от чего я обмякну, тяжело дыша. Мне до одури жарко и мокро, сердце до болезненного сильно бьется, каждую секунду успевая сделать около полудесятка ударов о грудную клетку, рискуя выломать её и выскочить наружу; я всё ближе и ближе, ближе, кажется, уже некуда, однако… Анна внезапно замедляется, действуя всё более осторожно и нерешительно, что шло вразрез с её более ранним поведением. Она отстраняется, дабы задумчиво взглянуть мне в глаза; склоняется ниже, к моему уху, минуя припухшие от прилившей к ним крови губы. Склоняется, дабы тихо, сдавленно, словно говоря из-под толщи морской воды, шум которой доносился вдалеке, пробормотать: – Лэйн... В непонимании я замираю, не осознавая сути произошедшей перемены, открываю рот, дабы задать вопрос, еще не сформировавшийся в моём сознании, с чем совершенно не справляюсь. Голос просто исчезает, а связки отказываются работать. В следующее мгновение я вздрагиваю всем телом, тут же распахивая глаза. Вижу тот же серый, пыльный потолок. Ту же облупившуюся краску на стенах. Тот же шум ветра и плеск волн снаружи, что доносился сквозь стены каюты. Одежда прилипла к телу, насквозь пропитавшись стремительно остывающим на коже потом, в горле пересохло, словно кто-то насыпал мне в глотку песка. Плечо с силой сжимали чьи-то пальцы. Я поморщилась, опуская взгляд вниз, дабы определить личность моего… проводника в реальность. Анна. Одетая и отчего-то явно взволнованная. – Лэйн? Я кашлянула, прочищая горло. Сглотнула слюну, потёрла глаза, отгоняя по-прежнему стоящую перед глазами картину ласкающей меня девушки. – Тебе приснился кошмар? Нервный смешок вырвался из моего неокрепшего после сна горла непроизвольно. Я отвела глаза, щекою чувствуя её внимательный взгляд. – С чего ты взяла? Анна выпустила моё плечо, убедившись, что я точно очнулась. Отошла, вновь усаживаясь за небольшой столик у окна каюты, уже не глядя на меня. Я села, свесив ноги с верхней полки, с подозрением глядя на неё. – Ты стонала, – девушка пожала плечами, вычеркивая какие-то заметки, указанные на полях записной книжки, – неоднократно звала меня по имени. Мне показалось, что мне следует разбудить тебя. Мало ли. Ох. В голове пронеслись десятки картин минувшего сновидения. Анна, целующая меня в шею. Анна, оседлавшая меня. Анна, с любопытством стягивающая с меня сорочку... «Нет, Анна, не следовало.» Чувствую, как щеки запылали, и вновь отворачиваюсь, с наигранным интересом уставившись в стену напротив кровати. Кажется, что если я скажу что-нибудь, то своим видом точно выдам всё, что крутится у меня в голове, и тогда Анна гарантировано сбежит от меня, разорвав нашу... дружбу. И как мне теперь, спрашивается, смотреть ей в глаза? – Да... спасибо, – всё, что я смогла произнести. – Я пойду умоюсь. Девушка кивнула, не отвлекаясь от своего занятия, продолжая увлечённо записывать какую-то пойманную ею мысль. Мне остаётся лишь надеяться, что она не притворяется беззаботной, что она в самом деле ничего не поняла. Не заподозрила. Не изменила своего отношения ко мне. Не отвернулась...