Secrets and Regrets

Сложно — это видеть, как у наставницы, а теперь уже и близкой подруги, дрожат руки, когда та видит перед собой результаты анализов. Цунаде кладёт папку на стол с необычайной аккуратностью, будто боясь нарушить эту горькую тишину, и в её глазах отображается вся усталость прожитых лет. Пятая похоронила многих, ещё больше — исцелила, но здесь по-медицински уникальный случай. В голове мутит. Сакура теперь боится обмороков: то, что недавно считалось забавной особенностью, связанной с её темпераментностью, теперь пишется чернилами в её личной медицинской книжке. Сакура не замечает, что Цунаде по-матерински прижимает её к себе, говорит что-то успокаивающее и неловко перебирает тонкими пальцами бледно-вишнёвые пряди на затылке. Немигающим взглядом она смотрит вглубь плохо освещённого кабинета и ей кажется, что в его тенях прячутся призраки тех, с кем предстоит вскоре встретиться. Ей мерещится шум песка, отблеск призрачных нитей и чья-то горькая усмешка. Она переводит взгляд и перед ней оказывается седовласая печальная женщина со сморщенными руками, но через мгновение видение пропадает и Цунаде становится прежней. Всё становится прежним, кроме неё самой. Сложно — это идти по знакомому пути домой, когда весь мир вокруг словно утопает в счастье: улыбающиеся прохожие, цветущие вишни, детский смех. Сакура, как всегда, заглядывает в кондитерскую, чтобы купить что-то вкусное для Сарады. Минори, пухлая девушка-кассир с добрыми веснушками на щеках и приветливой улыбкой, здоровается и что-то спрашивает, Сакура что-то отвечает и через минуту уже не помнит, о чём шла речь. Квартал спустя Сакура сталкивается с Хинатой: в её левой руке пухлый бумажный пакет с торчащим из него пучком сельдерея, а в правой — ладошка дочери, девочки с самыми потрясающими на свете голубыми глазами. С Хинатой очень легко и приятно говорить, так что небольшая остановка грозит превратиться в долгую беседу, но Химавари настойчиво тянет мать за рукав и та, посмотрев на часы, неловко лепечет что-то, наспех прощается и они с дочерью сворачивают в сторону дома. Сакура провожает их взглядом до тех пор, пока они силуэты не исчезают на горизонте. Ей завидно и больно. Но самое сложное — это прийти домой и оказаться в объятиях дочери. Сарада что-то увлеченно рассказывает, вынимает из её рук пакет и радостно улыбается, обнаружив любимые данго. Сакура жадно всматривается в любимое лицо, стараясь запомнить каждую деталь: влажные блестящие чёрные глаза, ямочка на правой щеке, которая появляется от улыбки-полуухмылки, когда та говорит о Боруто, выбитая из прически чёрная прядка… Сакура не может ей пока ничего рассказать. *** Им обеим жарко. Сакура, в лёгкой одежде, смахивает капли пота с лба, увязнувших в её волосах, пока аккуратно развешивает свежее бельё на верёвке. Сарада стоит неподалеку, сжимает губы, её взгляд пронзительный и холодный, как взгляд её отца. Всё в её выражении лица кричит о том, что она не собирается отпускать этот вопрос, пока не получит ответ. — Я спросила, носил ли папа очки, — голос звучит твёрдо, с какой-то отчаянной настойчивостью. — Неужели ты не можешь точно сказать? Ты вообще точно его жена?! Сакура замедляет движение, её пальцы сжимаются на верёвке. Она на мгновение становится уязвимой, будто теряется в словах, которые не могут найти выхода. Сарада продолжает смотреть на неё, требуя объяснений, как будто её слова — не просто вопросы, а обвинения. Она стоит, готовая закатить истерику, даже не замечая, что её мать уже разрядила чакру в собственных руках и готовиться атаковать. Сакура пялится на чёрный плащ с красным облаком и надменную усмешку на устах, но дочь будто этого не видит. — Ваши отношения с папой странные, — кричит та. — И я даже не могу выразить, насколько! Сакура в моменте теряется. Рука со всей силой ударяет землю, и в этот момент она понимает, что больше не сдерживается. Что-то в её груди рвётся. — Чёрт подери! — её голос становится резким, как молния. Чакра, как буря, выходит наружу, и земля под ногами начинает трещать. Звук удара — как оглушительный гром. Весь мир вокруг дрожит. Сарада отступает, на её лице появляется смесь страха и непонимания. Сакура ошеломлённо переводит взгляд с руки на трещину в земле и выдавливает из себя единственное, что может, хотя голос не слушается: — Твой папа сейчас... на важной миссии… я же говорила тебе… Стойка для белья ломается пополам и свежее бельё срывается с веревок, падая прямо на грязную землю. Сакура щурится, пальцы бессильно хватаются за виски, как будто пытаясь удержать распадающуюся реальность. В её глазах — белые пятна, и жар становится невыносимым, словно её голова вот-вот взорвётся от боли. Она ощущает, как земля трещит и расползается дальше, поглощая её мир. И тогда всё рушится. Трещина идёт дальше, достигает дома, и с оглушительным треском деревянный каркас ломается пополам. Вещи валятся, и Сакура краем глаза снова видит плащ, красные волосы, отблеск нити чакры. Всё вокруг затихает, поглощая её сознание. Последнее, что она ощущает — это глухой удар, когда её тело теряет связь с землёй, и наступает горячая, вязкая, как кровь, тишина. *** Проходит неделя, прежде чем Сакура успевает восстановиться после произошедшего. Она хочет действовать. Добиться аудиенции у Хокаге для Сакуры не сложно — за прошедшие годы связи стали её вторым именем. Но сегодня, она застаёт Наруто не в очень подходящий момент. Её взгляд скользит по стёртому деревянному столу, на котором разбросаны папки с бумагами, оставлены несколько чашек с остывшим чаем. В неприятно холодном свете пасмурного дня всё вокруг тускнеет, вдруг выглядит странно размытым, как акварельный рисунок после ливня. Он, заметив её, поспешно прячет коробку с лапшой быстрого приготовления под рабочим столом. Вокруг — привычный хаос, будто Наруто застрял между обязанностями Хокаге и привычкой быть просто собой. На полках — фотографии с его семьёй, но Сакура не может не заметить другие детали: диван, не заправленный после ночного сна, трёхдневная щетина, испачканный плащ с пятном от соуса. Внутренне она усмехается, злобно утешаясь. Но сразу же ловит себя: Наруто не заслуживает ни одной подобной… зависти? Никогда не заслуживал. Какая же она все-таки мерзкая… — Как ты? — её голос был тихим, но не дрожащим. Этот вопрос был не просто интересом, а просьбой увидеть Наруто таким, каким она его помнила — полным жизни, вечно улыбающимся, живым. Она пыталась вспомнить, когда он последний раз вёл себя с ней как старый друг, а не как взрослый, серьезный человек. — Без стандартного «я в порядке, Сакура-чан», а по-настоящему. У вас с Хинатой всё хорошо? — Да вроде бы… — он щурится, натянуто улыбаясь. — Хината беременна. Сакура застыла, поражённая, но улыбнулась достаточно искренне: — Ого! Вот так сюрприз. Какой срок? — Два месяца. — Поздравляю вас от всей души! — её слова мягкие, нежные, в голосе звучит искренняя радость. — Очень за тебя рада. Наверное, после двоих, третий уже не кажется таким... страшным, правда? — Знаешь, даже после первого уже не так страшно, — отвечает Наруто, улыбка становится более спокойной, отцовской. — Вам с Саске тоже, наверное, не помешало бы задуматься о втором... Сакура сглатывает. Ох, если бы только он знал, что Сарада — не её родная дочь… Внезапно Наруто отбрасывает все сантименты и становится серьёзным и это разительная перемена настолько, что Сакура жалеет, что не может дать ему пинка как в старые добрые времена. — Цунаде уже неделю преследует меня прося о высылке Саске обратно в деревню. Объяснишь мне, что происходит? — Да легко, — пожимает плечами Сакура, и с интонацией примерной ученицы выдаёт: — У меня обнаружили рак. — Я серьёзно, — он пропускает её слова, глаза слегка сужаются. — Ты ведь знаешь, насколько важно его задание... Сакура чувствует, как атмосфера в комнате становится тяжёлой, и почти слышит, как её собственное дыхание становится более частым. В лицо бьёт легкий поток прохладного воздуха от приоткрытого окна — что-то в этом напоминает ей смерть, которую не избежать. Её злит Наруто, её злит Саске, она ненавидит весь мир. Как только она открывает рот, чтобы сказать это, её голос кажется слишком громким для этой тихой комнаты. — Так и я серьёзно, — она протягивает ему папку с документами, зная, что он ознакомится с ними только после работы. — Мне осталось недолго. Наруто меняет выражение лица. Его тело напрягается, он резко встаёт, и даже свет в комнате будто тускнеет. Он не может поверить, не может принять эту реальность. В его глазах появляется растерянность. Когда он говорит снова, его голос звучит, как если бы он говорил сквозь тяжёлую дымку, пытаясь найти смысл в том, что произошло. — Почему... Как? Его рука, словно бессознательно, отбрасывает бумаги со стола. Сакура помогает собирать документы, её пальцы леденеют от холода. Всё вокруг кажется таким неподвижным и жутким, но на самом деле это только её тело реагирует на холод, исходящий от самой болезни, которая поселилась в ней. Болезнь не только мучает её физически, но и плодит галлюцинации: ей опять мерещится в окне задумчивый взгляд Сасори Акасуны. — Ты помнишь, как моя печать Бьякуго помогает мне восстанавливаться? — она садится обратно в кресло и скрещивает руки на столе так, будто Наруто сейчас у неё на приёме.— Её сила — ускорять процесс восстановления, ускорять регенерацию клеток… Она немного замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила. — Но, — акцентирует она, — печать нарушила баланс в моём теле. Если она раньше ускоряла восстановление, то теперь она просто рушит мою клеточную структуру. Клетки начали делиться слишком быстро, без контроля. И это привело к опухоли в мозге. Она взяла пару листов бумаги, не глядя на них, и протянула Наруто. Он сразу понял, что это медицинские документы, но всё ещё не мог поверить: — Но ведь с Цунаде всё в порядке. Почему с тобой — нет?! — И это весьма интересный с медицинской точки зрения вопрос, — говорит Сакура, слабо щёлкая пальцами и усмехаясь, но эта усмешка не может скрыть боли. — Но у меня есть предположение. — Какое? — Очень простое, логичное... Если бы кто-то задумался об этом пятнадцать лет назад, возможно, всё было бы по-другому. — В её голосе теперь явственно слышен яд, она не может скрыть своей злости. — Ответ очевиден: генетика. Цунаде использует печать и усиливает свои способности, но её генетика и чакра изначально приспособлены к этому. Наследие Сенджу и Узумаки. Она может выдержать перегрузки. Но моё тело... не выдержало. Я ведь безклановая. И если бы я тогда думала... Но это сейчас уже неважно. Она наклоняется через стол, её глаза становятся твёрдыми, как сталь. — Наруто, — её голос звучит холодно, твёрдо, требовательно. — Я прошу тебя. Верни Саске. Он должен быть здесь. Он должен вернуться. Сейчас. Ради Сарады. Хокаге не осмеливается взглянуть ей в глаза, поэтому просто коротко кивает. *** Прошло три долгих недели, прежде чем Саске появился на пороге дома, который Сакура унаследовала от родителей. Дом стоял в тени деревьев, как и её воспоминания — тихий и немногословный. Сакура стояла на кухне, в красном переднике, который когда-то сидел на ней второй кожей, но теперь выглядел лишь обвисшей тряпкой. В руках у неё — стебли зелёного лука, а лучше был бы отравленный кунай. Звуки шагов на деревянном полу пришли как предупреждение, но, как всегда, она не могла предугадать его движений. Саске зашёл, как будто бывая здесь каждую неделю, совершенно спокойно снял обувь, и без единого слова направился на кухню. Даже не взглянув на неё. Он был именно таким — его внутренний мир всегда оставался закрытым для всех, кто пытался в него проникнуть. Сакура это знала. Привыкла. Привыкла и к его холодным глазам, и к его молчаливому существованию, которое почему-то было для неё важным. Когда-то. Она подошла к чайнику, включив огонь на плите. В тот момент её воображение, как оно часто делало в последние месяцы, разыгралось вновь. Она представляла себе, как могло бы быть, если бы Наруто был здесь, вместо Саске, её мужем. Он бы не ушёл в забытую даль ради «общего блага» и каких-то абстрактных целей. Наруто был бы рядом. В их доме всегда было бы тепло и шумно. Сарада бы бегала по комнатам сражаясь с воображаемыми монстрами, а он смеялся бы, как всегда, наивно и искренне. Сакура даже в какой-то момент ощутила его взгляд на себе, его руку, неуловимо, но так часто бывшую рядом. Это было бы… нормально. Она могла бы быть счастлива с ним. Простой и шумный дом, где всегда кто-то рядом, где всегда есть место для смеха и для счастья. Саске был не таким. Саске — это что-то тёмное, пронизывающее, то, что никогда не принадлежало ей. Она вдруг, совершенно внезапно, так же представила себе, что могла бы быть с Какаши. Почему-то её сердце чуть забилось сильнее. Он был бы хорошим мужем. Не как Саске, не как Наруто. Спокойный, умиротворённый, с его тихим юмором и неизменной заботой. Может быть, если бы Сакура не была так слепа, она могла бы научиться любить его. Ей всегда казалось, что Какаши смотрел на неё не только как на ученицу или напарника, но и как на женщину. С какой-то затаённой нежностью, которой не хватало ни Саске, ни Наруто. Но вот она, Сакура, стояла на кухне и готовила чай, пытаясь не думать об этих странных ощущениях. Саске уселся за столом. Молчание тянулось. Он, как всегда, был поглощён своими мыслями, и только его взгляд казался живым, проникающим, всегда ускользающим от неё. Не отводя глаз, Сакура поставила чашки перед ним. В её душе было пусто. — Наруто сказал тебе, зачем ты здесь? — Да. — Саске ответил просто и сухо. Так даже лучше, подумала Сакура, стараясь не показать, как её сердце сжалось от этих слов. — И что дальше? В комнате вновь воцарилось молчание. Только тихие звуки чайника, едва слышимые, казались живыми. — Я заберу Сараду с собой. Возможно, пора бы ей уже познакомиться с Карин. И… — Он сделал паузу, а затем, слегка скривив губы, продолжил: — Ей, пожалуй, лучше узнать уже постфактум о... происходящем с тобой. Сакура замерла. Она не успела проглотить очередной глоток чая, когда едва сдержанный приступ ярости захлестнул её. Чашка чуть не выскользнула из её рук, и, не в силах подавить эмоции, она поставила её на стол с такой силой, что жидкость едва не расплескалась. — То есть?! Ты предлагаешь молчать… — Сакура не могла закончить, так как слова застряли в горле от злости. Она метнула в его сторону взгляд, полный гнева. — Чтобы после моей смерти, она узнала что её мама…. Её голос едва не сорвался на крик, но Саске лишь холодно встретил эту реакцию, не потревожившись даже своей позой. Всё его тело излучало молчаливое презрение к эмоциям. — Сакура, ты — не её родная мать. Эти не просто слова — кунай прямо в сердце. Всё, что она пережила, все бессонные ночи, заботы о Сараде, всё, что она вложила в эту девочку, было бессмысленно, это всё стало обесценено одной холодной репликой из губ, которые никогда не целовали её и которые никогда бы не сказали «я тебя люблю». Не выдержав, она поднялась, руки сжались в кулаки, готовые нанести удар, но холодная решимость не позволила ей действовать. Она остановилась, и единственное, что удержало её от того, чтобы нанести удар, — это мысль о доме. Единственная вещь на всём белом свете, принадлежащая только ей. Она с силой разогнула пальцы и, сдерживая дрожь, вернула руки в исходное положение. Злость кипела внутри, но нужно было сохранить лицо. Нужно было хоть немного оставить своё достоинство в этой комнате. — Я воспитывала её с самого первого дня, когда она появилась на свет, после вашего с Карин решения. — Её голос был твёрдым, как никогда прежде, и слова казались ядом, который она наконец выплёскивала на него. — Это я проводила бессонные ночи во время её болезней. Я научила её ходить, говорить, читать и писать. Она — моя дочь. Ещё больше, чем твоя, Саске! — Прежде всего, Сарада — Учиха. — Его голос был тихим, но в нём звучала мудрая уверенность, которая ещё больше разжигала её ярость. — Если опустить все неприглядные детали, потеря тебя — отличный шанс сделать её сильнее. Завтра мы отправляемся. У вас будет время чтобы попрощаться. А сейчас я вынужден отправиться к Хокаге. Как она и предполагала: спустя столько лет разлуки, их встреча полна недосказанности и боли. Саске ушёл, оставив чашку с недопитым чаем, и Сакура заставляет себя встать. Потянувшись к нише под раковиной, она вытаскивает бутылку саке. Она была подарочной — от последнего в её жизни спасённого пациента. Теперь, из-за диагноза, ей запрещено проводить лечебную деятельность. Без тени вины, она подносит бутылку губам, чувствуя, как руки слегка дрожат. Сакура отказалась думать о последствиях: всё казалось уже неважно, что ей было терять, кроме самой себя? Она знала, что её не спасёт ни одно лечение, ни врачи, ни целители. Цунаде и Шизуне признали, что никакая терапия в её ситуации не поможет. Можно сказать, ей повезло даже — она завянет ещё быстрее, чем обыкновенный шиноби с раком мозга, и ускорению процесса поспособствует её гордость и проклятие одновременно — Бьякуго на лбу. Первый глоток саке словно холодный огонь, пронзающий грудь и поджигающий внутренности. К щекам приливает лихорадочный румянец, а тело ощущается лёгким, как пёрышко. Обычно Сакура никогда не имела привычки находить утешение в градусных напитках, но кто ей может сейчас запретить? Нечто, что она не могла почувствовать прямо, тут же охватило её сознание шиноби: на горизонте появился враг. Она едва успела повернуться, уже готовилась к атаке, но увидела нечто странное. Фигура стояла на месте, и её присутствие было… не таким, каким должно быть. Он был здесь, в этой комнате, как будто заблудившийся в пространстве. Сасори. Он стоял, скрестив руки, с тем самым выражением лица, которое осталось запечатанным в задворках её подсознания. Мастер совсем не изменился с тех пор, как Сакура видела его в последний раз: невысокое, крепкое деревянное тело, горькая усмешка на устах, блеск нитей чакры исходящий от пальцев, будто он сейчас же атакует её вместе со всей своей армией кукол. — Какого хрена?! — Сакура не могла сдержать удивление, ее голос сорвался на резкость. Она отступила на шаг, словно готовая действовать, но в её глазах было только непонимание. Сасори же пафосно вздохнул, будто это было вовсе не удивление, а старый знакомый анекдот. — Тоже не чувствую никакой радости от нахождения здесь, — сказал он, как бы продолжая разговор, который был бы более уместен для чашки чая. — И, кстати… — Он сел точно прямо на место, где только что сидел Саске. Его глаза устремились к Сакуре. — Ты постарела. Старость — это так вульгарно… Сакура не знала, как реагировать. С её мыслей не сходил холодный ужас, не понимала, что происходит. Резким движением она схватила с полки скалку. Чисто инстинктивно — как любой шиноби, действующий на рефлексах. С бешеной скоростью и с огромной дозой чакры, она швырнула её в Сасори, чётко прицеливаясь. Тот только хмыкнул, оборачиваясь: скалка напополам вошла в стену позади него, проскользив сквозь его призрачное тело. — Да, однозначно, возраст тебе не к лицу, — уголки его губ дёргаются, пока он наблюдает за реакцией Сакуры. — И сноровка уже не та, и с головой проблемы. Сколько же лет прошло? А хотя… — Он снова улыбнулся, вглядываясь в неё с каким-то почти сожалением. — Не важно. Сакура задышала чаще, чувствуя, как из груди выходит последний воздух. — Что… — Она затруднялась сформулировать мысль, отчаянно пытаясь осознать происходящее. — Это как вообще?.. Сасори будто ожидая её слов, продолжил: — Ты же медик, Сакура. Сложи два плюс два. Или ты думала, что это тебя не коснётся? Сакура резко отступила назад, её сердце сжалось. Она не могла поверить в то, что происходит. — Чёрт, я прекрасно знала, что у меня будут галлюцинации! Но это... — она махнула рукой в сторону Сасори. — Да, я видела что-то, но то, что происходит сейчас?! Её слова потонули в этой комнате, ничего так и не меняя. Сасори стоял перед ней — галлюцинация, или нечто большее? *** Сарада и Сакура крепко обнимаются. Дочь в дорожной одежде, с плащом, аккуратно сложенным в руках. Её глаза полны непередаваемой радости от долгожданной встречи с отцом и неподдельного волнения по поводу предстоящих приключений. Она почти не ощущает того, что стоит на грани великого перехода в новую жизнь. Сакура больше никогда её не увидит, но до её последнего вздоха они смогут переписываться: Наруто рассказал, как можно было бы это устроить. Они с Саске, не сговариваясь, играют в образцовую семью. Сакура под мощными обезболивающими и, немного, под успокоительными. Ей больно, но от неё ничего не зависит. Пока дочь с отцом ужинают, Сакура, отпросившись на минуту, вынимает фотографии из фоторамки, сохранившейся после разрушения прошлого дома, и подкладывает их в дорожную сумку дочери. У неё должна остаться хоть какая-то память о ней. Если она, конечно, захочет её сохранить, после того как узнает правду про её настоящую мать. Сакура присоединяется к ужину и старательно игнорирует Сасори, вздумавшего отпускать нелестные комментарии ко всему: в адрес её дома, дочери, мужа. Он постоянно сетует на то, что ненавидит ждать и что Сакура совершенно не торопится невзирая на его претензии. Сакура не понимает его и ей едва хватает самообладания, чтобы поддерживать лёгкую беседу и вести себя как прилежная мать. Легенда, которую они создали для Сарады, остаётся для неё единственным правдоподобным объяснением, чтобы не разрушить её мир слишком быстро: Саске вернулся в Коноху, чтобы вместе с дочерью отправиться в странствие, помочь ей освоить её силу и показать, что находится за пределами мира, который отец храбро и долго защищает. Но всё это — лишь верхушка айсберга. Сарада будет думать, что они с отцом вернутся в дом, где Сакура ждёт их, но дом будет пуст. Пока дочь прощается со своими друзьями, Сакура с Саске договариваются: прах рассеять над лесом. Наруто сообщит о смерти Сакуры специальным способом, чтобы Сарада не узнала раньше времени. Сакура говорит, что хочет умереть здесь, в родительском доме, а не в больнице под присмотром врачей. Дом после этого можно продать, а деньги положить на сберегательный счёт чтобы они хранились до совершеннолетия Сарады. Саске это устраивает. Когда дочь дарит ей последнее объятие и дверь за двумя Учихами закрывается, Сакура падает на колени и протяжно воет, уперевшись лбом в дверь. Сарада не знает, что это был последний момент, когда Сакура может её обнимать так крепко. Сасори здесь и молча наблюдает за её страданиями. Но ему почему-то хватает такта оставить всё без своих комментариев. *** Проходят месяцы. И если в первое время Сакура заставляла себя выходить из дома, то сейчас у неё практически нет на это сил. Ино продолжает выслать ей букет за букетом, надеясь, что хотя бы цветы смогут вернуть её к жизни. Сакура принимает их, молча, не имея возможности отказаться. Ино всё пытается навязать свою компанию, настаивает, чтобы Сакура вышла с ней на прогулку, встретилась за чашкой чая, но каждый раз она отклоняет её предложения. «Позже», — говорит она, но знает, что это слово стало оправданием. Если всё-таки Сакура собирается с силами и выходит из дома, она ощущает на себе сочувствующие и непонимающие взгляды. Её ситуацию решили сохранить в тайне и, конечно, как и в любом другом нормальном поселении, информация распространяется в геометрической прогрессии. Минори из кондитерской, заметив её, вытирает слезу и засовывает в её руки не одну шоколадку, а целую упаковку, словно пытаясь компенсировать свою жалость подарками. Сакура чувствует, как эти жесты давят на неё, не давая дышать. Каждое проявление внимания кажется ещё одной незаслуженной ношей, которую она должна нести, чтобы не разочаровать тех, кто её жалеет. Стоит кому-то заметить розовую макушку среди очереди на рынке из её знакомых, так Сакура снова оказывается опутана липким вниманием, которое не так просто смыть. Ей тяжело жить, передвигаться и тяжело с улыбкой принимать сочувствия, но она не может просто взять и послать всех к чертям собачьим – ведь Сарада ещё вернётся, и ей не нужно, чтобы за её спиной осталась тень сплетен и сочувствий. Когда Сакура замечает бегущую к её дому копию Наруто, она громко закрывает дверь перед его ошарашенным лицом. Она слышит, как он оставляет под дверью связку писем, но не открывает. Это письма от Сарады. Она их заберёт потом, но не сейчас. Не готова. Шизуне и Цунаде приходят к ней каждую пятницу, принося в руках спасение вроде обезболивающих или успокоительных. Они тоже хотят говорить, но Сакуре лень объяснять, что в собеседниках она не нуждается — эту роль выхватил для себя Акасуна. Он постоянно говорит, наполняя пространство темами, которые она может воспринимать. Он всегда рядом, когда она ставит себе капельницу, и всегда сидит за столом, когда она делает кофе, читающий газету. Сасори не может трогать материальные предметы, но просит её перелистывать страницы для него. Сакура воспринимает его молчаливое присутствие как часть новой реальности, которая уже не меняется. Ей ненадолго становится лучше. И она воспринимает это как знак, что пора позаботиться о будущем. Она постепенно, растягивая удовольствие, разгребает свои и родительские вещи — в прошлом до этого руки не доходили. Вдруг, получится что-то продать? Сакура примеряет платье, чувствуя, как лёгкая ткань ложится на тело, словно символ другой жизни, другой реальности, в которой она могла быть частью чего-то большего. Она умрёт, так и не надев белого платья или кимоно на свадебное торжество, её безымянный палец никогда не будет увенчан кольцом. Их брак с Саске был заключён в шиноби-форме и единственная вещь, подтверждающая его — документ с подписями двух сторон. Платье и правда красивое. Как рассказывала мама, она тогда пошла на поводу моды других Деревень и предпочла платье вместо традиционного кимоно. Может, ткань уже не такая белоснежная, как была сорок лет назад, но приятно обтягивает тело. На руках, талии и спине — бледно-розовые завязочки, а длина достигает пола. Сасори, сидя в углу, не может не прокомментировать: — Тебе идёт, — говорит он, не скрывая недовольства. — Но признай, традиционные наряды всё же лучше. Сакура не отвечает. Слова не имеют значения. Она больше не ищет одобрения, не ищет ничего, кроме покоя. Сасори становится частью её жизни. Ей легко с ним, ведь Сасори — часть её самой. Не нужно оправдываться, не нужно держать лицо. Сакура не боится показаться слабой. Сасори видел её в самых разных состояниях, и для него она — не герой, не символ силы. Для него она — просто Сакура, и этом есть что-то освобождающее. В доме больше не было порядка, как и не было заботы о себе. Сакура давно не пыталась держать форму. Кухня стала свалкой: бутылки из-под саке, грязные тарелки, остатки еды. Стены, как и её душа, потускнели и потеряли былую яркость. В душе она не была уже неделю, но это её не беспокоит. Зрение с каждым днём становится хуже и почти ежедневно Сакура просыпается с заплывшими от отёков глазами. Когда стаёт немного лучше — Сакура пишет письма. Это решение приходит не сразу, но она знает, что это правильно. Сасори соглашается. Он, как всегда, слушает её молчаливо, не вмешиваясь, но его поддержка ощущается, даже если он молчит. Он ведь даже не настоящий, но он тут, рядом. Этого достаточно. Сакура пишет письма подробно и по-взрослому, надеясь, что к тому моменту когда дочь их найдёт, та сможет прочитать их без страха и сожаления. На бумаге Сакура описывает все подробности рождения дочери, причины отдания на воспитание к ней. Она рассказывает всю неприглядную правду про себя, начиная с «сотворения Вселенной»: как бегала за Саске в детстве и считала Наруто ничтожеством; как настолько стремилась завоевать своё место под солнцем и сердце её отца, что совершенно забыла о себе. — Ты такая жалкая. Не ожидал, что та девушка с горящими зелёными глазами, в тандеме с моей бабкой, крушащая вселенную, как будто под ней не вековые камни, а стекло, может так сильно убиваться по какому-то Учихе... Сакура сжимает руки в кулаки, пальцы белеют от напряжения. Но она не отвечает. Её боль — это её внутренний мир, она не хочет открывать его ни Сасори, ни кому-либо ещё. Словно не понимает, что он и так в курсе. — Ты никогда не любил, верно? — Вы все так превозносите любовь и связи, — говорит Сасори, кривя губы, — и никто не может мне объяснить, что изменилось в мире от того, что я любил своих родителей? Забрали их — и жизнь пошла своим чередом. Носитесь с этой любовью, словно с чем-то, что может воскрешать мёртвых. А в итоге, из-за вашей любви рушатся жизни. Достаточно взглянуть на тебя. Это правда. Она знает это. Но она тоже знает, что есть вещи, которые не умирают, даже если их пытаются похоронить. И именно это даёт силы хотя бы писать эти письма. Она не хочет, чтобы Сарада верила, что любовь — это разрушение. Она хочет, чтобы её дочь поняла: любовь — это боль, но она же и делает нас живыми. — Убирайся, — кричит Сакура в ответ на его слова, сдерживаясь, чтобы не сломаться. — Убирайся, Сасори! *** Проходит месяц и Сасори снова приходит к ней. Сакура задерживает дыхание то ли от боли, то ли от того, что соскучилась. Ей было одиноко. Он снимает плащ — длинный, чёрный, но без красного облака. Под плащом он в темном гольфе под горло, свободных штанах и сандалиях. Изменения коснулись и внешности: перед ней стоял мужчина — взрослый, с углубившимися морщинками вокруг глаз, с лёгкими тёмными кругами, как если бы бессонные ночи оставили свой след. Линия челюсти стала шире, контуры лица более выраженные, и даже рост... Он стал выше, намного выше, чем был прежде. Если раньше его глаза достигали её уровня, то теперь она вынуждена была смотреть на него снизу вверх. — Ого… — её цепкий взгляд медика ещё раз медленно проносится по возрастным изменениям, и Сакура выносит вердикт: — Так бы ты выглядел, если бы не превратил себя в куклу? — Мы этого уже никогда не узнаем, — лениво пожал плечами Сасори, понимая, какое впечатление он производит. Сакура ловила себя на давно забытом чувстве — восхищении красивым мужчиной. И это не было секретом для них обоих. — Сколько тебе было тогда? — она внимательно, но теперь совсем не-по врачебному скользит по мужчине взглядом, пытаясь обнаружить все отличия. — Тогда, когда ты решил обрести кукольное тело. — Если быть совсем точным, то без недели семнадцать, — с ухмылкой отвечает он. — И давай сразу закроем все вопросы, которые могут последовать: если бы у меня был выбор прожить жизнь иначе, я бы всё равно выбрал прожить её так. Без перемен. Сакура медленно проводит пальцем по губам и на её лице расцветает игривая улыбка. — А если бы была альтернатива? — Какая? — Представь… — Сакура слегка зажмурилась, и перед ней промелькнули размытые образы, как в странном сне. — Ты — другой ты, который решает работать на благо Суны, а не убивать Третьего Казекаге. Может, ты даже стал бы медиком. — Она с улыбкой насладилась за его реакцией и добавила с лёгким укором: — Не смейся! А ещё… — Она сделала паузу, подбирая слова. — Ну, представь, что в этой параллельной вселенной страны отправляют друг другу учеников по обмену. И вот молодая амбициозная девушка уезжает на год в Страну Песка, чтобы учиться под надзором строгого, но весьма сексуального Мастера Акасуны… Сакура весело и одновременно обреченно хохочет, сжимая в руках красный передник. На мгновение её лицо оживает, румянец плещется на бледных щеках, и она почти забывает о своей болезни, почти чувствует, как снова жива. Она рисует в голове картину, чёткую и яркую, как кадр из фильма. Её лицо немного красное, но он всё равно видит в нём красоту, которую она по своим ощущениям уже давно утратила. Он властно приподнимает её подбородок тонкими пальцами, и она чувствует тепло его рук… По факту, между ними — пустота. Они не могут касаться друг друга. Сасори просто галлюцинация, странная галлюцинация, порождённая её больным мозгом. Но она всё равно представляет, как Сасори наклоняется и целует её, нежно и страстно. Она почти чувствует его дыхание, но это всего лишь порыв воображения, выдумка, которой не дано сбыться. В её фантазии он поддерживает её затылок второй рукой, она почти чувствует его силу, его горячий, обжигающий запах — дерева, чёрного перца, и чего-то холодного, как озон, наполняющего воздух вокруг. Он здесь, но не здесь. И хотя она может почти ощутить его прикосновение, этому никогда не случиться. Она закрывает глаза, позволяя себе ещё несколько мгновений в этом мире, который не существует… — Не находишь, что наша разница в возрасте слишком велика? — тихим, почти беззвучным голосом нарушает он её фантазию и Сакура неожиданно ощущает обиду. — Нисколько. — Но ты же не полюбила своего сенсея. — Это другое! — вспыхивает Сакура и Сасори в защите приподнимает ладонь. Как будто она могла бы ему что-то сделать! — Но, если честно, когда я узнала, как выглядит Какаши без маски… его внешний вид… взволновал меня. — Даже так? — он просто приподнимает бровь, но Сакуре кажется, что в этом движении проскользнуло что-то, что можно было бы назвать ревностью. — И всё же, ты выбрала Учиху? Несмотря на то, что могла полюбить кого-то другого? Краски тухнут, прежнее настроение исчезает, и Сакура снова чувствует себя в самом расцвете болезни. Её нижняя губа обиженно и уязвленно дергается, а в глаза привычно на мокром месте. — Тебе все равно не понять. — Отчего же? Я же твоя галлюцинация. Плод твоего воображения. Можно сказать, что ты споришь сама с собой, не так ли? Она не отвечает, молча с силой захлопывает за собой дверь, и в панике стремительно бежит в спальню. Падает на кровать, закрывая себя одеялом, но даже это не даёт укрытия — через щель в ткани она видит перед собой две мужские ноги. Глупая. От себя не убежишь. Ей хочется, чтобы Сасори исчез, и одновременно она не желает этого. — Мы говорили с тобой о параллельных реальностях. И я вижу для тебя одну такую. Реальность, где ты не погналась за Учихой, словно он самый ценный в твоей жизни трофей. Ты ведь понимаешь, к чему я клоню? — устало спрашивает он, садясь в кресло напротив кровати. — Пора уже это признать перед самой собой. — Я знаю, — её голос дрожит, слёзы уже давно оставили следы на щеках. — Я… так хотела доказать всем и самой себе, что я не слабое звено. Я решила схватить невозможное, сделать то, что не по зубам, уверенная, что способности, данные мне при рождении, всё исправят. Покусилась на силу, доступную только тем, кто имеет улучшенный геном, и забыла, что сама им не обладаю. — Почему-то в этот момент ей легко говорить. — Шизуне пыталась, но так и не смогла ничего добиться. А я смогла. Превозмогая всё. — Но ты считаешь, что твоя болезнь — следствие твоих амбиций? — Конечно. Ведь если бы не мои амбиции и попытка угнаться за изначально продвинутыми в области генома друзьями, я бы не попала в такую ситуацию. Была бы просто среднестатистическим хилером, но нет же, — она громко хмыкает. — Я решила быть наравне с ними. А как безклановая девушка может быть наравне с потомственными Учиха и Узумаки? — Только при условии, что эта девушка умеет то, что не умеют они. — Сасори пожимает плечами, его взгляд спокойный, почти отстранённый. — Именно. — Сакура кивает, её глаза смотрят в пустоту. — Знаешь, сейчас даже смешно. Будь у меня мозги, которые я имею сейчас, в том возрасте… моя жизнь была бы совсем другой. — Боюсь признать, моя бы тоже. * * * Когда Сасори появляется в следующий раз, Сакура стоит полностью обнажённая перед зеркалом высотой в полный человеческий рост. Окно открыто настежь и от холодного ветра её бледная кожа покрывается мурашками. Даже на фоне не особо крупного и весьма изящного Сасори, Сакура уж слишком хрупкая: в ней почти не осталось округлостей, на тощих руках взбухли вены. Лицевая асимметрия, появившаяся из-за болезни, сделала её улыбку искривлённой, и на левую часть лица тяжело смотреть. Её волосы обрезаны почти до уровня плеч, и теперь они выглядят редкими, утратившими прежнюю густоту. — Ты такая красивая. — говорит Сасори и его взгляд из отражения пронизывает её всю.— Я заметил это сразу. — И захотел сделать из меня куклу. Лучше бы сделал. Лучше бы мы проиграли, и я умерла. Сасори шумно выдыхает ей прямо в ухо, и Сакура прикусывает губу, гладя саму себя. В отражении это делает он и она отдается этой иллюзии. Сакура проводит своей – его – рукой по самым чувствительным местам своего тела, ведет пальцами от шеи к маленькой груди с чувствительными сосками, чертит дорожку от рёбер к самому низу живота. В Сакуре давно уже ничего не горит, но сейчас она чувствует, как по венам медленно разливается лава желания. Ей отчаянно хочется касаться, чувствовать тепло, хочется забыться в объятиях. Она сгорает от возбуждения и в то же время чувствует, как её спина покрывается холодным потом, от осознания что её жизнь могла пойти по-другому. Что в какой-то из параллельных реальностей она могла бы быть любима и любить взаимно. Сакура перестаёт мучить себя вопросом, почему именно Сасори приходит к ней в галлюцинациях. Ответ давно был на поверхности. В отражении зеркала они занимаются любовью. Сакура старается запомнить каждую деталь, откровенно рассматривает абсолютно все: место сплетения их разгоряченных тел, потрясающе красиво напряженное лицо Сасори, его руки с тонкими пальцами,умеющие находить нужные точки её податливого тела. Он хватает её за длинный розовый хвост и притягивает к себе, губы чертят дорожки по задней стороне её шеи… Реальность возвращается с оргазмом, и она обнаруживает себя с влажными пальцами и слезами на глазах. Сасори с ней нет. Сасори в принципе плод её воображения. * * * Сакуру находят без сознания, лежащую жалким комком на полу. В её спальне повсюду исписанные листы, обрывки несвязных мыслей: письма к Сараде, просьбы о помощи и имя, которое Шизуне уже не слышала очень давно — Сасори Акасуна. В спальне отвратительный запах: куча грязного белья, следы рвоты на полу, ошметки розовых волос. Шизуне видит Сакуру и понимает, как же ей повезло, что она не оказалась способна на Бьякуго. Сакура — оказалась, и что с ней сейчас?.. Решение о госпитализации принято немедленно. Несколько неравнодушных соседей наблюдают, как хозяйку дома грузят на носилки, пока та лежит в лихорадке и пятнами видит отрывки то ли реальности, то ли снов. В карих глазах Шизуне страх и слёзы, ведь она прекрасно понимает, что шиноби переносят подобные заболевания по-другому, не как обычные люди. И остается вопрос, кто же переносит легче... Шизуне и сама в состоянии по прибытию в госпиталь положить Сакуру на кушетку: до того она лёгкая. Цунаде не может находиться здесь и спустя пару сухих рекомендаций выбегает из палаты, позабыв о своей должности и важности. Она потом найдется, в баре, топя грусть и отчаяние на дне очередного стакана. Цунаде очень храбрая, но у неё не хватит сил чтобы держать за руку свою подопечную и помочь отправиться ей в последний путь. Хватит с неё потерь. Рука Сакуры очень горячая и Шизуне медленно гладит её, напевая на автомате старую колыбельную, какую-то детскую песенку, которую она когда-то слышала от своей матери. Слова наползали на её губы, неосознанно, как попытка успокоить саму себя. Время неуклонно двигалось вперёд, и Шизуне знала, что Сакура не задержится здесь надолго. Осталось всего восемь, может десять часов. Когда Шизуне случайно засыпает в кресле, ей мерещится шум песка, нервное перескакивание с ноги на ногу и жалобы на долгое ожидание. Почудилось ли? * * * Сасори протягивает ей ладонь. Сакура поднимается. Она крепко сжимает его руку, ласково водит по ней большим пальцем: она чувствует, наконец-то чувствует тепло его рук и это невыносимо хорошо. Ей легко и свободно. Её тело обтянуто белой приятной на ощупь тканью с завязками на руках, талии и спине. Мамино свадебное платье. Позади неё — кушетка с высушенным болезнью тощим телом, сжигаемое предсмертной агонией. Позади него, прям в стене — восхитительное зелёное поле, переливающаяся росой сочная трава и предрассветное темно-серое небо. А ещё — люди. Сакура ловит спокойную улыбку старушки Чиё и у неё на лице расцветает такая же. Неджи, облокотившийся на раскатистый дуб, машет ей рукой. Её взгляд тянется дальше, и в этом пространстве, где всё исчезает и одновременно существует, она видит своих родителей, бабушку с дедушкой — их лица почти затёрлись в памяти, но в их образах всё ещё живёт её детство. Тени, скользящие в облаке света, всё более расплывчатые, но смутно знакомые. В дымке угадываются длинные белые волосы и красные полосы на лице, худой силуэт высокого брюнета с низким тёмным хвостом, парень с такой же глупой улыбкой, как у Наруто, держащий за руку изящную шатенку с фиолетовыми пластырями на щеках. Сакура замирает, не в силах переступить черту. Она медленно поворачивает голову, и её мысли, как запутанная паутина, возвращаются к дочери, к родным, к друзьям — ко всему тому, что она оставила позади. В её сознании всё распадается на свет и тень, но она не может сдвинуться с места... — Пойдём, — его голос тихий, но уверенный, словно скользящий по коже. Сасори нежно и настойчиво проводит пальцами по её щеке, притягивает к себе. Его поцелуй голодный и долгий, он с усилием отстраняет самого себя от губ Сакуры чтобы выдохнуть: — Пойдём. Ты же знаешь, я ненавижу ждать. Сакура идёт.