Ассоциация к нежности - Ты

Боже. Блять. Мой. Нет, нет, нет, нет… Ричард не хотел этого говорить! Оно само вырвалось! Парень испуганно закрыл рот обеими руками, как будто это должно было помочь вернуть сказанное обратно в глотку. Было бы славно, если бы так произошло и слова смогли влететь настолько глубоко, чтобы Труман младший поперхнулся, задохнулся и… в прочем, сейчас это может произойти и так. Стоит только ощутить на себе убийственный взгляд отца, как по телу проходит дрожь. Он чувствует, как ноги каменеют, не позволяя сорваться с места и бежать куда глаза глядят. Руки ощущают фантомную боль, прямиком из детства, и перед глазами проносятся сцены прошлого: разъяренный глава семейства не даёт сыну высказывать что-либо против себя, отцовских убеждений и его собственных жизненных ценностей; любое неправильно воспринятое действие или слово гарантировало лишь наказание, оставляющее синяки, ссадины и шрамы на будущее. Ни о каком росте личности не было и речи. Даже не так: ни о каком создании собственного «Я» можно было не задумываться. Долгие годы парень существовал той жизнью, которую от него требовали взрослые, не задумываясь о мыслях и желаниях маленького человека внутри себя. И к чему это привело? Где теперь этот маленький человек? Ах, вот он… стоит и дрожит как осиновый лист, хотя прекрасно осознаёт, что уже вырос и ремнем его никто не тронет. Сейчас в ход пойдут кулаки. — Что ты сказал? — Старший Труман встаёт из стола. — Роджер, — Элеонора так же выходит из шокового оцепенения и отпускает своё кухонное полотенце на поясе, за которое схватилась по инерции. — ты только не горячись, милый… — Дело пахло жаренным. Женщина встаёт перед мужем, преграждая путь к сыну. — Я… я имел ввиду… — Ричарду жизненно необходимо спасать свою шкуру прежде, чем его лицо может превратиться в кровавое месиво. — Я не хотел говорить об этом так грубо… — кулаки сжимаются, он отводит взгляд от родителей. — Но ты сам виноват в происходящем, отец. Оу… Внутренний предохранитель дал сбой и парень больше не боится смерти или что? Почему он попросту не может остановить поток правды, вытекающей из собственного рта? Неужели изрезанная душа ребенка, давно, казалось бы, погибшая в этом бренном теле, вновь решила взяться за борьбу и высказать накопившееся? Отвратительное решение, которое почему-то Ричарду не удалось проконтролировать. — Малолетний ублюдок. Мужчина грубо отпихивает от себя напуганную женщину, стремительно надвигаясь на сына. В голове промелькивает образ красного флага, ставшего спусковым крючком для движения собственного тела. У него получается увернуться от первого замаха, но второй таким вовсе не является и его хватают за волосы. Он шипит, вплоть до того, как не получает первый удар прямо в нос. Мать вскрикивает, и предпринимает попытку оттащить мужа. Хватается за его свободную руку, начиная что-то тараторить, старшего Трумана это не останавливает. Он отпускает волосы сына, чтоб заехать по чужому лицу во второй раз, оттого парень валится на пол. Из носа течёт кровь, а щека нещадно горела, но Ричард продолжал не обращать на это внимание, в попытке отползти от разъярённого отца подальше. На этом уровне мужчине было бы легко начать пинать и топтать тело своего отпрыска, чего парень точно не хотел бы испытать. — Роджер! Элеонора плачет даже похлеще избитого сына. Чувство вины перед Ричардом лишь усиливало этот эффект, заставляя женщину буквально встать на колени и схватится за торс мужа. Лишь бы тот больше не смог сделать шагу. — Элен, пусти. — Не пущу! Что ж ты творишь то? Он наш сын! Как ты можешь вот так вот с нашей кровинушкой! — Отпусти меня, кому говорю! Нет, мужчина не стал бы поднимать руку на возлюбленную, но он настырно старался отпихнуть её от себя, из-за чего фокус внимания съехал с сына. Это стало хорошим шансом для самого Ричарда и тот им пользуется, немного неуклюже поднимаясь на ноги и сбегая из дома в паническом страхе. Вот так вот, как есть, без куртки и ключей, какой-либо банковской карты или хотя бы зонтика… который очень бы пригодился. Ливень на улице шёл так же сильно, как и все предыдущие несколько дней, не давая шанса атмосферным осенним прогулкам и путешествию куда-либо без дорожного транспорта. Но Ричард здесь, бежит прямо под жёсткими каплями, неприятно бьющих по уже раненным участкам лица. Он помогал смывать не останавливающуюся кровь, но та всё равно уже испачкала его любимые рубашку и свитер. Которые теперь ещё и промокли донельзя… Оказавшись на ближайшей автобусной остановке, он наконец-то даёт шанс себе отдышаться. Рядом стоящие люди бросают на него разного рода взгляды, но ни один не хочет поинтересоваться, почему настолько плачевно выглядящий парень сейчас тут без верхней одежды. Все продолжают мирно ждать свой автобус, стараясь сфокусировать взгляды на свои телефоны или еще чего… точно, телефон. В правом кармане брюк всё это время мирно находился телефон, и парень достал его, чтобы… чтобы… чтобы что? Кому он собрался звонить? Дилану и Лололошке? Он не уверен, что его смогут принять на длительное время в общежитии… а кроме этих двоих оставался только Рэн, но представать перед ним в таком виде он ещё не был готов. Не после осознанной им сегодня правды. На улице холодно, может быть минус пять по градусам. Люди потихоньку расходятся по своим автобусам, и остановка остаётся пустой, что немного радует парня. Ему стыдно, безумно стыдно появляться перед посторонними в таком виде. Но он не выбирал такого исхода, он не желал на самом деле говорить все те правдивые и грубые вещи отцу, он не хотел получать все эти побои и снова ненавидеть. Ненавидеть отца, разрушающего его психику с самого детства. Ненавидеть мать, допустившую всё это из-за огромной любви к своему мужу. Ненавидеть себя за слабость. За ничтожность. За неумение постоять за себя. Ричард присаживается на скамью. По лицу нещадно текли слёзы, и сколько бы парень не пытался их вытереть, они продолжали появляться, заставляя лицо краснеть не только от холода. Новая группа людей продолжала скапливаться, всё так же не желая обращать внимания на парня. Оно и к лучшему, так было легче. Косые взгляды пережить легче, чем заинтересованные вопросы обеспокоенных людей. Ведь, если честно, парень не уверен, что выдержал бы волнение от какого-то незнакомца. Даже родители о нем не беспокоились, что уж говорить про других людей. …хотя это ложь. Друзья о нём беспокоились. Но это так непривычно — иметь друзей. Всю жизнь нелюдимый Труман лишь в студенчестве познал вкус хорошей крепкой дружбы и стал чувствовать себя настоящим человеком чуть чаще, чем один-два раза в год. Вероятно, именно это и сподвигло его вновь взяться за борьбу собственных прав в этом небольшом тоталитарном государстве под названием «семья». «За что мне всё это?» Ричард в очередной раз утирает слёзы, стараясь случайно не задеть ноющий нос. Хотелось бы верить, что он не сломан… Раздаётся тихая мелодия от телефонного звонка, одновременно подъезжает и новый автобус, дабы забрать новую партию уличных зевак. Ричард смотрит на экран и несколько секунд думает о том, стоит ли отвечать. Оставшиеся капли надежды на лучшее заставляют принять вызов и он подносит телефон к уху. — Алло… — Ричи… Ты уж не сердись на папу, знаешь же, какой он вспыльчивый. — В голосе были слышны нотки вины, конечно же. — Не стоило тебе вот так открыто говорить всё это, знал ведь, что он после работы еще более раздражительный… — Он меня ударил. Дважды. Наверное, сломал нос. — Не смотря на текущие слёзы, парень старался держать свой голос уверенным и спокойным. — Я понимаю, что это неприятно, — Неприятно? Это, блять, больно! Ричарду показалось, что у него вот-вот дёрнется глаз. — я с ним уже поговорила об этом. Мы тоже поругались, сидит теперь и дуется на балконе. — Он… что делает? Ха. Это какой-то извращенный способ издевательства? В самом деле, этот подонок обижается на то, что избил своего ребёнка? Глаз всё-таки дёргается. — Ричи… Вы оба такие вспыльчивые, я всякий раз меж двух огней… — Мама… почему ты его постоянно защищаешь? Неужели тебе совсем меня не жалко? Вопрос, мучавший парня не первый год. Он решился его задать, ощущая, как руки опускаются и на тело накатывает усталость от пережитой немой истерики и новой волны чувства безысходности. — Как ты можешь думать о таком! Конечно мне жалко тебя, да мне вас обоих жалко. Ну пойми, прошу. Я люблю вас обоих, а такие сцены… — Никакая нормальная мать не допустит насилия над своим ребёнком. — Ричарду уже нечего было терять, казалось бы. Если уж у них семейный вечер откровений, то стоит донести свою правду до обоих родителей. — То, что произошло со мной… и происходило все эти годы… Ты виновата в этом ровно в такой же степени, что и он. И вновь наступает тишина. Уличный шум начинал раздражать парня, но сейчас присутствовал только он, хоть как-то скрашивая затянувшееся молчание на проводе. Точно ли звонок не сбросили? — Прости меня, Ричи… я не хотела быть плохой матерью. — Она тоже плачет. Даже не пытается этого скрывать, но говорить продолжала разборчиво. — Я не думала, что всё так обернётся… я не хотела, чтобы тебе было больно. «Зная, что он тебя ни за что не тронет, ты все равно не могла меня защитить. Твои ругань и крики — единственное, чего я удостоился, якобы в мою защиту». — И то, не помогло. Многие шрамы на теле стали отметками воспоминаний, которые теперь никогда не получится забыть. — Прости, Ричи… Прости… Сердце начинало ныть. Ведь парень не был бесчеловечным ублюдком, чтобы не реагировать на слезы родной матери. Хотелось как-то всё-таки утешить… он был даже готов начать говорить какие-то приободряющие слова, но Элеонора возобновила речь быстрее. — Я думаю, тебе лучше сегодня… переночевать где-нибудь в другом месте… Прости, Ричи. И гудки. Неприятные, короткие, раздражающие и невероятно громкие гудки, давящие на психику не хуже пресса в несколько тонн. Ха… как же пусто в голове. Никаких мыслей, ведь все их поглотила тоска невероятных размеров. Сейчас он был готов смириться с тем, что никому не нужен и никем не любим, вновь впадая в состояние несколько годичной давности. Ведь по факту, как человек он из себя ничто не представлял, являясь просто оболочкой без нормально сформированной личности, а следовательно, думалось о том… что он просто мусор. И если пойти сейчас на помойку и остаться там, то ни у кого не возникнет вопросов. Казалось, что слез не осталось, но это не так. Мокрые новые дорожки повторяли путь старых, заставляя глаза Трумана краснеть. Как давно не возникало этого желания… желания уме… Почти разряженный телефон парня выдаёт звук уведомления и тот по инерции отвлекается на загоревшийся экран. Рэн отправил ему какой-то мем с собаками. Рэн… Рэн… как он мог в очередной раз забыться, что в этом жестоком мире всё же есть люди, которые способны его радовать и поддерживать. Не то чтобы желая, но действуя на автомате, он заходит в телефонную книгу, а там уже быстро находит нужный контакт. Звонок, гудки, сопровождаемые мандражом рук… и наконец ответ. — Ричи? Что-то случилось? — Боже, Труман не успел ничего сказать, а тот уже обеспокоен. Как же мерзко от ощущения, что он заставляет близкого человека волноваться о себе. — Привет, Рэн… — Ричард по привычке слабо улыбается, произнеся чужое имя. Очень мягко, так непривычно. — Что… что произошло? Ты плакал? Что за шум на заднем фоне? — вот ведь… и как он все это замечает? Не мог быть у Ричарда такой хороший динамик. — Всё в порядке, приятель. Я просто снова повздорил с предками и решил прогуляться, освежить голову. — При этом ответе он уже пытался скрыть заскоки голоса, чтобы не показывать прошедшей внутренней истерики. — Какое гулять, Ричи! Там не ливень, а целое цунами, не иначе. Вот-вот мою квартиру затопит, а я между прочим на четвёртом этаже. Труман слабо смеётся от такой гиперболы, но ощущает, как всё-таки неприятные эмоции угасают, оставляя после себя томимую грусть. Голос Миллера помогал усмирять любые негативные заскоки в этой жалкой раздолбанной душе. — Ладно, раз ты говоришь цунами… я буду более осторожным при прогулке. — Ричи… ты в порядке? Ох, нет. Только не этот вопрос, только не этой интонацией, только не от этого человека. Несмотря на то, что звонок Рэну предполагал все эти вопросы, Ричард все равно не был готов, ощущая, как глаза вновь начало щипать. Бесконечные слезы, которые не получается остановить. Они слишком долго копились, ведь парень не позволял показывать себе эти эмоции ранее. — А как иначе… Просто долго гулял, вот и голос промёрз. — Он активно пытается скрыть все неровности в речи. Это бесполезно, ведь всё равно они заметны, но он хотя бы пытается. — Ты звонишь, потому что тебе спать негде? Как он… что? Неужели этот рыжеволосый чудак настолько хорошо понимал и ощущал парня, даже не находясь рядом? — Что? Нет, что ты, у меня были другие причины… — Не ходи вокруг, да около, — это было грубо, но Миллер перебивает из-за волнения за состояние друга. — а спроси. Несколько секунд стояла тишина на проводе, но под дождливый шум в реальности. Ричард знал, что может попросить у Рэна что угодно и тот ему не откажет. И по его собственному мнению, он подобного добра точно не заслуживает. — А это не слишком сложно? — Сложно спросить? Рэн понимал, что имел ввиду друг, задавая свой вопрос, но ему нужно было сгладить эту ситуацию и добиться того, чтобы его помощь приняли. Напрямую приглашать и навязываться — плохой вариант, как понял Миллер, ведь если Труман сам не захочет поделится и попросить помощи, то его не заставить сделать это иными способами. Но каждая секунда их молчаливой связи лишь больше заставляло сердце волноваться. — Рэн… можно я переночую у тебя? — Да. — Ответ не заставляет себя ждать. — Конечно, Ричи. Миллер ни в коем случае не позволил бы другу добираться на своих двух, ведь был уверен, что тот попросту промерзнет до костей. Это он ещё не знал в чём именно Труман находился на улице всё это время… лишь бы этого рыжего не хватил инфаркт, когда он откроет дверь в квартиру, а на пороге стоит этот побитый и промокший чёрт. В салоне было очень неуютно. Таксист молчалив, за что ему большое спасибо, но это не значит, что парень перестал чувствовать прожигающий осуждающий взгляд незнакомца, рождённый в виде галлюцинации повышенной тревожностью. «Это не правда» — пытался уверить самого себя Ричард, но по правде говоря, он не желал доверять подобному себе. Гнетущая внутренняя ненависть заставляла вновь боятся предстоящей встречи с другом, то и дело подкидывая фрагменты выдуманных сцен. Сцен, которые никогда не произойдут, ведь Миллер был через чур хорошим и порядочным, всё время показывая в сторону Трумана одну лишь… нежность. Да, куда уж без подколов или споров по пустякам, что было присуще всем друзьям. Рэн то и дело скажет какую-то глупость, заставляя друга смущаться то ли от стыда и наигранной злости, то ли… Ричард мотает головой. В ней творилось чёрт-те что. Вселенского масштаба тоска начала смешиваться с этими глупыми чувствами симпатии, создавая коктейль от которого хотелось тошнить. И ведь осознание влюбленности, пришедшее к нему несколько недель назад, даже не удивило. Как будто бы это было правильно. Нет, вернее сказать, это было ожидаемо. Если рассуждать, обращаясь только к логике, то нет ничего удивительного, что уничтоженный этой жизнью парень, влюбляется в своего друга, давшего Труману и надежды, и силы, и так долго желанную заботу. Это и пугало. Ричард мучился от этих мыслей, не понимая, а правда ли он влюбился или это была просто эмоциональная привязка «к хорошему» на фоне происходящего вокруг. Мучился долго… вплоть до сегодня. Томившееся правда внутри вырывалась наружу слово за словом, окончательно раскрывшись и в сознании Трумана младшего, и на деле перед Труманом старшим. Где-то внутри маленький и ещё более борзый в тот момент Ричи насмешливо крикнул: «выкуси, батёк!». Ведь не смотря на сформировавшийся скверный характер и все пережитые невзгоды, парень всё равно научился любить. Правда… удачно ли? Такси доезжает до пункта назначения и водитель прощается кивком, решая не нервировать и так обеспокоенного пассажира. Оплата, конечно же, по карте Миллера, так что никаких вопросов не возникло. Парень быстро добирается до подъезда, собирая все возможные капли своей головой. Домофон, как это и заведено, сломан. Дверь легко поддаётся, неприятно скрипит и громко хлопает при закрытии, что было слышно даже уйдя по лестнице вверх. Четыре этажа пролетели как один, хотя Труман не пытался спешить. Даже наоборот… Стоя перед дверью в чужую квартиру, он вновь начинает ощущать мандраж в кончиках пальцев. Сегодня он впервые встретится с Миллером, полностью осознав свои чувства. Ох. Это даже мысленно звучит пугающе. Ещё и этот вид… боже, он уже пожалел, что позвонил рыжему. Как будто бы замёрзнуть на остановке на смерть звучало более привлекательно. Тяжело вздохнув, он собирает остатки былой храбрости в кулак и прожимает кнопку звонка. Несколько секунд происходит целое ничего, вызывая лишнюю нервозность у Ричарда. Потом слышаться шаги и наконец-то дверь открывается. — Боже мой! Труман стыдливо опускает взгляд вниз, прекрасно понимая эту реакцию. Как же хотелось провалиться сквозь пол, а лучше сразу и сквозь землю. — Да как же… Да что ж это такое? — Рэн берет чужие руки в свои и теряется на секунду. — Заходи скорее, а то сейчас еще и простудишься. Если не уже. — В противовес своим словам, он не спешит моментально впускать друга в квартиру. Он слегка нагибается и с особой аккуратностью касается своими губами чужого лба, вызывая тем самым сто и одну бурю в душе Ричарда. — Ну конечно, лоб уже горячий. Благодаря этому очередному глупому поступку со стороны рыжего теперь у Трумана будут еще и щеки с ушами горячие. Ну просто превосходно, ц. — Ну я же не специально… — Да понимаю я. Просто волнение не могу унять. Миллер, всё также не отпуская чужих рук, заводит Ричарда в дом и отходит дальше. Куда? Не сказал… этим заставил гостя напрячься по новой. — Там в ванной, — Ричард вздрагивает, когда с ним начинают разговор из глубин квартиры. — я набрал тёплой воды и положил полотенца со сменной одеждой. Когда выйдешь будем обрабатывать синяки. Ты будешь чёрный чай или тебе может покушать положить? — что-то на фоне падает, и парень вздыхает. — Блин… надеюсь градусник не разбился… — Я буду только чай. Труман быстро избавляется от обуви, чтобы как можно скорее оказаться в ванной и закрыться. Вот… всё, щелчок. Теперь он может прокричаться внутри себя, как какая-нибудь школьница, что случайно столкнулась с крашем в коридоре. Рыжим и синеглазым крашем… Глупый Рэн! Всегда он так! Если бы такие тактильные нежности были редкостью, как же. Ему бы только повод дай для взятия этих обшарпанных рук с ссадинами на пальцах или прикосновения к чужому оттёкшему лицу. Про объятья и вовсе можно промолчать, ведь Ричард привык к ним, получая минимум штук десять за день. Благодаря такому любой тактильный голод сводиться на нет. По инерции ладони прикрывают лицо, в попытке скрыть смущение. В этом не было смысла, ведь он итак сейчас один. Не стоит врать, что на самом деле эти проявления нежности подсознательно даже очень нравились Ричарду, ведь… ну… рождали надежду на взаимность его чувств? По крайней мере, ему бы этого хотелось. Правда, в данный промежуток времени он даже не задумывался, как и когда признается другу к любви. Авось как-нибудь само… Ванна расслабила и согрело тело. Всё это время за пределами маленькой комнаты соблюдалась тишина, за исключением пары раз, когда хозяин квартиры чихал. Как бы не заболел, сезон всё-таки. Ричард вышел в чужой одежде, которая неплохо на нём сидела. Но смотря на разницу в росте, было понятно, что это какой-то старый комплект, сохранившийся до нынешних дней. Рэн нашёлся на кухне, переписывающим конспект в одну из чужих тетрадей. На столе стояло две кружки с чаем, одна из которых была уже опустошена наполовину. Вторая стояла напротив и напиток в ней был всё еще теплый, что не могло не радовать. — Так… — Миллер откладывает всю эту ненужную на данный момент работу в сторону и пододвигает поближе аптечку. — Присаживайся рядом. Сильно болит? — Ну так, прилично. — Непроизвольная усмешка слетает с губ и в ответ Ричард ловит долю осуждения и беспокойства в синих глазах. — Не думаю, что что-то серьёзное… Как же. Как только Миллер решает обработать рану на носу, Труман непроизвольно пищит и шипит в последствии. Вот это попал, конечно. — Да он же сломан у тебя… с таким надо в больницу ехать, вправлять его. — Да не надо никуда ехать. — Ричард отмахивается, стараясь сбавить волнение парня напротив. –Я сегодня косплею Горбуна и Нотр-Дама. — Ричи, блин. — Рэн ещё больше хмурится, но решает взяться за обработку других ссадин. — Нельзя же так легкомысленно относится к своему здоровью. — Я не поеду сегодня в больницу. На этом точка. Что ж… против решения Трумана Миллер не попрёт. Он, конечно, ещё попытается уговорить чуть позже, но сейчас лучше позаботиться о том, что он может сделать самостоятельно. Аккуратно проходится спиртовой ваткой по царапинам, дуя на каждую. Это было… близко. Смущение немного проявляло себя и гостю оставалось лишь скрыть взгляд, уперев его в свою кружку с остывающим чаем. А чай, как правило, у Рэна получался очень вкусный… — Сейчас дам тебе таблетку, запей. Может удастся сбить температуру до того, как она поднимется ещё выше. — Окей, ма. — Он усмехается, но сразу же морщится от очередной порции небольшой боли. Ему вновь дуют на ранку и от этого глаза прикрываются сами собой. Заботливый… Рэн является через чур замечательным, чтобы достаться кому-то подобному вроде Ричарда. За всю свою жизнь он не сделал ничего хорошего, чтобы быть награжденным таким другом. Такой первой любовью. Миллеру нужен кто-то подстать такой же хороший, чтобы создать настоящую идиллию в отношениях. Это удручало так же сильно, как и ранние удары от якобы близкого человека. Ха. Поистинне близкий человек сейчас сидит прямо перед ним. — Ричи… ты можешь не отвечать, если не хочешь, но мне бы хотелось знать… что произошло? Этот вопрос вновь заставляет душу Трумана трещать по швам. Швам, которые он каждый раз собственноручно неумело вышивал, лишь бы сохранить остатки желания жить. Конечно же не без помощи друзей… надо будет в самом деле просто взять и в какой-то момент отблагодарить каждого. Да, даже Дилана. Рэн тихонько убирает все уже использованные вещи обратно в аптечку, оставляя только какие-то пластыри с принтом ромашки. Ричард в это время тянется к своему уже менее теплому чаю и залпом опустошает наполовину. Чертовски вкусно. — Я просто сказал предку всё, как есть. Что он хреновый отец, хреновый человек, что он стал причиной моей загубленной менталки. — Труман пожимает плечами, создавая вид спокойствия, хотя внутри опять бушевал смерч. — А ещё то, что мне нравится парень. Что ж… вечер откровений продолжается, да? Миллер даже не пытался скрыть своего удивления, откровенно пялясь на друга. В его глазах можно было прочитать что-то по типу: «ты сейчас серьёзно?». «Да, это реально и серьёзно, Рэн. И речь про тебя, кстати». — Осталось лишь озвучить это и можно спокойно уходить в мир иной, покрывшись смущением от стыда. По факту, он уже потихоньку начинал загонятся, ведь молчание затягивается… он пьёт чай всё медленнее и медленнее, лишь бы не поднимать обратно глаза. Но напиток предательски заканчивается, последний глоток с трудом лезет в горло. Ричард ставит кружку на стол и всё-таки встречается взглядом с этой необъятной синевой. — А этот парень… — боже, Рэн, заткнись. Не надо. — случайно не я? — Бля, кто тебя за язык то потянул… — Моментально реагируя, краснея и закрывая лицо руками, Труман продолжает пытаться держать самообладание. И на самом деле не понятно, было ли это обращение к другу или к самому себе. — Я прав? — Ну конечно же ты, блин, прав! Я же не настолько придурок, чтобы влюбляться в Ло или Дилана, занятых друг другом. — Речь выходит слегка приглушённой, ведь парень не собирался убирать рук. Нет, не-а, ни в коем случае. И плевать, что от таких действий боль в носу отдаёт сильной пульсацией. Ладони склеились с лицом до самого конца его жизни. Наверное… — Ты ведь такой хороший… заботливый, мягкий, понимающий и оберегающий. Как в тебя можно было не влюбится, придурок? Кошмар. Это ощущалось, как провал, потому что Ричард не хотел раскрываться прямо сейчас. За сегодня было сказано слишком много правды, крупно меняющей его жизнь. И что теперь? У них будут натянутые отношения? У них в принципе не будет никакого общения? Или будет за счёт той жалости, что будет преследовать Рэна? Почему чёртов язык подвёл его снова. Подставляет хозяина, как только может. — Ричи… не бойся, посмотри на меня. — Рэн пытается со всей нежностью и аккуратностью вновь взяться за чужие руки. — Я не хочу. Мне стыдно. — Почему? — Теперь и Миллер звучит расстроенно. — Ты не должен стыдится своих чувств, это часть тебя настоящего. — Чужие руки не поддаются, поэтому он переходит на участок головы повыше, начиная гладить Трумана. — Да и вообще, есть ли смысл грустить, если твои чувства взаимны? Взаимны… всё-таки взаимны. Вау. В самом деле, Ричард не ожидал, что лишь одно слово способно так сильно согреть его почти разрушенный внутренний мир. Чувство радости ощущалось физически, расходясь по всему телу и заставляя мурашки носиться по коже на перегонки. Сердце выполняет акробатический номер, увеличивая темп своей работы и собираясь вот-вот выпрыгнуть из груди. А в голове крутилось лишь повторение слов Рэна, как будто на заедающей старой пленке. Взаимны… Ричард аккуратно убирает руки вниз и снова встречается взглядом с чужими глазами. Как же многое Рэн мог показать за их счёт, наверное, он и сам не знает. — Ты влюблён меня? — Как будто бы ситуация должна быть наоборот, не находите? — Ну, по правде говоря, я даже не пытался это скрыть. Просто не озвучивал и не нарушал границы дозволенного… Что-то такое. Аккуратным движением пальцев Миллер вытирает незаметно выступившие слёзы на чужих глазах. Это продолжало трогать Трумана за душу, и он не мог собраться с мыслями. Хотелось спросить много чего… ведь он даже не мог проследить, когда бы предположительно в него могли влюбится и за что. У Рэна были все шансы найти себе партнера подстать самому себе, чтобы не мучиться с чужой подорванной менталкой и глубокой самоненавистью. А он всё равно выбрал его… Вот ведь дурень. Но от этой мысли улыбка всё равно сама образовывается на губах, и Ричард поддаётся вперед, чтобы крепко обнять Рэна. Это всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, из-за чего где-то в глубине сознания продолжают скребтись тревоги. Но они там, далеко… А Миллер тут, прямо в его объятьях, отвечая на них так же крепко и заботливо, как и всегда. Хотя, наверное, даже сильнее. — Ричи… Ты стал мне очень дорог. Возможно ты и не заметил, сколько всего нам пришлось пережить вместе, но я помню всё. Ты был рядом в мои тяжелые жизненные ситуации и радовал из-за дня в день. Я очень рад, что ты просто есть в моей жизни… вот такой хороший, смешной и любимый, настоящий. Ну чего ты ещё больше плачешь? Хотя ладно, плачь, а то наверняка накопилось много… — Рэн успокаивающе гладит парня по спине, изредка поглядывая на его лицо. Он очень старался случайно не задеть чужой нос в такой позе. — Рэн… ты такой, блин, придурок… — Зато твой. А твоим придурком быть очень даже хорошо. Этот день был наполнен слишком большим количеством откровений и, следовательно, эмоциональных потрясений тоже. Труман очень быстро захотел спать, можно сказать, убаюканный теплыми объятиями. Миллер посчитал, что отложит свою работу на часик-второй и в это время просто побудет рядом со своим возлюбленным. Звучит то как… Уже лёжа в кровати, рыжий болтал обо всём, что в голову придёт, продолжая держать одной рукой Ричи в объятьях. С его же позволения, кстати, теперь были периодические атаки поцелуями на черноволосую макушку. Честно говоря, Рэн даже такому новому взаимодействию был рад, как ребенок в парке аттракционов, то и дело контролируя себя, чтобы попросту не затискать своего теперь уже парня. Ну прямо как какой-нибудь золотистый ретривер, ей богу. Ричард незаметно усмехается от случайной ассоциации в голове и продолжает слушать чужую речь. Которая в какой-то момент начала становится всё дальше и дальше… собственное сознание перестало держаться за реальность, наконец-то позволяя парню начинать свой полноценный отдых. Без всяких навязчивых волнений о завтрашнем дне и преследующих сожалений о прошлом. — Спишь? — Миллер немного наклоняется, чтобы взглянуть на чужое лицо. Убедившись в правдивости своей теории, он улыбается и очень поверхностно гладит Трумана по голове, чтобы не дай бог, случайно не разбудить его. Еще несколько минут он будет просто любоваться спокойным состоянием возлюбленного. Потому оставит поцелуй на макушке, а следом и второй, не удержавшись. Встанет с кровати и вернется на кухню, чтобы продолжить работу. А также отпишется Лололошке, чтобы тот лишний раз не волновался об игноре в личных сообщениях со стороны Ричарда, хотя тот уже начал. Сегодня он будет оберегать чужой сон и очень надеется, что уже начиная с завтрашнего дня они вместе преодолеют всё то, что уготовила тяжелая судьба для его возлюбленного. Рэн самостоятельно обязал себя быть и опорой, и поддержкой, ведь желает для Ричи только хорошего. Ведь желает Ричи только добра и настоящей любви.