Так отвернись уже, не смотри на горизонт Никогда

Даже если взорвать весь душевный боезапас, Пробить пространство и время, мне не вернуться туда, Куда все смотрит мой странный упрямый компас, Где по тонкому льду все бегут дней твоих поезда.

      Солнечные блики танцуют вальс на белых полосках краски, разлиновавшей асфальт – игрушечном подвесном мостике, перекинутом через семь миллионов лет. Ласковый теплый ветер играет с песчинками памяти, дорожной пылью оседающей на лакированной чешуе носков зеленых туфель.       Хрупкий силуэт обнимает легкое развевающееся платьице. Силуэт медленно отдаляется, вбирая в себя весь свет, все тепло. Детектив продолжает смотреть ему в след, не двигаясь с места. Будто герой ретро кинофильма, который вот-вот закончится: камера фокусируется на слепяще яркой точке над самым сердцем нечеловечески красивой женщины-эфирного фэльва, на декорации заднего плана падает тень. Сейчас и эта точка погаснет – так затухает падающая звезда во тьме безграничного космоса. Мерцающие буквы одного единственного слова: «Конец», истаивают на экране как воск догорающей свечи.       Останется только темнота. Зрители покинут маленький зал и продолжат свой бег в круговерти дней. Герои кинофильма будут забыты – пленки сгорят в огне пожарищ бомбежек, здание обратится в прах. La fin de l'histoire.       В космической пустоте нет боли. Но призрачный свет, собранный в легких, продолжает терзать глаза даже из-под опущенных век. Простреленная нога мучительно ноет, и каждая клетка кричит и молит об очередной порции морфия. Виски стонут от канонады расстреливающих память образов, пропитавших воздух. Принесенных с побережья запахами соли и цветущих абрикосовых деревьев.       Детектив закрывает ладонями лицо, не в силах сойти с подвесного мостика или удержаться на нем. Неужели его тоже убьет любовь, как их повешенного? Но он не может умереть вот так, на холодных простынях, как самый жалкий на свете коп. Не раскрыв дело, не найдя ответов. Не показав, что такое настоящее диско, когда прожекторы весенним дождем красок омывают витраж в церкви, и само здание пульсирует в ритме, отбиваемым его сердцем под вибрации лучшей акустической системы во всем Ревашоле. Не показав, что такое настоящее искусство, водопадом пламени низвергающиеся с иссеченной пулями стены многоэтажного здания на Рю-де-Сен-Гислен прямо на брусчатку мостовой.       Верный плащ патрульного не согревает. Броня, защитившая его от пули, не может сдержать холод. Он беспрепятственно заползает в кости через обманчиво плотно подогнанные жемчужные пластины. Может, всё давно закончилось, и Гаррье Дюбуа на самом деле остался внутри своей провалившейся под лёд мотокареты? Паршивый исход, но хотя бы объясняет, почему так холодно.       Плеча касается что-то теплое. За шумом яростно сражающихся друг с другом исполинских волн слышен тихий голос. Будто надежный стальной трос, поднимающий и опускающий контейнеры в порту, этот голос вытаскивает детектива на берег.       Слезящиеся глаза распахиваются. В отражениях линз напротив – полукружья закатного солнца. Мотор обогревающего зенитную башню старенького генератора продолжает пересказывать истории, нашептанные зарослями тростника, спетые океаническим прибоем, подслушанными в криках чаек.       Пересохшее горло горит – у алкогольного похмелья и предательства так много общего. Только похмелье проходит быстро, а душевная боль продолжает уродливой опухолью гнездиться в сердечных мышцах. Побегами дикого шиповника прорастает сквозь нервы, подбираясь к самому рептилоидному мозгу, пока тот не сдастся, отдаваясь во власть сладкого ничто.       Ким видел, как детектив беспокойно метался во сне. Как потускнела привычная гримаса-ухмылка, стертая с грифельной доски лица мокрой тряпкой судорог. Когда долго бежишь от прошлого, ища спасения на дне бутылки или за щиплющими нос дорожками наркотиков, а потом вдруг перестаешь прятаться... Все равно что оказаться сбитым грузовым автомобилем, несущимся на полной скорости с отказавшими тормозами.       Этого столкновения можно было избежать, пойдя на поводу у старых привычек. Но детектив отчего-то не спешил к ним возвращаться. Он изо всех сил старался раскрыть дело, неутомимо бегая по городу до поздней ночи. Эта беготня порой сводила лейтенанта Кицураги с ума, как будто они не сотрудники РГМ, расследующие убийство, а спортсмены, готовящиеся к марафону по всей Остравалийской изоле.       Ким вдруг поймал себя на мысли, что, распутывая все эти не относящиеся к делу странности и происшествия, они помогли многим. Сделали Ревашоль чуточку лучше. Разве не в этом первоочередная задача милиции? Вернуть порядок на улицы, чтобы люди не втягивали голову в плечи, покидая свои дома, боясь оказаться на пути трибунала; чтобы дети продолжали строить замки на песке Рыбацкой деревушки, а их матери не приходилось спешно подсчитывать последние гроши, чтобы убраться от шума и опасностей амбициозной стройки мистера Эврара; чтобы одержимый своей мечтой криптозоолог перестал выкашливать лёгкие на продуваемом всеми ветрами побережье в поисках нового биологического вида.       Из бойницы внутрь призрака морской крепости пробивается узкий солнечный луч, оставляя на бетонных плитах рыжие разводы. Рассыпаясь янтарными искрами по ржавому панцирю металлических поручней. Так несколько дней назад рассыпал искры диско-шар на первом этаже «Танцев в тряпье», когда детектив пел под караоке. На груди – кричаще безумная майка в сетку, могучие плечи обнимают шелковые крылья драконов-журавлей кимоно. В классических стильных черных очках воспоминаниями прошлого владельца отражались восторженные затуманенные взгляды рукоплещущей толпы фанатов. А потом песня закончилась, и детектив немного неловко наклонил микрофон, чтобы завершающим аккордом в зале прозвучал прокуренный голос с теплой хрипотцой: «Эту песню я посвящаю своему напарнику».       Чайник на плите заклекотал коршуном-свистуном, возвращая лейтенанта Кицураги к действительности. Чистая, хоть и покрытая бесчисленными царапинами и вмятинами кособокая жестяная кружка наполняется согретой водой. Снаружи доносится плеск волн и возня птиц на берегу. Ким протягивает детективу кружку, наклоняется и похлопывает по спине: «Не отчаивайтесь. Дело – оно еще не закончено. Но мы справимся, напарник».       Детектив жадно осушает содержимое кружки. Гримаса-улыбка снова проступает на губах, возрождаясь из пепла, в который её обратила Долорес-Дора. В глазах мелькает лукавый огонек – навечно утонувшая в них искорка суперкультуры диско: «Точно, дело. Первое, которое мы раскроем вместе. Но первое – значит, могут быть и другие. Что скажешь, лейтенант?»       Они обязательно найдут убийцу.