Быть одному с тобой.

***

Себастьян убежден, что если в мире и существует магия, то она непременно должна таиться здесь, в окрестностях Кембриджа. Но это магия не светлая и добрая, а тягостная, почти удушающая. Небо над городом кажется нездорово бледным, цвета разбавленного молока, от которого глаза слезятся и отводят взгляд. Это не то небо, под которым мечтаешь о переменах; оно словно застыло в ожидании чего-то мрачного. Воздух тяжелый, пропитанный безжалостным зноем. Жара – почти осязаемая, она липнет к коже, обволакивает одежду, пробирается под нее. Себастьян ощущает, как его рубашка прилипает к телу, а кожа будто натягивается на кости, становясь тонкой и уязвимой. Жар мучает его не только снаружи, но и изнутри, сжигая последние остатки энергии, которые еще остались. Он опускает взгляд на тротуар – серый, потрескавшийся, словно уставший от вечного людского потока. С каждым вздохом Себастьян ощущает, как из его легких вырывается что-то плотное и вязкое, что копилось там весь последний год. Это чувство сродни попытке очистить незрелую грушу: он жаждет избавиться от этой душной, тяжелой сущности, но не знает, как. Его рука невольно прижимается к груди, скользит к солнечному сплетению – к тому месту, где, как ему кажется, затаилась вся его боль. Он задается странным, почти детским вопросом: что, если можно просто вытащить эту невидимую скорлупу, вычистить все изнутри, как устрицу, и снова стать легким? "Сколько еще это продлится?" – думает Себастьян, и это единственный вопрос, который кажется ему важным. Но сразу за ним следует другой, столь же навязчивый: "Я не знаю, что делать". Мысли спутаны, обрывочны, они несут за собой только тени былых ожиданий. Ах, эти наивные надежды, что однажды все будет хорошо… Великое заблуждение, в которое он, как и многие, когда-то верил. Прошлый год оставил в его жизни глубокие трещины. Вроде бы он исполнил мечту, поступив в Кембридж, но почему-то это не принесло ни радости, ни удовлетворения. Вместо этого он ощущал себя застрявшим – словно зрителем на перроне, наблюдающим, как все остальные поезда уносят людей прочь, а его – никогда. Его психотерапевт называл это поздними стадиями горя, но Себастьян отвергал это определение. Ему казалось, что он стал героем какой-то космической комедии, где над ним без конца подшучивают, подкидывая нелепые сценарии. Он не чувствовал себя в трауре, скорее – в бесконечном тупике, в комнате ожидания, листающим старые журналы своих ошибок и разочарований. Кембридж должен был стать новым началом, проблеском света после долгих месяцев тьмы. Но он снова оказался в тени – на этот раз исторических зданий и шумных студентов, которые казались частью чужого, яркого фильма. Он пытался быть "правильным", старался влиться в этот мир, но каждая улыбка давалась с трудом, каждый разговор был как испорченный спектакль. Все это лишь укрепляло в нем чувство оторванности. Телефон в кармане вибрирует – напоминания, которые для него установила сестра Анна. Она хотела помочь, хотела, чтобы он заботился о себе, ел, спал, дышал. Себастьян читает эти сообщения с болезненной тоской. Анна видела его пустоту, но до конца не понимала. И теперь он не может избавиться от ощущения, что даже она, даже те, кто близок, смотрят на него так, будто он – самозванец. Ему страшно, что кто-то окликнет его на улице Кембриджа, заставит остановиться и разоблачит, сказав: "Ты здесь не по праву". Но, возможно, худший его страх – что никто так и не заметит. До приезда сюда Себастьян пытался убежать от своих мыслей, от той липкой пустоты, которая поселилась у него внутри. В Лондоне он работал без устали, с упорством человека, который надеется найти в трудах спасение. Спойлер: это не сработало. Работа стала его единственным занятием, единственной целью, единственным способом отвлечься. Он с головой погрузился в обязанности, создавая образ трудоголика, который можно было бы поместить на плакат: вечно занятой, вечно сосредоточенный. Фотография, наброски, монтаж – он делал все это почти механически, будто бы это могло заполнить зияющую пустоту в его душе. Затем в его жизни появилась девушка. Отношения, которые с самого начала казались хрупкими, словно фарфор. Они пытались убедить себя, что у них есть что-то общее, что их связь настоящая. Но эти попытки были обречены. Все было так же пусто, как внутри шоколадного пасхального кролика. В конце концов, иллюзия рассыпалась. Когда они расстались, Себастьян испытал чувство облегчения, едва ли не первое настоящее чувство за долгое время. Конечно, облегчение было смешано с виной – он чувствовал себя так, будто ударил щенка. Но, глядя в ее глаза, он видел ту же эмоцию. Она тоже была освобождена, хоть и не хотела признаваться в этом вслух. После этого все стало медленно меняться. Лед начал трескаться. Себастьян был принят в университет своей мечты – Кембридж. Получение стипендии стало для него одновременно благом и тяжким грузом: он понимал, что должен доказать, что достоин этого шанса. Чувство вины за собственные достижения не покидало его. Он принялся планировать: подал заявление на программу "работа-учеба", записался на летние курсы, чтобы перевести кредиты, накопил достаточно денег, чтобы не зависеть от долгов. Все это давало ему иллюзию контроля, что само по себе уже было чем-то новым. Будущее наконец-то замаячило на горизонте. Оно казалось манящим, как оазис в пустыне: что-то хорошее, что, возможно, наконец-то сможет произойти, если он просто протянет руку достаточно далеко. Прошла неделя с тех пор, как Себастьян приехал в Кембридж. Неделя была почти обычной: он осваивался, разглядывал улицы города, обживал маленькую комнату в общежитии. Его сосед по комнате, странный парень с фамилией Хобхаус, предложил показать ему окрестности. Их импровизированная экскурсия закончилась тем, что они безнадежно заблудились. Позже Себастьян посмеялся над этим, но только слегка. Он также посетил обязательную экскурсию в библиотеку, где он, по собственным подозрениям, проведет большую часть своего времени. Все было неплохо. Неплохо для начала. Себастьян знал, что могло быть хуже. Именно поэтому, когда его старый знакомый Гаррет – который, к слову, даже не учился в Кембридже – предложил сходить на вечеринку, Себастьян решил согласиться. Почему бы и нет? В противном случае он провел бы вечер, глядя в потолок своей комнаты, слушая тиканье часов и чувствуя, как в нем нарастает это знакомое ощущение застоя. Конечно, была короткая секунда, когда он почти придумал оправдание, чтобы не идти, почти сказал: "Прости, я занят". Но в этот раз Себастьян решил, что хватит увиливать.

***

Себастьян: Ты ведь знаешь, у меня с завтрашнего дня начинаются занятия..

Гаррет: Пфф, один вечер на вечеринке тебя не убьет, Себ.

Себастьян: Знакомые последние слова. Кстати, какой у нас дресс-код? Повседневная одежда или одежда в стиле "я жалею обо всем, что надел"?

Гаррет: А, может, и то, и другое? Только, ради всего святого, не появляйся в пижаме.

Себастьян: Черт возьми, вот меня и раскрыли... Кстати, кто будет ведущим?

Гаррет: Какой-то слишком "шикарный" парень, который думает, что он следующий Гэтсби.

Себастьян: Отлично. Как раз то, что мне нужно блять. Комната, полная людей, притворяющихся интересными. Одни нормисы опять?

Гаррет: ЛОЛ, да ладно тебе, это же ебаный Кембридж, приятель. Насколько я слышал, они знают, как устроить настоящую вечеринку. Теперь ты один из них. Прими это уже наконец.

Себастьян: Ага, конечно. Потому что ничто так не говорит о "бурной ночи", как кучка ученых, обсуждающих достоинства Чосера.

Гаррет: Да подожди ты. К концу вечера ты еще будешь благодарить меня. Кстати, у меня есть кое-кто, с кем я хочу тебя познакомить.

***

Правда заключается в том, что Себастьян не готов к тому, чтобы его знакомили с кем-либо. Он давно утратил веру в то, что способен завести новых друзей, не говоря уже о более глубоком, романтическом интересе. Он уже не тот человек, который, встретив кого-то привлекательного, мог бы поспешить с ним завести контакт. В нынешнее время его взгляды изменились, и каждое знакомство он воспринимает как не более чем пустую трату времени — бесплодный процесс, отнимающий силы и ничего не дающий взамен. Вечеринка проходит в одном из тех великолепных старинных домов, которые, кажется, скрывают в себе все величие и таинственность Кембриджа. Вдохновленные вековой историей, высокие потолки и скрипучие половицы, под ногами которых прячется шелест прошедших веков, словно кричат о «наследственном богатстве». В этой атмосфере собралась хаотичная смесь студентов и светских завсегдатаев, все они, как одна толпа, опьянены дешевым алкоголем и наивным предвкушением наступающего учебного года. Гаррет, как и полагается истинному светскому льву, с легкостью протаскивает Себастьяна через толпу, излучая неизбывную энергию, останавливаясь на каждом шагу, чтобы познакомить его с кем-то новым. — Себастьян, познакомься с Имельдой, — произносит Гаррет с ухмылкой, не скрывающей его уверенности, что он находится в роли искусного свахи. Имельда, девушка, чей внешний вид мог бы намекать на бесконечную энергию, столь же неутомимую, как и сама жизнь, смотрит на Себастьяна, бросая ему взгляд с явным интересом, словно оценивает его по нескольким параметрам сразу. Она говорит, сдержанно улыбаясь: — Приятно познакомиться, Себастьян, — ее голос звучит легко и беззаботно. Но тут же, словно на мгновение вспомнив о чем-то важном, она обращается к Гаррету с преувеличенным, театральным вздохом. — Гаррет, дорогой, ты ведь помнишь, что я лесбиянка, не так ли? Гаррет, внезапно становясь пунцовым, буквально сгорает от стыда, в спешке пытаясь оправдаться, бормоча нечто о недопониманиях в общении. Имельда закатывает глаза, поднимая брови, но при этом ее взгляд полон добродушной иронии. — Все в порядке, Гаррет, — говорит она с улыбкой, мягкой, но язвительной. — Не переживай. Не похоже, что каждый парень здесь является воплощением привлекательности, — с этим замечанием она кидает взгляд на окружающих, словно сама не верит в их обаяние. — Приятно познакомиться, Имельда, — отвечает Себастьян, не скрывая своего уважения к ее прямоте. Он оценивает ее как человека, способного открыто заявить о своих предпочтениях, не стесняясь, что является редким и восхитительным качеством в этом мире масок и притворства. Имельда, видимо, решив, что она вполне может продолжить экскурсию по своим знакомым, быстро вводит его в круг своих друзей. Она подзывает Лиандера и Поппи, и Себастьян с интересом обращает внимание на новых персонажей. Лиандер — высокий, с жилками на руках, рыжеволосый и с ярким выражением лица, которое сразу говорит о его внутренней силе и уверенности. А вот Поппи — миниатюрная, с ярко-голубыми волосами, словно отточенная, почти сказочная картина, со смехом, который может заразить всех вокруг своим беззаветным оптимизмом. Она выглядит так, словно сошла с обложки старинного, утонченного модного журнала, словно воплощение самой элегантности. — А вон тот — Оминис, — сказала Имельда, указывая пальцем в сторону фигуры, стоявшей у края комнаты. — Он немного затворник, но он милый. Себастьян последовал направлению ее жеста, и его взгляд остановился на человеке, который, казалось, бы предпочел оказаться в любом другом месте, только не на этой шумной и суетной вечеринке. Оминис выглядел так, как если бы мысленно он был далеко от всего происходящего здесь, на этом переполненном и раздражающем собрании. Не успел он вернуть взгляд к Имельде, как музыка резко усилилась, превратившись в оглушительный грохот. Все, как по команде, выкрикивают радостные возгласы, когда из динамиков звучит их любимая песня. Гаррет, Имельда, Лиандер и Поппи, как настоящие дети праздника, не теряя ни секунды, устремляются к танцполу, оставив Себастьяна позади, среди толпы, как одиночного зрителя этого бурного шоу. Себастьян, ощущая себя как рыба, случайно попавшая в сети, но не готовая к тому, чтобы оказаться в самой гуще событий, решает отступить. Он, с какой-то почти отчаянной решимостью, направляется на поиски более спокойного уголка. Его взгляд вновь падает на Оминиса, который, как будто выбрав единственное место для уединения, стоит на террасе, прижимая к груди ярко-синий бокал, словно эта простая поза могла бы символизировать всю его отстраненность и элегантность. — Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? — спрашивает Себастьян, стараясь звучать непринужденно, но внутри его чувства и мысли переполняют его, стоя на грани неуверенности и отчаяния. Оминис оборачивается. В этот момент взгляд Себастьяна приковывается к нему, и он не может отвести глаз. Оминис, с его идеальными светлыми волосами, в которых каждый луч света делает их еще более ослепительными, выглядит не просто привлекательным — он буквально кажется существом из другого мира. Его лицо почти безупречно, с аккуратно очерченными чертами, а на левой щеке, словно маленькие звездочки на ночном небе, располагаются семь родинок — Себастьян, конечно, не считал их, хотя и не признался бы в этом. Его глаза — нежно-голубые, как безоблачное небо, — проникают в самую душу, словно они могут пронзить даже самую густую мглу. Под глазами — темные тени, напоминающие спелую вишню, как знак того, что он, вероятно, проводит больше времени бодрствуя, чем во сне. Весь его облик кажется настолько совершенным, что Себастьян на мгновение теряет способность мыслить, ощущая, как воздух будто вырывается из его легких. — Гаррет ведь не посылал тебя, не так ли? — спрашивает Оминис, его голос ровный и спокойный, с легким оттенком иронии, который как бы говорит, что он вполне понимает всю нелепость ситуации. — Боже, нет, — Себастьян усмехается, чувствуя, как его напряжение немного отступает. — Я здесь добровольно. Просто внутри невыносимо шумно. Ты знаешь Гаррета? — И я о том же, — сказал Оминис с легкой улыбкой. — И нет, не думаю. Я буквально только что познакомился с ним благодаря Имельде. Он кажется доброжелательным, но хитрым, как лис. Себастьян засмеялся, поднося бокал ко рту и делая небольшой глоток. — В этом и весь Гаррет. Но он был моим самым близким другом. Не могу его винить. Он познакомил меня с Имельдой, думая, что мы поладим. — О, бедный Гаррет, — сказал Оминис, качая головой с выражением сочувственной забавы. — Имельда замечательная, но парни ее определенно не интересуют. — Это очевидно, — отозвался Себастьян с усмешкой. — Кстати, я Себастьян. — Оминис, — ответил тот, протягивая руку с нейтральной, но все же теплой улыбкой. — Приятно познакомиться, Себастьян. Себастьян пожал руку, при этом не мог не заметить, что взгляд Оминиса был устремлен куда-то вдаль, словно он вообще не видел его. Словно разговор был для него лишь малой частью того, что он в данный момент ощущал. Себастьян немного отвел взгляд, задав вопрос: — Ты студент Кембриджа? — Да, — ответил Оминис. — А ты? — Только что приехал, пытаюсь сориентироваться, — сказал Себастьян, слегка пожимая плечами. — Что ж, добро пожаловать в Кембридж, — сказал Оминис, поднимая бокал, как бы в знак приветствия. — Это сумасшедшее место, но ты к нему привыкнешь. Может быть. — Приятно. Как раз то, что я хотел услышать, — ответил Себастьян, с сарказмом закатывая глаза. — Итак, есть какие-нибудь советы по "выживанию"? — Конечно, — сказал Оминис, наклоняясь к нему. — Совет первый: по возможности избегай профессора Доннелли. Он известен тем, что назначает на послезавтра сдачу работ на десять страниц, а потом забывает их забрать. — Звучит как настоящая радость. Что еще? — спросил Себастьян с легким недоверием в голосе. — Никогда не доверяй пуншу на этих вечеринках, — сказал Оминис, его глаза словно искрятся. — Он скорее убьет тебя, чем напоит. — Ха.. Понял. — ответил Себастьян, едва сдерживая улыбку. Он отметил, что, несмотря на его сухость и отстраненность, улыбка Оминиса была самым приятным, что он видел за весь вечер. — А что случилось с Имельдой и ее друзьями? Они кажутся... странными. – О, совершенно верно, – голос Оминиса звучит сухо, с легкой ноткой сарказма, которая скрывает под собой тонкую иронию. – Лиандер – начинающий поэт, возомнивший себя вторым Байроном, а Поппи твердо уверена, что является реинкарнацией дивы из бурных 1920-х. Их компания становится просто великолепной, если закрыть глаза на эту эксцентричность. Впрочем, они добрые, душевные люди. – Что ж, похоже, отличная компания, – протянул Себастьян, заметно замявшись. Он вдруг икает, заставляя себя поморщиться. Нет, только не это. Он ведь выпил всего два бокала – как можно быть уже навеселе? – А ты… – начинает он, пытаясь взять себя в руки, – обладаешь какими-нибудь скрытыми талантами? Таланты? Себастьян мысленно корит себя за неуклюжую формулировку. Но прежде чем он успевает поправиться, Оминис звонко смеется – его смех напоминает нежный перезвон колокольчиков или шёпот легкого бриза. – Если не считать моего феноменального чувства направления? – с долей самоиронии отвечает он, доставая из заднего кармана джинсов аккуратно свернутый предмет. Словно по волшебству, он легким движением разворачивает его в элегантную трость, которую обвивает вокруг запястья, как продолжение собственной руки. – Я умею готовить кофе, достойный лучших венских кофеен, и могу цитировать Шекспира на любой вкус. Поверь, это хит вечеринки. Себастьян замирает, переваривая увиденное. Наконец, словно электрическим разрядом, до него доходит: – Постой… ты слепой? На лице Оминиса играет загадочная улыбка, уголки губ приподнимаются с едва уловимым озорством. – Нет, – отвечает он, и в его глазах вспыхивает игривый свет. – А может быть и да. Себастьян чувствует, как внутри него рождается волна восхищения и смущения. Всё внезапно становится на свои места – отсутствие зрительного контакта, осторожные, выверенные движения, нежелание участвовать в шумных развлечениях своих друзей. Эта комбинация рождает у Себастьяна сложную смесь трепета, любопытства и неосознанного влечения. Он вдруг понимает, что Оминис притягивает его не только своей харизмой, но и чем-то более глубоким, неуловимым. Однако Себастьян остро осознает свою склонность к непродуманным фразам, которые так часто вырываются из него в самые неподходящие моменты. Его слова, словно мины, заложенные самим собой, уже не раз разрушали мосты. Он делает глубокий вдох, пытаясь на этот раз избежать ошибок. Оминис явно не тот, кого можно определить одной характеристикой. Его уверенность, ум, легкость и тонкий юмор – всё это складывается в сложный, притягательный образ. И хотя Себастьяну интересно узнать больше, он не хочет быть грубым или неосторожным. Этот момент кажется хрупким, как тонкая грань между любопытством и уважением. Лунный свет мягко струится сквозь узорчатые кованые перила террасы, обливая серебром фигуру Оминиса. Его волосы будто бы светятся, отражая этот эфирный свет, а глаза, кажется, таят в себе отражение самой луны — глубокие, мерцающие, почти мистические. Себастьян, застигнутый этим зрелищем, ловит себя на том, что не может отвести взгляд. Мир вокруг словно замирает, звуки вечернего сада угасают до едва уловимого шепота, оставляя их вдвоем — лишь тишина, лунный свет и легкое напряжение в воздухе. Себастьян чувствует, как сердце учащает свой бег, едва заметная дрожь волнует его мысли. Что он видит перед собой? Загадку, чудо или, возможно, кого-то, кто способен понять его глубже, чем он сам? Осознание этого сбивает его с толку, порождая тихое, но неумолимое желание разгадать тайну Оминиса. Чтобы не утонуть в своих чувствах, Себастьян решает прибегнуть к привычному — словам. Он всегда умел скрываться за разговором, плести нити общения так, чтобы не выдать истинных эмоций. — Итак, почему ты здесь, Себастьян? — звучит спокойный, но увлекательный голос Оминиса, врываясь в его мысли. — Что привело тебя в Кембридж? Чем ты занимаешься? Себастьян улыбается, нервно выдыхая. Этот вопрос застает его врасплох. Он привык быть тем, кто задает вопросы, а не тем, кто отвечает. Подобные темы требовали некоего храброго откровения, к которому он, честно говоря, не был готов. Но прежде чем он успевает подобрать слова, Оминис, словно чувствуя его замешательство, мягко добавляет: — Извиняюсь, возможно, я чересчур напорист. Не нужно отвечать, если не хочется. Но, быть может, ты расскажешь хоть немного? Это было бы прекрасно. Эта простая доброта, непритязательная мягкость в словах Оминиса поражают Себастьяна. Почему он так легко понимает, как снять оковы напряжения? Почему его манера общения кажется почти нереальной? Себастьян чувствует, как внутри растекается тепло — странное ощущение, будто кто-то впервые за долгое время смотрит ему прямо в душу. — Я... здесь потому, что мне нужно было бежать. — Голос Себастьяна тих, почти шепот, как признание. — Бежать из Лондона, из самого себя. А еще... у меня есть мазохистская любовь к истории. Я ищу ответы на вопросы, которые никто не задал. Это как собирать осколки разбитого зеркала — больно, но невозможно остановиться. Он на мгновение замолкает, ожидая реакции. Оминис смотрит на него с таким неподдельным вниманием, что Себастьяну становится почти неуютно — когда в последний раз кто-то слушал его так, без спешки и осуждения? — Значит, история, — произносит Оминис, его голос звучит с теплотой и уважением. — Это восхитительно. — А как насчет тебя, Оминис? — спрашивает Себастьян, внезапно жаждя узнать о нем больше. — Какая твоя история? Он ловит взгляд собеседника, и, в этот момент, под светом луны, кажется, что никакого другого мира, кроме их беседы, просто не существует. — Будем честны: я тоже приберегу свою историю для иного случая, — спокойно произносит Оминис, небрежно перебирая пальцами ремешок своей трости. Голос его звучит ровно, почти мелодично, словно он произносит заранее отрепетированную речь. — Я изучаю юриспруденцию. Мне по душе хорошие споры, — его губы тронула едва заметная улыбка, почти самодовольная. — Моим родителям это показалось респектабельным. Себастьян замирает. Если он ещё не был до конца очарован Оминисом, то теперь это чувство окончательно овладело им. Юрист. Оминис изучает проклятое право. Эта новость захватывает его, наполняет бесконечным восхищением. Образ Оминиса — с его острым умом, утончённой осанкой и внутренней силой — становился ещё более пленительным. Мысль о том, что этот человек, столь загадочный и притягательный, в будущем будет выступать на судах, выигрывать важные дела, помогать тем, кто в этом нуждается, и строить себе безупречное имя, — казалась Себастьяну почти мистической. — Какой именно закон? — прерывает Себастьян тишину, вглядываясь в лицо Оминиса, как будто боясь упустить хотя бы малейшее изменение в его выражении. Он замечает легкий блеск в глазах собеседника, едва заметное оживление, когда тот обдумывает ответ. Это явно было что-то дорогое его сердцу. — Права человека, — произносит Оминис, слегка покачиваясь на носках. В его голосе звучит тихая, но несгибаемая решимость. — Я хочу изменить мир. Бороться с гендерным неравенством, поддерживать права ЛГБТК, помогать иммигрантам, привлекать внимание к вопросам психического здоровья. Я хочу, чтобы у каждого был голос. — Ого, — выдыхает Себастьян, едва сдерживая восхищение, но стараясь казаться невозмутимым. — Что? — фыркает Оминис, поднося стакан ко рту. Однако, видимо, он был слишком увлечён, чтобы заметить, что сделал слишком большой глоток. Жидкость попадает ему не туда, куда надо, и он начинает кашлять. Его щеки моментально окрашиваются в яркий румянец, а движение кажется одновременно трогательно неловким и очаровательно естественным. Себастьян хватает его за руку, удерживая от падения. — Ты в порядке? — спрашивает он, смеясь, но с явной ноткой беспокойства. — Я чуть не умер, — сдавленно отвечает Оминис, пытаясь восстановить дыхание. — Это было отвратительно, прости. Я... честное слово, я редко вот так выпиваю. — Не знаю, — поддразнивает Себастьян, его губы изогнулись в хитрой улыбке. — У тебя это получилось довольно ловко, как будто ты мастерски в этом преуспел. — Заткнись, — смеётся Оминис, лёгким жестом хлопая Себастьяна по руке. Однако его ладонь случайно попадает ближе к груди, что вызывает у обоих короткий момент замешательства. Затем Оминис качает головой и, всё ещё переводя дыхание, добавляет: — Ты не поможешь мне найти, где бы присесть? Мне нужны твои... пьяные глаза, чтобы указать путь. — Я вовсе не пьян, — утверждает Себастьян, прочищая горло, прежде чем из его груди вырывается искренний, хриплый смех. — Неважно. Я видел кабинет у входа. Мы могли бы пройти туда. Вряд ли он сейчас занят. Но придётся пробираться через пьяную толпу. Ты не против? Оминис протягивает руку, и его пальцы, осторожно блуждая, находят локоть Себастьяна, словно единственную опору в этом хаосе. Он поднимает взгляд, наполненный мягкостью и чуть заметной игрой света, и тихо произносит: — У меня есть ты, не так ли? Эти слова, простой вопрос, звучащий так искренне, заставляют Себастьяна замереть. Его взгляд цепляется за лицо Оминиса, за то, как он не смотрит, но словно видит его до самой сути. И как Себастьян может устоять перед этим очарованием? На мгновение ему хочется поднять руку и убрать упрямые пряди волос, прилипшие ко лбу Оминиса, слегка влажному от жара зала и толпы. Но он не делает этого — его пальцы остаются на месте, как будто малейшее движение разрушит хрупкость момента. Они оставляют свои пустые стаканы на ближайшем столике и начинают прокладывать путь сквозь толпу, наполненную шумом и яркими красками. Себастьян краем глаза замечает Гаррета, который, сбросив рубашку, носится по залу, размахивая руками, словно безумный. Кабинет, увы, не пустует: пара у дивана сливается в пылком поцелуе, а руки юноши, дерзко и почти комично, мнут грудь девушки. На это зрелище Себастьян лишь прочищает горло и сдержанно замечает: — Кажется, мы попали на живой урок анатомии. Оминис усмехается, тихо, почти бесшумно, но достаточно для того, чтобы пара, смущённо оглянувшись, поспешила покинуть комнату. Теперь кабинет принадлежит только им двоим. Пространство, казалось, дышит собственной тишиной, пропитанной ароматом старой кожи и отполированного дерева. Снаружи едва слышна музыка — глухая, приглушённая стенами, как далёкий шум из другого мира. Себастьян с тихим вздохом погружается в мягкую обивку дивана, расслабляя плечи и ощущая почти забытое спокойствие. Лунный свет, прорываясь через высокие окна, очерчивает лицо Оминиса тонкими серебряными линиями, играя тенями. Оминис садится рядом, аккуратно кладёт трость на колени, его пальцы лениво скользят по подлокотнику дивана. — Итак, — произносит он почти шёпотом, и мягкость этого звука касается самого сердца Себастьяна. Себастьян не привык к подобной нежности, она словно находит его врасплох, разбивает тщательно возведённые стены. Он коротко мурлычет что-то в ответ, чувствуя, как его дыхание становится чуть глубже, а сердце стучит всё быстрее. — Чем ты занимаешься в свободное время? — вдруг спрашивает Оминис, словно это самый естественный вопрос на свете. — Мне нравится рисовать, — отвечает Себастьян после короткой паузы, чувствуя, как слова плавно стекают с его губ. — И фотографировать. Тишина, что следует за этим признанием, кажется живой, наполненной скрытыми эмоциями, которые невозможно выразить словами. — О, — Оминис оборачивается к Себастьяну, скрещивая ноги и подтягивая их к груди, словно пытаясь обнять самого себя. Его голос звучит мягко, почти задумчиво, и в нем слышится любопытство, граничащее с восхищением. — Что за искусство ты создаёшь? Себастьян отводит взгляд, пожимает плечами, словно стремясь уменьшить значимость своих слов. — Я бы не назвал свои рисунки искусством. — Почему же нет? — Оминис слегка наклоняет голову, его глаза будто пытаются заглянуть в душу собеседника. — Ты выражаешь себя через них, разве нет? — Ну, да… Я стараюсь. — Голос Себастьяна звучит осторожно, почти неуверенно. — Тогда это искусство. — Оминис произносит это так просто, как будто утверждает очевидное. Он делает небольшую паузу, чтобы придать своим словам вес, а затем добавляет: — А как насчёт твоих фотографий? — Мне нравится пленочная съёмка. Я снимаю всё, что нахожу интересным. Оминис молча кивает, позволяя Себастьяну продолжить, а затем, в его манере слегка растягивать слова, спрашивает: — Например? Что именно? Себастьян нервно прикусывает губу. Ему редко приходилось встречать человека, который настолько искренне интересовался бы его увлечениями. Он делает короткую паузу, будто сомневаясь, прежде чем заговорить. — Знаешь, я мог бы показать тебе, но... — он внезапно замолкает, не закончив фразу. — Ты можешь показать мне. — Голос Оминиса звучит мягко, но настойчиво. — Расскажи. Опиши всё своими словами. Себастьян нерешительно достаёт телефон и начинает листать альбом. Он описывает свои снимки, вкладывая в каждое слово ту любовь, с которой они были сделаны: небо над Лондоном, запечатлённое в разные времена дня и года; деревья — то украшенные пышной листвой, то обнажённые, оставившие лишь свои костяные ветви. Голуби, мирно сидящие на булыжниках мостовой; озеро, где лебеди скользят, будто величественные корабли. Даже случайный ребёнок с мороженым, которое вот-вот растает в его руках. Все это оживает в его описаниях — чёрно-белые снимки, на которых угадывается мир, наполненный деталями. Спрятав телефон обратно в карман, Себастьян, вдруг почувствовав себя слишком открытым, спрашивает: — А как насчёт тебя? Что приносит тебе радость? Чем ты занимаешься для удовольствия? Оминис пожимает плечами, взгляд его слегка устремляется в сторону, будто он обдумывает ответ. — Я скучный, если честно. Мне нечего рассказать. Себастьян улыбается, но в его глазах читается непоколебимая уверенность. — Оминис, ты самый интересный человек из всех, кого я встречал. Тот тихо смеётся, но его смех звучит смущённо, как будто он не привык к подобным комплиментам. — Ты так думаешь? — он небрежно проводит рукой по волосам, будто пытаясь скрыть неловкость. — Я пианист. Классическое образование. Хотя в последнее время играю гораздо меньше. Видишь, я же говорил, что ничего интересного в этом нет. А ещё я читаю. Думаю, я читаю много. — Я хочу услышать, как ты играешь, — говорит Себастьян так тихо, что его слова почти растворяются в воздухе. — Что? — Оминис смотрит на него с лёгким удивлением. Себастьян качает головой, но его взгляд становится рассеянным. В его душе поднимается волна внезапной печали, холодной и тяжёлой, как зимний шторм. Недавнее тепло, которое окутывало его словно уютный плед, исчезает, уступая место привычной тьме сомнений. Это всегда так. Кажется, счастье — это всего лишь хрупкая искра, которая быстро меркнет. А он сам, словно магнезия, отталкивает его, не позволяя себе держаться за хорошее. Эта привычка – не просто знакомая, а словно укоренившаяся в самой сути его бытия. Каждый раз, когда в груди начинает теплиться слабый свет радости, едва уловимый, как дыхание на холодном стекле, в голове раздается обволакивающий шепот. Голос прошлого напоминаний, голос разочарований. Он напоминает о провалах, ошибки вновь расцветают в памяти, как увядшие цветы, раскрывшиеся вторично. Это похоже на изощренное саморазрушение, но в нем кроется какое-то извращенное утешение. Привычная боль, выученная наизусть, куда безопаснее, чем непредсказуемый блеск счастья. Разочарование, как старый друг, не подведет, тогда как счастье – обманчиво, коварно и капризно. – Ты ведь знаешь, что я слышу, как ты думаешь, – неожиданно прерывает Оминис, тихо и мягко, словно ворвался в чужой мир мыслей. Его голос – нежная струя тепла в зимнем воздухе. Он придвигается ближе, почти касаясь бедром, и на его губах расцветает застенчивая улыбка, полная тайных эмоций. Оминис чуть склоняет голову, его плечо скользит вдоль плеча Себастьяна, едва ощутимо, но волнующе. Себастьян, сбитый с толку, что-то бормочет, явно потеряв нить своей истории. Присутствие Оминиса действует на него странно – оно тягучее, будто сладкий сон, который не хочется отпускать. Он глубоко вдыхает, стараясь вернуть себе контроль, но аромат Оминиса захватывает его, как пленительный яд. В этом аромате – цитрусовая свежесть апельсина, капля теплой сладости и неуловимая пряная нотка. В нем есть что-то необъяснимое, почти магическое, и Себастьян осознает, что никогда раньше этого не замечал. Внутри вспыхивает желание – неистовое и одновременно пугающее. Он ловит себя на мысли, что хочет наклониться ближе, почувствовать вкус Оминиса, узнать, так же ли он пленителен, как его аромат. Эта мысль раскаленным углем оседает на языке, готовая вырваться наружу. Себастьян жаждет услышать его голос снова, еще и еще – спокойный, наполненный страстью, с легкой дрожью в интонациях. Он хочет говорить с ним часами, слушать его рассказы о любимых пьесах, спорить о законах, делиться своими яркими снимками и вглядываться в выражение лица Оминиса, ловя каждую реакцию. Себастьян хочет почувствовать тепло его тела, наклониться и прикоснуться губами к той точке, где бьется сердце, чтобы уловить этот ритм, запомнить его, попытаться изменить. И еще – он хочет, чтобы пульс Оминиса ускорился от его прикосновения, чтобы их сердца бились в унисон. – Я тебе надоел, да? – вдруг спрашивает Оминис, его голос звучит приглушенно, словно в нем затаилась печаль. Он делает движение, собираясь встать, но Себастьян успевает перехватить его за руку. – Наоборот, – произносит он с искренностью, которая удивляет даже его самого. – Просто в последнее время... я сам с собой не в ладах. Оминис едва заметно хмурится, издавая низкий звук, напоминающий задумчивое мурлыканье. – Я понял, – отвечает он, словно не требуя объяснений. – Можно... можно мне твой номер телефона? – вдруг выпаливает Себастьян, слова вырываются, словно сами по себе. Он замирает, осознавая сказанное, но уже поздно. — Тебе нужен мой номер? — голос Оминиса звучит так, будто он впервые слышит подобную просьбу, и в этом есть оттенок нарочитой, едва уловимой театральности. Он вытаскивает из кармана телефон и плавным движением раскрывает его, словно это нечто особенное. Голос за кадром безукоризненно произносит содержимое экрана: — Вот, набери свой номер и позвони себе. Себастьян, сдержанно улыбаясь, берет телефон и выполняет просьбу. Через несколько мгновений его собственный аппарат оживает мелодичным звонком — номер Оминиса теперь прописан в памяти устройства. Он возвращает телефон владельцу, и их руки мельком соприкасаются, что вносит в мгновение едва ощутимое напряжение. — Ты упустил шанс дать мне фальшивый номер, — насмешливо замечает Оминис, склонив голову. В его голосе звенит игривое обаяние, будто он наслаждается этой тонкой словесной игрой. — Не волнуйся, я все еще могу заблокировать тебя, — парирует Себастьян, в уголках его губ таится ухмылка. — Мне было приятно поговорить с тобой. — с легкой хрипотцой выдыхает Оминис, но в этом слове слышится легкая уязвимость. — Взаимно — отвечает Себастьян, его голос звучит мягче, чем обычно, словно эти слова имеют для него больше значения, чем он готов признать. Внезапно дверь кабинета распахивается с характерным щелчком, и на пороге появляются трое: Имельда, Поппи и Лиандер. — Оминис! Вот ты где! Мы тебя повсюду искали! — восклицает Имельда, ослепительно улыбаясь. Её взгляд падает на Себастьяна, и улыбка приобретает слегка насмешливый оттенок. — О, привет, Себастьян. — Привет, ребята. — Себастьян, сохраняя невозмутимость, лишь слегка машет рукой. Оминис поднимается с места, опираясь на свою трость, и протягивает Себастьяну руку. Их рукопожатие длится дольше, чем положено в рамках обычного приветствия, словно в этом жесте они делятся друг с другом некой тайной, доступной только им двоим. Поппи, шагнув вперед, смотрит на них с лёгкой мечтательностью в глазах. В её взгляде — что-то магическое, почти невидимое, но ощутимое, как слабый аромат роз, проплывающий в воздухе. Её волосы слегка взъерошены, что лишь добавляет её облику очарования, а на щеках играет лёгкий румянец. — Привет, Себастьян, — говорит она с мягкой улыбкой. — Мы не хотели вас прерывать. Просто подумали, что Оминису не стоит бродить одному. Хотя… если ты захочешь вернуться с ним, мы совсем не будем против. Её слова звучат просто, но в них — оттенок чего-то большего, почти призрачного, как эхо, оставляющее за собой длинный шлейф размышлений. Себастьян чуть приоткрывает рот, чтобы высказать предложение, но прежде чем успевает издать хоть звук, в дверной проем врывается Гаррет — громогласный, явно перебравший, — и с оглушительным грохотом падает на пол. Его пьяное появление нарушает остатки спокойствия вечеринки. — Себастьян! Приятель, где ты был? — голос Гаррета громыхает, словно гром, разбивая вечернюю тишину. Поппи, наблюдая за этой картиной, заливается искристым смехом. — Гаррет, да ты словно птенец, что выпил слишком много нектара! — шутит она, кокетливо прикрывая рот ладонью. Тот в ответ невнятно бормочет что-то неразборчивое, его глаза наполовину закрыты, а движения лишены всякой координации. — Себастьян… дружище… ты всегда был… лучшим… — тянет он с патетической интонацией, едва держась на ногах. — Да-да, Гаррет, я знаю, — сдержанно откликается Себастьян, в его голосе угадывается смесь усталости и добродушной заботы. Он протягивает руку, поднимая пьяного товарища с пола. Имельда наблюдает за этим действием с насмешливым блеском в глазах. — Гаррет, да ты словно кукловод, потерявший контроль над своими марионетками! — смеется она. — У тебя вообще получается ходить? Гаррет делает неуверенный шаг, но тут же едва не падает вновь. — Я могу летать! — восклицает он, раскинув руки, словно собираясь воспарить, и шатко покачиваясь на месте. — Летать? Ну уж стой крепче, капитан Пьяница, — парирует Имельда, протягивая руку, чтобы помочь Себастьяну удержать их общего друга. С некоторой долей комичности троица начинает продвигаться сквозь хаос вечеринки. Гаррета то тащат, то буквально несут — он спотыкается, задевает мебель и что-то невнятно напевает, но Себастьян и Имельда невозмутимо продолжают своё спасательное предприятие. — Пошли, дружище, отправим тебя домой, — вполголоса говорит Себастьян, слегка нахмурившись, но сохраняя свойственное ему благородство. Наконец, они добираются до улицы. Себастьян, с трудом балансируя между поддержкой Гаррета и попытками привлечь внимание таксиста, всё же ловит машину. Гаррет, словно сомнамбула, продолжает что-то мямлить, пока его друзья, сдерживая смех, усаживают его на сиденье. — Спасибо, Имельда, — произнес Себастьян с лёгким поклоном головы, его голос звучал мягко, но с оттенком глубокой признательности. Лицо оставалось спокойным, однако взгляд выдавал внутреннее напряжение. На некотором расстоянии Поппи и Лиандер уже прощались, их оживленные жесты освещались серебром луны. Оминис, стоявший между ними, словно фигура на полотне старого мастера, на мгновение встретился с ним взглядом. Или Себастьяну только показалось? Ему будто пригрезилось, что тот улыбнулся ему, и сердце на мгновение замерло, но он поспешно прогнал эти мысли, списав их на игру воображения. Как только двери такси захлопнулись, и машина тронулась, Себастьян устремил свой взгляд за окно. Лунный свет плавно окутывал силуэты оставшихся, и Оминис, будто растворяясь в этом свечении, казался чем-то недосягаемым, эфемерным. Глаза Себастьяна выхватывали мельчайшие детали, пока компания друзей постепенно не скрылась из виду. Рядом сидел Гаррет, слегка покачиваясь от усталости, его рыжеватые волосы беспорядочно спадали на лицо. В какой-то момент он привалился к плечу Себастьяна, пробормотав, едва связывая слова: — Ты… ты правда хороший парень, Себ… Знаешь? Такой… настоящий друг… — Я знаю, Гаррет, — спокойно ответил Себастьян, его голос был тёплым, но сдержанным. — Просто закрой глаза и отдохни. Гаррет что-то пробурчал в ответ, а затем начал тихо похрапывать. Себастьян посмотрел на таксиста, который с интересом наблюдал за ними через зеркало заднего вида. Его взгляд был оценивающим, но Себастьян лишь пожал плечами с лёгкой полуулыбкой. За окном мерцали огни ночного города, их золотистые вспышки сменялись глубокими тенями. Картина мира за стеклом напоминала калейдоскоп, где всё кружилось и двигалось, но оставалось отстранённым. Это странное ощущение нереальности захватило Себастьяна, словно он оказался внутри фильма, где время замедлилось, а реальность утратила свои чёткие очертания. После того как он проводил Гаррета до двери, тишина вернулась. Город казался пустым, а в воздухе витал запах сырости после недавнего дождя. Себастьян отправился в общежитие, его шаги звучали глухо на мокром асфальте. Едва он приблизился к зданию, телефон в его кармане тихо завибрировал. Незнакомый номер. Он медленно разблокировал экран, ожидая увидеть очередное скучное уведомление. Но текст оказался неожиданно личным:

Было очень приятно познакомиться с тобой, Себастьян.

Надеюсь, ты хорошо выспался!

И удачи тебе в завтрашнем первом рабочем дне! xx

Пальцы Себастьяна замерли над экраном. В голове крутились слова, которые он хотел бы написать в ответ, но каждое из них казалось недостаточным. Он начал печатать, потом тут же стирал набранное. Слова застревали где-то на границе между сердцем и разумом, не находя выхода. Он хотел признаться, что эта встреча значила для него больше, чем он осмеливался признать даже самому себе. Но вместо этого он удалил номер, решив, что лучше не искушать себя. Включив спотифай, он надел наушники, позволяя музыке заполнить пустоту и приглушить голос разума, который всё ещё нашёптывал имя Оминиса.