Возвращайся

Когда отгремел последний концерт, у Хенджина началась истерика. Они с Ёнбоком рыдали несколько часов: сначала на сцене, после — за кулисами. Большие руки Чанбина гладили их по спинам, но успокоиться они не могли. — Мы пели, что не будет последнего степ-аута, — всхлипывал Ёнбок, — как… как мы, — он бормотал что-то на смеси английского и корейского, коверкая слова настолько, что понять смысл было невозможно. — Мы же не расстаемся, — Чан, сам со слезами на глазах, тем не менее, пытался взять на себя привычную роль лидера. Он ходил по гримерке и размахивал руками, пока все парни, рассредоточившись, понуро заняли диваны и стулья, — мы с 3RACHA открываем продюсерский центр, он буквально через две улицы от ДЖУПа. Да, вы с Феликсом уедете на какое-то время в Европу на модельные контракты, но они же не вечны, в конце концов! — Он начал немного злиться, — хватит тут разводить воду! Мы были вместе, вместе и останемся. Подумаешь, контракт и концерты. Это не первично. Из угла тихо подал голос Сынмин: — Меня приглашают преподавать вокал. Буду теперь видеть Минхо даже чаще в компании, — он рассмеялся, обращаясь к старшему, — да ведь, мистер главный хореограф? Лино состроил недовольную гримасу, показав зубы. — Единственный минус в этой должности… — проворчал он. — А ты будешь успевать еще и сниматься? — Чонин обеспокоенно нахмурился. У него у единственного глаза были настолько сухие, что Хенджину хотелось передать ему капли для глаз. — Ну да, он ведь не только мистер главный хореограф, но и мистер главный красавчик в новой дораме, — Сынмин хихикнул и шмыгнул носом, — Хани, тебе нормально, что Лино будет целоваться с самой красивой девушкой Кореи? А может, им еще и постельные сцены добавят, — протянул он мечтательно. — Подожди! Ты же не сможешь больше ставить засосы, чтобы его пометить… Он не договорил, больно получив кулаком в плечо от Хана. — Завали, — зло зашипел он. — Да что с вами? — Чанбин расстроенно обвел глазами комнату, — у нас прошел последний концерт, а вы… Сынмин?! Минхо закатил глаза и махнул рукой: — Не обращайте внимания, он, когда нервничает, всегда становится маленькой сучкой. — Что сказал? — Сынмин встал, сжав кулаки. Минхо приподнял бровь и выпрямился, сидя на стуле, подставляя лицо. — Давай, бей, с третьего раза хоть не промахнешься? — Хохотнул он. Его глаза красные, как и у всех, кроме Чонина. Хенджин, в собственном трауре, все же заметил, что они сцепились скорее от стресса, чем от действительной ненависти друг к другу. — Хён, как я буду играть злодея, если у тебя получается лучше? — Чонин разрядил обстановку, задав вопрос своим фирменным насмешливым тоном, сделав кивок головой и подавшись вперед. Минхо усмехнулся: — Я достаточно хорошо тебя обучил, чтобы ты сыграл злодея. Макне он топ, в конце концов, — пропел он. — Макне он топ! О-о-о! — Тут же начал петь Хан и старшие подхватили. Они всегда были такими хаотичными… — Ничего не будет как раньше, — горько прошептал Хенджин в широкую грудь Чанбина, — уже не будет… Хенджин оплакивал пятнадцать лет своей жизни, которые больше не повторятся. Оплакивал фансайны, фанвстречи, фанмиты, вообще все, с приставкой «фан». Оплакивал любовь толпы к нему, и прикидывал, сможет ли он сам когда-нибудь любить себя хотя бы на одну миллионную от того, что давали ему стей? Он оплакивал нормальные когда-то отношения туминов, мемы по минсонам, смешки про «жен» вместе с Чанбином. Оплакивал коды, интервью, съемки. Оплакивал вечера во всех общагах сразу: от самой первой, предебютной, где с Чанбином приходилось спать на одной кровати, до последней, где они снова живут с ним вдвоем, правда, в разных комнатах, хотя иногда и засыпают вместе: Чанбин купил воистину огромный диван в гостиную и, после очередного аниме-марафона, Хенджин частенько засыпал, привалившись к старшему. А тот, почему-то, никогда не будил его. Хенджин оплакивал все, чем была наполнена его жизнь все эти годы, и никак не мог успокоиться, даже когда в гримерке обстановка вдруг снова накалилась. Только теперь Хан спорил о чем-то с Чаном, а Феликс пытался их усмирить. Он не заметил как заснул, а проснулся уже в машине. Он лежал на груди Чанбина, как и всегда, все последние годы, потому что лежать на Чанбине было намного удобнее, чем сидеть на сидении ровно. Горячая рука погладила его по голове, и ему стало еще горше от этого. Потому что больше такого не будет. Они наверняка разъедутся по отдельным квартирам. Объективного смысла жить вместе больше нет. Он почувствовал, что снова заплакал, и разозлившись на себя, ударил кулаком по колену. — Ты чего? — Чанбин приподнял его лицо за подбородок и вгляделся в него. Хенджин подумал, что выглядит он ужасно. — На сколько ты уедешь? — Спросил Чанбин с каким-то странным надломом, которого раньше Хенджин никогда от него не слышал. Он попытался сосредоточиться, вытащил из кармана телефон, открыл календарь и, чтобы правильно посчитать, тыкал пальцем на каждый день. Чанбин терпеливо ждал. — Что-то чуть больше полутора месяцев? — Сказал он неуверенно. — Всего-то! — Чанбин рассмеялся так легко, как будто бы ничего не происходило. Как будто бы они, как группа, не перестали сегодня существовать, — это около восьми новых песен, и ты уже вернешься, — он снова погладил Хенджина по голове, намного медленнее и совсем невесомо. Он закусил нижнюю губу и, запрокинув голову, резко выдохнул, — я буду ждать тебя восемь песен. Хорошо, — и улыбнулся. — Хорошо, — Хенджин улыбнулся в ответ, но глубоко внутри него бесконечно разрушались дома. Их не разрушали взрывчаткой или огромной шар-бабой. Их разбирали по кирпичику, медленно и мучительно. В этих домах было все то, чем он жил все эти годы. * — Ёнбок поедет в другое время? Я думал, вы летите вместе… — Чанбин растерянно вертел головой у табло с рейсами, держа в руках чемодан Хенджина. — Бинни, я еду в Милан, в Италию, — рассмеялся тот грустно, потому что вдруг понял, что будет там совсем один. — И? — Нахмурился Чанбин. Он подошел к нему ближе, обнимая за плечи, и показал пальцем на табло: — А Ёнбок улетает сегодня ночью, в Париж. Чанбин хмуро кивнул. — Ну ты… пиши мне? — Неуверенно спросил он, слишком тихо для своего привычного уровня громкости. — И ты мне? — Хенджин улыбнулся и посмотрел по сторонам. Фанаты узнали их, но близко не подходили, предпочитая снимать с расстояния. Пара их менеджеров стояли рядом, готовые оказать помощь. Это резко контрастировало с тем, что происходило еще пару месяцев назад, когда они катались по странам, проводя последний тур. Хенджин даже скучал по репортерам, лезущим камерами в лицо. — Обязательно, — заверил Чанбин серьезно, взяв в свою руку ладонь Хенджина, которая все еще лежала у него на плечах. Он легонько сжал ее, вдруг резко кивнув каким-то своим мыслям, обнял Хенджина в ответ, похлопывая по заднице, разворачивая в сторону пограничного досмотра, — удачи! * — Как ты? — Хенджин ел свой рамен, в котором от силы одна пятая от специй, чтобы к завтрашнему дню не проснуться отекшим. Гадость ужасная, но модельная жизнь у него очень насыщенная, отекает он легко, а мочегонные ему пить никогда не нравилось. Он сидел на кухне, по-птичьи, с ногами усевшись на высокий стул, и разговаривал с Феликсом по громкой связи, — как Николя? Феликс на экране, теперь коротко стриженный брюнет, закатил глаза: — Он бесконечно ругается со своим мужем и втягивает меня в их интриги. Я столько сплетен в жизни не слышал! Хенджин рассмеялся: — Везет! У меня все намного скучнее. Он втянул в себя лапшу, от коробки шел пар, но Хенджин почти не чувствовал температуру. И вкуса. Феликс на экране, как всегда, лучезарный донельзя, и Хенджину хотелось расплакаться из-за того, что теперь ему не так-то просто дотянуться до солнца. Нельзя прийти в соседний дом, в их в Сынмином чистую квартиру, и лечь на кровать, часами слушая, как прошел у Феликса день и какие события с ним приключились за последний час. У Феликса всегда что-то приключалось. — Кстати! У меня тут брали недавно интервью… — начал рассказывать он, и синяя джинсовка на нем напомнила Хенджину небо в Австралии, когда они снимали код на яхте семь лет назад. Его потянуло разныться, но рядом нет Чанбина, который бы его успокоил, а сам Хенджин любил доводить себя до крайнего состояния, включая подходящую музыку, чтобы выстрадать все, что в нем было. В последнее время, как бы он не усугублял, оно не выстрадывалось. А наутро его ругали визажисты за отекшее лицо. Поэтому Хенджин выбрал не страдать и этого решения старался придерживаться. * — Паборача на связи! Минхо и Джисон на экране ноутбука, а он сам — все так же, на кухне в Италии. Ел пасту алио и олио из ужина, который, в качестве комплимента ему прислали Версаче. Любимая паста Чанбина, подумал он, и честно старался насладиться ею за него. Но, почему-то она такая же безвкусная, как рамен с одной пятой специй. Только язык жжется. — Я надеюсь, боддарамжи до сих пор форева или вы расстались, а сидите рядом, только чтобы меня не расстраивать? — Пошутил он с набитым ртом. Минсоны на экране как-то нервно переглянулись. — О! Я видел Хана с Дином Люисом в кафе! — Он ткнул в экран пальцем, как обычно, когда разговаривал с ними вживую. Привычки никуда не делись, — вернее, не сам, конечно, в твиттере выкладывали. У вас, все-таки, будет фит, как он и хотел? — Хенджин почти не жуя, проглотил то, что было во рту, и рассмеялся, — он та-ак тебя добивался, что я было думал, что он тебя похитит, — он хихикнул, но в ответ на экране у парней реакция совсем странная. Минхо с вызовом и обвинительно посмотрел на Джисона, который от него странно и неловко отвернулся. — Ну какой-то фит у них был, — произнес Минхо ядовито, и Хенджин вдруг понял, что попал совершенно не в ту тему разговора, — знаешь, как бывает. Тебя сначала ревнуют, как будто ты давалка в переулке, а на деле… — Хватит! — Зашипел на него Джисон и пихнул его локтем, — давай потом, пожалуйста… Минхо очаровательно посмотрел в экран и поиграл бровями: — То же он мне и сказал, пока обедал с этим Люисом. И ужинал, видимо, думаю, и завтракал потом. Джисон, громко фыркнув, исчез из поля зрения камеры, Хенджин услышал «Я устал от этого!» за кадром и хлопок двери. — Я уверен, что он мне изменил, — сказал Минхо настолько бесстрастно, будто рассказывал о том, как покупал сегодня рис, — и я теперь собираю в голове разные… пазлы, чтобы собрать единую картину, было ли это всего один раз или… Старший выглядит действительно равнодушным, настолько, что Хенджина это даже пугает. — Нет, — прошептал он, — он бы не смог… ты ведь для него все! Хенджин просто не может поверить, что можно быть таким поэтичным, а потом… а потом что? — Он же буквально называл тебя Богом… Минхо странно хмыкнул, поджав губы. — Люди молятся в храме, а после идут пить соджу в бар, — пожал он плечами. Они перевели тему и еще немного поговорили с Минхо о танцах: Хенджин расспрашивал его о том, как ему работа хореографом. Отключившись на хорошей ноте в разговоре, когда у Минхо горели глаза при рассказе об успехах учеников, он с грустью посмотрел на пустые тарелки. Он не помнил даже запаха еды, которую съел. Телефон зазвонил, и на экране появился Джисон. Судя по картинке, он сидел на улице. Уже был вечер, поэтому, красный кончик сигареты был особенно заметен. — Позвони Бинни, — сказал Джисон, выдыхая дым в экран, — он засел в студии, пишет грустные песни, а я эту хуйню больше не могу слушать. Джисон забит татухами уже по самую шею, и, если на сцене или в свете общежития он всегда выглядел, как привычный Хенджину Хан Джисон, то теперь он выглядит достаточно маргинально, матерясь и выдыхая сигаретный дым. — Обязательно, — кивнул Хенджин, — так… как твои дела? Джисон облизнул губы совсем также пошло, как когда-то перед стей на концертах, и Хенджин про себя усмехнулся: настоящий артист в образе всегда. И это еще Хенджина прозвали драма-квин? — Ну как, как… — Хан сделал еще одну затяжку, смотря куда-то в сторону, — святой Отец, я согрешил, — хихикнул он, кривляясь, — вот жду, когда выдадут индульгенцию. Хенджина покоробило от этой неожиданной откровенности. Захотелось помыться. — Чтобы грешить дальше? — Спросил он потеряно. Он поздно понял, что совсем не хотел слышать ответ. Джисон замахал рукой, зажимая сигарету зубами: — Нет, что ты! Мне уже тридцать, пора становиться серьезным дядькой, — он вдруг рассмеялся в голос, — Джинни, блять. Ты не представляешь, как круто, когда никому до тебя дела нет! Я всю жизнь мечтал быть знаменитым, и был им, и искренне наслаждался, но сейчас я могу делать реально что захочу. Это пьянит. — Не заиграйся, — Хенджин не был уверен, услышал ли его Хан: тот улыбнулся кому-то за экраном, и, судя по всему, пожал кому-то руку. — Я тут мотик купил, — довольно произнес он, — гоняю по вечерам. Они коротко попрощались, и Хенджин вдруг понял, что никто из них так и не спросил, как у него дела. * Он смотрел на свою переписку с Чанбином в какао: тот онлайн, но, еще ни разу за два недели не написал ему, кроме: «Как добрался?». Они вообще с хёном особо не переписывались, потому что все время были вместе вживую. — Не могли бы вы убрать телефон, пожалуйста? — Попросила визажистка и начала красить ему веко. На экране высветился звонок от Чанбина, но пришлось его сбросить, потому что тайминг на съемки очень строгий. * Когда он вышел из студии, кутаясь в свое пальто, ему совсем не хотелось идти домой, чтобы снова сидеть на кухне, ужиная чем-то, вкуса чего он не запомнит. Звонить Чанбину уже было поздно, поэтому он просто пошел, куда глядели глаза. Милан невероятно красивый, а Хенджин всегда любил гулять один, но почему-то теперь ему казалось, что все, что он делает в одиночку — не имеет значения. Не для него самого, во всяком случае. Он гулял один, а потом рассказывал стей, как прошел его день. В принципе, он может и сейчас поделиться всем с фанатами. Со своими фанатами. А то были фанаты группы. И пусть прошло совсем немного времени, они, как группа, вовсе не забыты, огромная фанбаза до сих пор дерется за мерч, а в открытый теперь директ инстаграма ему приходит по сотне сообщений в день, с просьбой вернуться. Как будто бы он это решает… Он давно понял, что дело не в действительности, которая его окружала. Да, они все еще общаются, да, фанбаза все еще есть, да, никто не забрал у них песни, а совсем скоро выйдет его новый сольник. Но группы больше не было, и на фоне всего этого все меркло. Сам Хенджин померк, и мир вокруг. Он медленно шел мимо колонн Сан Лоренцо, и они вдруг показались ему не античным чудом, которое сохранилось до наших дней, а безобразной рухлядью, которую давно пора снести. Атавизмом среди айфонов и электросамокатов. Осень в Милане другая, и она, вопреки обычному восторгу природой в любом проявлении, раздражала его. Свитера, пальто и шарф не спасали, а тот факт, что он должен носить одно лишь Версаче, заставляло чувствовать себя пленником. Казалось бы, хорошая люксовая одежда… Он со злостью пнул кучку из оранжевых листьев и даже не посмотрел, насколько они красиво разлетелись. Потому что не было больше в этом мире ничего красивого. * Он не стал звонить Чанбину на следующий день, потому что просто не знал, как рассказать о своих делах так, чтобы тот не расстроился. «Привет, Бинни-хён! Я ненавижу Милан, ненавижу ебаную античность, меня бесит даже Версаче, а от косметики моя кожа выглядит, как старая подошва. А у тебя как дела?» Куда это годится… это будет просто жестоко, ведь Чанбин начнет за него переживать. Написал ли он те восемь песен? Хенджин все равно вернется в Сеул через две недели, сам все расскажет. Если вернется. — Мы бы хотели, чтобы вы приняли участие в этом показе, — менеджер переставлял пальцы с одного окна календаря на другой, — в этом, и вот этом. У нас снова будет коллаборация с Картье, она будет почти через три месяца, но съемок перед ней будет много. — Мне нужно подумать, — сказал Хенджин негромко. * Чонин с Минхо на экране — невероятно красивые, хоть и с нанесенным гримом в виде царапин и кровоподтеков. — Вау, вы настоящие актеры! — Хенджин счастлив за них, но внутри кольнуло что-то похожее на зависть. Он не хотел сниматься в дораме, он хотел просто также стоять со своими мемберами рядом, обнимать их за плечи и хвастаться съемочной площадкой. — Ага! — Чонин повернулся другой стороной, где на щеке переливалась нарисованная чешуя, — я не просто злодей, я — имуги! Типа морской змей. — Кошмарит меня тут, — Минхо с улыбкой потрепал младшего по волосам, и тот принялся ворчать, что он испортит прическу. — Как там Ким Сынмин? Не страдает, что Феликс уехал? — Спросил Хенджин, отвлекая Минхо от волос младшего. Минхо рассмеялся: — Мы съехались. Хенджин удивленно раскрыл глаза, переставая моргать. Старший вдруг понял, как это выглядит со стороны, и принялся махать руками, взорвавшись громким хохотом. — Ты чо там себе надумал? — Нахмурился Чонин, — мы втроем живем! Я на диване сплю, а хён в комнате Феликса, пока тот не вернулся. — Почему? — Хенджин в недоумении покачал головой. — Их квартира ближе к съемочной площадке, — пояснил Чонин. — А меня Чани-хён достал своими ночными бдениями, ну можно же на студию уйти, а не в три ночи семплы писать? Уже же нет больше дедлайнов и всего такого… — У него есть дедлайны, он на заказ теперь пишет, — возразил Лино, но Чонин только закатил глаза. — Спать ночью надо! Хенджин понимающе кивнул. * — И что, вы… разъехались? Джисон снова сидел в каком-то переулке с сигаретой. Он продемонстрировал в экран свою руку: — Во! Новая татуха! Нравится? — Хан… — Джисон выглядел панически довольным, а это никогда не было хорошим знаком, — вы разъехались? — Тебя ебет? — У Хенджина флешбеки предебютного Хана, но теперь только слова были колкие, а лицо добродушное. — Ебет, — честно ответил он. Хан пожал плечами, затягиваясь: — Мне кажется, я называл Богом его, а считал Богом себя, — он грустно усмехнулся, — типа знаешь, как Икар, подлетел близко к Солнцу. Только я в пизду полетел, — он выдохнул в экран дым. — Я звоню Чану, — сказал Хенджин твердо, — я не могу приехать сейчас, но позвонить Чану могу. Он… хотя бы пиздов тебе вставит. — Чанбину позвони, дебил, — огрызнулся Джисон и отключился. * Чанбину звонить не хотелось совсем. Гудки сменились сосредоточенным лицом Чана. — Хенджини! — Радостно протянул он, улыбаясь, но все еще следя глазами за чем-то, что было вне экрана. Хенджин сидел на скамейке в историческом центре города. Идти домой не хотелось. Там никого не было даже тогда, когда там был Хенджин. — Что там у тебя? — Спросил он. Чан перевернул камеру, показывая огромную съемочную площадку с массивными декорациями в виде античного храма. Хенджина тошнит только от одного этого вида европейских древностей. — Снимать клип будем нашей первой группе! — Радостно поделился Чан, — такие ребята классные, не нарадуюсь. Правда в музыку вообще не умеют. Поют — все хорошо, но с сочинялкой… беда. Хенджин рассмеялся: — Ну не всем же быть Стрей Кидс. Чан грустно усмехнулся, заломив брови: — И нам уже не быть. Будто не сказал, а выстрелил в него в упор. — Ауч! — Должно было звучать насмешливо, но лицо Хенджина выдает вообще все эмоции, которые он так долго прятал. Хён медленно кивнул, поджав подбородок: — Я знаю, я знаю. У меня… похожие чувства. — Там минсоны, — Хенджин решил сменить тему до того, как противно разревется: завтра на съемку, да и плакать на улице в тридцать лет совсем не охота, — что там случилось? Чан отвлекся: — Нет, эту колонну сюда… подождите, а вы с реальным-то храмом сравнивали? Это не годится. Вот тут скользко, артисты могут пострадать. Прости, Джинни, что? — Минсоны, — Хенджин постарался произнести это более значимо и строго, — что у них произошло? Чан сосредоточился на экране: — А что с ними? Его лицо демонстрировало полное недоумение. Хенджин вдруг понял, что он просто не знает. — Да ничего, слышал у Хана новая тату. — Ну да, на шее же набил, еще до того, как ты уехал. Хенджит нахмурился: — Ты с ним не видишься? — Да нет, вчера на студии был, — Чан снова переключился на кого-то на площадке и виновато вскинул брови, — давай попозже, хорошо? Они сейчас реквизит без меня сломают. * — Они меня заебали, — Сынмин мрачный, стоял на кухне, сложив руки на груди, — в край заебали. — Сынмин! — Хенджин даже вскрикнул от удивления, — ты начал материться? Тот склонил голову на бок: — Ты просто со мной не жил никогда, — протянул он издевательски, — во мне много сюрпризов. Дебютные времена не в счет. Сынмин совсем родной в своей игре в гадюку, и Хенджину становится наконец даже немного весело. — Чем же? — Спросил он. Он лежал на диванчике в фотостудии, ждал своей очереди на съемку. На нем в виде украшений и одежды такая космическая сумма, что он даже не стал ее запоминать. Интересный опыт поездки в Европу в качестве модели, меньше, чем за месяц превратился в адский день сурка, хотя раньше ему нравились такие выезды. Возможно, сейчас все омрачает то, что возвращаться особо некуда. В их с Бинни квартиру, в которой он снова будет все время один, потому что тот работает в студии? Сынмин налил себе суп и сел за стол. — Джисон приходит поздно вечером пьяный. Извиняется, потом они ссорятся, потом он орет, хлопает дверью, — он закатил глаза, — не каждый день, спасибо и на том. — А Йена? Он их не останавливает? — Шутишь что ли? — Сынмин фыркнул, — он сначала приехал сюда пару раз, типа пива выпить с хёном, а потом совсем поселился. Он на это, как на сериал смотрит, дневник стал вести, какие-то там отмечает эмоции и мимику, на курсы актерские ходит, чтобы лучше играть. Он прям втянулся. — Надежды нет? — Хенджин до конца сам не понимал, что именно хочет узнать. Сынмин пожал плечами: — Хуй их знает. Мы с Йеной поспорили, что сойдутся. Я дал им месяц, он — до Нового Года. — Думаете, сойдутся? Сынмин снова пожал плечами — Если Хан не разобьется пьяный на своем ебучем мотоцикле — сойдутся, — у Сынмина тон уверенный, но немного злой. Он пробует суп, — ты там в Милане не заебался есть европейскую еду? Приедешь, я тебе вливание кимчи чиге сделаю внутривенно. Хенджин хотел ответить, что он в целом в Милане заебался. Но вместо этого только благодарно улыбнулся. * Бинни-мини хён «Это твой рейс? Сегодня в три утра по Милану?» «Вложение» Хенджин растерянно смотрел на их переписку с Чанбином, которая, за почти полтора месяца, ни разу не ожила. Пунджин «Мне предложили еще три месяца тут работать» Телефон взревел звонком и заныл вибрацией. Он не хотел брать трубку, он почти нажал на отбой, потому что был уверен, что Чанбин начнет его уговаривать остаться в Милане. «Это классные возможности» «Будешь при деле» «Ты же этого так хотел» Хенджин почти сбросил звонок, но телефон неловко выскользнул из рук и упал экраном вниз на ковролин в небольшой квартире Хенджина. — Хенджин? Он поднял телефон, понимая, что сбрасывать сейчас, после того, как они полтора месяца не общались, будет просто верхом трусости. — Да, — ответил он тихо. Телефон стал умолять голосом Чанбина. — Джинни, возвращайся. Телефон попросил голосом Чанбина. — Мы перекрасим стены, купим новую мебель, хочешь, вообще нахуй переедем? Только возвращайся. Хенджин растерянно молчал, оглядывая свою пустую красивую квартиру. Которая для него кричала уродством все это время. Телефон загрустил приглушенно, но отчаянно, голосом Чанбина: — Я написал десять песен. Тебе давно пора вернуться. В носу у Хенджина защипало. — Вернись к нам, Джинни, — ласково произнес телефон голосом Чанбина, — вернись ко мне. Хенджин сел на мягкий ковролин, который все это время ощущался как доски с гвоздями. — Джинни? — Телефон выдохнул голосом Чанбина, — расскажи, как у тебя дела? Хенджин не клал трубку, пока самолет не взлетел. * Чанбин встретил его в аэропорту, непривычно схуднувший, опухший, с темными кругами под глазами. Вцепился в него своими большими руками, приподнял и кружил, прямо в зоне прилета. Кто-то узнал их, и Хенджин заметил вспышки камер и услышал перешептывания, но Чанбину было все равно. — Я хочу знать, что было с тобой каждую секунду твоей жизни там, — сказал он, садясь в машину, — рассказывай. Впервые Хенджину рассказать особо нечего. Еда была непривычно невкусная. Осень необычайно тоскливая. Квартира до омерзения пустая. Архитектура блеклая и старая, город грязный, итальянский язык раздражал. Работа угнетала, возможность новых контрактов ввергала в ужас. Но возвращаться было еще страшнее. Чанбин хмурился все сильнее с каждым новым недовольством Хенджина, сжимая руль до побелевших пальцев. — Почему ты не вернулся раньше? — Спросил он недовольно. — Я думал, мне уже некуда, — честно ответил Хенджин, пожав плечами. Чанбин болезненно поморщился. — А я? — Он остановился на светофоре и повернулся к Хенджину с вызовом, — тебе совсем не хотелось вернуться ко мне? Хенджин не ответил, отворачиваясь к окну. Хотел бы он вернуться к Чанбину? Каждый день. Но хотел бы Чанбин, чтобы Хенджин вернулся? Тогда он был уверен, что нет. Чанбин пропадал на студии, писал песни для их подопечных групп. Он теперь музыкант-бизнесмен, он не мог больше в два часа ночи ехать в круглосуточный магазин на другом конце города за гвоздями, потому что Хенджин придумал классную инсталляцию в гостиную. Чанбин уже не мог валяться с ним утром на кровати, поедая попкорн, потому что лень вставать. Чанбин уже не смог бы с ним смотреть марафоны аниме всю ночь. Чанбин уже не стал бы звать его потренироваться вместе. Сходить вместе в чили краб или в боулинг. Не смог бы просто сидеть часами в его комнате и смотреть на то, как он рисует. Когда они зашли домой, Хенджин тихо произнес: — Стрей Кидс же больше нет. Чанбин покачал головой, горько прошептал: — Я думал, что мы есть. Он уехал в студию, Хенджин ушел в свою комнату отсыпаться. Без Чанбина дома даже она, родная комната, вдруг стала казаться немного уродливой. — Стены, что ли перекрасить? — Задумчиво произнес Хенджин вслух. * «Я думал, что мы есть», — он проснулся ночью с этой мыслью. Вышел в темный коридор, освещаемый тусклым светом, который светил из приоткрытой двери в комнату Чанбина. Он подошел поближе, чтобы закрыть дверь, но встретился взглядом с Чанбином, который лежал на кровати и буравил его взглядом. Хенджина накрыло дежавю, потому что он всегда так делал. Оставлял дверь приоткрытой и предпочитал знать, кто и когда приходит домой. Он улыбнулся, вспомнив, как не раз пугался этого взгляда, когда возвращался поздно. Он молча вошел в его комнату и лег рядом. Нырнул к нему под одеяло и обнял, укладывая голову на большую мягкую грудь, которая вдруг замерла. — Я подумал, — произнес он тихо. Чанбин не отвечал, но и не мешал, давая возможность сформулировать мысль до конца. Хенджин столько всего хотел сказать, и одновременно не хотел говорить ничего, надеясь, что старший все поймет сам. — Я думаю, что мы есть, — он приподнял голову, вглядываясь в лицо, которое, после разлуки, оказалось слишком близко. — В каком смысле? — Спросил Чанбин хрипло. — Я думаю, во всех, — интонация у Хенджина больше вопросительная. Грудь Чанбина высоко поднималась, и Хенджин положил на нее руку, чувствуя через футболку жар его тела. Чанбин старше всего на год, но он ощущал себя рядом с ним каким-то совсем немудрым и неопытным. Каким-то глупым новичком, который играл в жизнь, пока другие жили ее по-настоящему. Он наклонился к Чанбину и совсем целомудренно приложился своими губами к его. Тот робко ответил, лишь чмокнув. За пятнадцать лет у них было множество двусмысленных ситуаций, но никогда — однозначно откровенных. Все лежания друг на друге, признания в любви, долгие объятия и даже поцелуи по пьяне не были для Хенджина выражением истинного сексуального желания, скорее просто выражением близости. Чанбин просто сразу завоевал его душу, а к остальному они не обращались. После первого пьяного поцелуя они долго шутливо подкатывали друг к другу, спорили, кто будет сверху и сыпали двусмысленными каламбурами. После второго, через четыре года, уже будучи взрослыми, они резко прекратили весь флирт ниже пояса, оставив свои отношения только для высших материй. После третьего, два года назад, они оба сделали вид, что этого не было. Хенджин встречался с другими парнями, и видел на Чанбине засосы, но они никогда это не обсуждали. Теперь же Хенджину казалось, что за пятнадцать лет они упустили слишком многое, чтобы сейчас снова притвориться, что ничего не было. В голове легко нарисовался план «В», где он летит в Милан завтра первым же рейсом, если окажется, что ему только показалось то, что показалось. Он искренне думал, что будет более смелым. У него даже план «В» есть, ему практически нечего терять. Но Чанбин оказался отчаянней. Он притянул к себе отстранившегося было Хенджина, положив свою руку ему на затылок, и поцеловал, раздвигая его губы своим языком, впиваясь в него, проникая в него, минуя тело, в самое нутро Хенджина. Он запустил одну руку под майку, поглаживая его спину, а другой, взяв его за талию, с легкостью затащил его на себя, прижимая его к себе так сильно, что Хенджин издал смешное сдавленное кряхтение. — Прости, — загнанно прошептал Чанбин, выдыхая ему в губы, — но в этот раз я не хочу притворяться, что ничего не было. Вместо ответа Хенджин уже сам поцеловал его, нежнее, менее торопливо, давая понять, что он согласен. Вообще на все, что предложит Чанбин. Потому что только рядом с ним мир для Хенджина такой красивый. * Чан кусал губы, оглядывая собравшихся. Они снова в полном составе, сидели в офисе 3RACHA, всего через три месяца после того, как распались. — Кингдом хочет сделать что-то типа старческого голубого огонька, — произнес он, растирая колени ладонями. — Нам надо кряхтеть и трахаться друг с другом? Что за концепция вообще? — Сынмин закатил глаза, и все негромко рассмеялись, когда Чонин издал свое «фуу». Чан подхватил смех, размахивая руками: — Нет конечно. Хотя покряхтеть придется на тренировках. Они собирают распавшиеся группы, такой концепт. — Ммм, — протянул Минхо, — мой любимый цирк. И что ты хочешь? Чан старался выглядеть уверенно, но его выдает буквально все: срывающийся голос, залом бровей и руки, которые теперь уже крутили кольца на пальцах. — Мне похуй на конкурс, — сказал он, — но я так по вам соскучился! Мы можем… сойтись, чтобы поучаствовать? — Ты имеешь в виду, не спать ночами, тренируя хорягу и записывая треки, нихера не жрать, чтобы выглядеть хорошо на камере, а потом выступать с крутым номером и собирать унизительные оценки? — Уточнил Сынмин, снова вызывая смешки по всей переговорке, — класс, я в деле. Чан растерянно заморгал. — Я тоже по вам соскучился, говнюки, — улыбнулся Сынмин. — Вау! Круто! — Феликс в восторге подскочил на ноги, — я с удовольствием. — Бесить Сынмина двадцать четыре часа в сутки? — Задумчиво произнес Минхо, постукивая указательным пальцем по подбородку, — чистый неразбавленный кайф, дайте два! — Я хочу! — Чонин ответил просто, без колкостей и подколов, — мне тогда понравилось, хотя и было тяжело. — Если к старикам у них менее строгое отношение, и я смогу показать свои татухи, — Джисон поднял руку, — плюс один ставьте, я с вами. Чанбин пожал плечами: — Нормальный такой старческий камбек, погнали. Все повернулись к Хенджину, который сидел, прикрыв глаза. Его мир вдруг стал красивее еще в тысячу раз. — Ни за что бы не пропустил, — прошептал он, чувствуя горячую слезу на щеке. — Принцесса, ну ты чего, — Джисон подошел к нему, присел на корточки и вытер его щеку, — хочешь, мы тебя везде в центр поставим, только не плачь. — Дурак, — рассмеялся Хенджин. * Тренировки трудные, и, сказать по правде, тридцатидвухлетнее тело намного хуже справляется с такими нагрузками. Но Хенджину очень нравится. Нравится умирать на тренировке и возрождаться на сцене. Нравится обсуждать с мемберами выступление, готовить его, а потом вместе под пиво, собравшись у них с Чанбином дома, ворчать на оценки. Нравится читать комментарии стей, которые никуда не пропали. Поддержки было намного больше, чем в первый раз. Нравится вновь вести прямые эфиры с мемберами. — Отдавай бабки, ты уже проиграл, — говорит Чонин, весело ухмыляясь, — хён-то съехал от тебя. Они сидят на полу в танцевальном зале втроем, у них большой перерыв на обед между тренировками. Остальные вышли из зала сразу, а парни остались валяться, чтобы отдышаться самим и дать поту хоть немного высохнуть. — Нихера, — возражает Сынмин, — Ты ставил на Новый год, а до него еще месяц. Тем более, Минхо живет сейчас в отеле. — Реально? — Хенджин выпивает сразу всю поллитровую бутылку с водой. Сынмин кивает: — Так у него в комнате и так никогда ничего не было, телек да кровать с тумбочкой. Шмотье в узелочках в углу валяется. Отель для его образа жизни — это роскошь. — Мальчик-котомка, — смеется Йена, весело щурясь. — Почему вы так уверены, что они сойдутся? — Хенджин хмурится. Сынмин пожимает плечами: — Они… оба хороши, такие две мрази просто обязаны быть вместе до самой смерти. А желательно и после, чтобы другим покойным душам мозги не ебли. Чонин недовольно поджимает губы: — Никакие они не мрази, прекрати о Лино-хёне так говорить, — Сынмин фыркает, а Чонин качает головой, — это просто то, что нам недоступно. Смиритесь. Хенджин встает и уходит в коридор. Этажом ниже — автомат, где его любимые снеки, и он решает спуститься пешком. Голос Джисона негромко звучит на лестнице, и Хенджин останавливается. Он не может честно ответить себе на вопрос: он остановился, чтобы подслушать или чтобы не прерывать, и зависает, превращаясь в слух. — Почему, — тон совсем разбитый, — почему ты поехал жить именно к Сынмину? — Нужно было к Минхеку? Он мне писал, — голос Минхо издевательский и дразнящий. — Я смотреть на вас рядом не могу, а ты к нему жить переехал, — Хан начинает злиться, и Хенджин вдруг понимает, почему извинения Хана, по рассказам Сынмина, превращались в скандалы. — Пока ты делаешь то, что делаешь, я должен спрашивать твоего разрешения, где мне жить? — Минхо действительно жесток, судя по тону, и Хенджин, удовлетворяя свое любопытство, тихонько подходит к перилам, чтобы посмотреть на них, — посмотри, что ты с нами сделал, — Минхо неопределенно машет рукой в воздухе и определенно давит на Джисона. Тот роняет лицо в ладони: — Прости меня, — говорит он снова смиренно. — Слова! За ними ничего у тебя нет, — Минхо качает головой, уперев руки в бока, — ты пиздун, Хан Джисон, просто признай это. Хан сжимает кулаки и вскидывается, но тут же усмиряет себя, опуская голову: — Я продал мотоцикл. — Хм, — хмыкает Минхо, — чтобы купить новый? Джисон качает головой, не поднимая ее, и старший, кажется, смягчился. — Правда? — Угу. Минхо расслабляет руки, с него спадает жесткость. — Я рад, — говорит он. — Фита с Люисом не будет, — говорит Джисон, показывая Лино свой разблокированный телефон, — вот. — Ммм, — тянет Минхо. Он делает вид, что ему не интересно, но Хенджин видит: он посмотрел на телефон, вчитался во что-то на экране. Они молчат какое-то время, и Хенджин уже думает уйти, как Джисон легонько тыкает старшего в руку указательным пальцем и смешно, совсем как раньше, дует щеки. — Возвращайся домой, — говорит он, — давай хотя бы просто жить вместе, как… ну как друзья, если ты больше не хочешь… ничего. Просто будь со мной рядом. Минхо складывает руки на груди. — Тебе просто нужно, чтобы кто-то готовил, — ворчит он, но в голосе больше нет ни той жесткости, ни той насмешки, ни того желания уколоть. Он почти мягкий с Джисоном. — Мне просто всегда был нужен только ты, — говорит Хан и добавляет со смешком, — но ты просил больше не врать, так что да, твоя готовка мне тоже очень нужна. Я посадил себе желудок на говенных доставках. Старший смеется: — Наконец-то правда, спасибо, — он, подумав, добавляет, — я не вернусь к тебе Джисон. Младший мгновенно поникает и, уже собирается что-то сказать, как Минхо останавливает его вытянутой ладонью вверх: — Но я сейчас живу в отеле Олимпия. В триста сорок первом номере. И, возможно, сегодня вечером ты будешь хорошо смотреться на моей кровати с огромным пакетом пудинга, когда мы будем смотреть аниме. Джисон довольно кивает: — Олимпия, триста сорок первый, пудинг, аниме. — Пакет пудинга, Джисон. Пакет. Огромный. Минхо уходит и Джисон негромко произносит «Ес!», вскидывая руку в кулаке в воздух. Он вскидывает и голову, замечая Хенджина, который, в своем любопытстве, уже почти наполовину свесился с перил. — Ты ничего не видел, — шепчет он одними губами и Хеджин кивает, улыбаясь. Он доходит до автомата, берет, вопреки планам, не любимый снек, а какой-то абсолютно новый, который еще никогда не пробовал. И это самая вкусная его еда за последние несколько месяцев.