Розовый слон

Ни к чему мне розовый слон,

Но жалко его прогнать.

И к тому, что всегда мы вдвоём

Стала я привыкать.

Уже беспокоюсь о нём,

Он со мной на каждом шагу.

В жизнь мою влился розовый слон,

Я уже без него не могу.

Fleur – Розовый слон

— Нет, Элочка, ты решительно сошёл с ума, — беззаботно констатировала Наташа, рассеянно улыбаясь. — Ну, вот скажи, для чего тебе эти хризантемы? — Да вдруг подумал, что пора тебе прекращать быть такой уж независимой, — не так уверенно, как он говорил обычно, заявил Евдокимов, протягивая ей букет. — Предлагаю сделку: ты отдаёшь мне свой чемоданчик, а я вручаю тебе эти прекрасные цветы. — Каким же ты стал настырным за последнее время... — задумчиво произнесла Наташа, без всяких препирательств отдав ему чемоданчик. Она с каким-то трепетом разглядывала крайне удивившие её хризантемы, которые в данный момент оказались у неё в руках. — Какое странное совпадение – ты даришь мне цветы ровно в тот день, когда у меня их нет. Парадоксально, правда? — Парадоксально слышать от тебя это слово, Наташа, а не какое-то там отсутствие при тебе целлофановых обёрток, — без привычной насмешки говорит Евдокимов и не может сдержать глуповатой улыбки. — Не ехидничай, Элка, — шутливо журит его Наташа требовательным тоном. — Права я была – бог знает что ты обо мне думаешь. — Не только он. Помимо него, ты тоже в курсе, — решительно утверждает Евдокимов. — Я люблю тебя, вот как я о тебе думаю. — О, опять эта заевшая пластинка, — возмущается искрящаяся Наташа. — Не понимаю, откуда в тебе обнаруживается столько лирики? — Думаю, за столько лет во мне её так много скопилось, что она сама вырывается наружу, — вдумчиво замечает Евдокимов. — Ты, случаем, не устала после перелёта? Пойдём ко мне скорее, а то, боюсь, у тебя ноги отвалятся и мне придётся нести тебя на руках. Я, впрочем, не против и такого расклада, но только чтоб без первого пункта. Ай, снова заладил! — притворно рассердился он. — Ты прости, Наташа, мою запальчивость, видно слишком долго я был бесчувственным чурбаном. — Ах, как лихо ты – одухотворённый товарищ – себя бранишь! Неужели я вижу это наяву? — смеётся донельзя радостная Наташа. — Ты, пожалуйста, по чаще так «ладь», — прибавляет она и целует его в щёку, наплевательски отнесясь к афишированию своих чувств. — Наташа, — с нежностью успевает вставить Евдокимов, — взаправду же сейчас умом тронусь... Через несколько минут около метро «Динамо» не остаётся и намёка на то, что недавно возле него стояли две прижавшиеся друг к другу фигуры. Испарившихся оттуда неизвестных теперь можно было разыскать в пятой квартире седьмого дома, где они сидели за столом и всё о чём-то говорили и не могли перестать это делать, видимо, оттого, что неимоверно соскучились друг по другу. — А я, представляешь, все эти дни себя накручивал. Не доводят до добра все эти твои международные рейсы... Не мог отделаться от мысли, что с тобой того гляди что-то произойдёт... — признался Евдокимов, стараясь сохранить в своём голосе беспечность. — Похоже, я становлюсь параноиком. — Мне тоже не давал покоя твой опыт. Весь перелет будто взвинченная ходила, волновалась за тебя, — в свою очередь, разоткровеничалась Наташа. — Как-то случайно меня осенило: нисколечко эти прокрутки машины не безопасны. Наврал ты мне, бессовестный. — Стоило ли так переживать? — спрашивает Евдокимов и осторожно сжимает её руку в своей. — Твоя счастливая птичка всё время была со мной и оберегала меня. С ней я ни за что бы не «кувырнулся». — Эла, тебе совершенно не идёт образ сентиментального оптимиста, — убеждённо отмечает Наташа. — Знаешь, я очень боюсь тебя потерять. А особенно внезапно потерять. Раз – и ты исчез. А я осталась тут. Одна. Без тебя. — Я буду рядом, Наташа, обязательно буду, — искренне обещает Евдокимов. — Мы с тобой повязаны. Как ты без меня долго не протянешь, так и я без тебя загнусь и в скором времени склею ласты. — Не надо, Эла... Не говори так об этом... — тихо просит Наташа. — Это звучит очень страшно: «Ты несёшь ответственность за жизнь другого человека». Я и представить не могла, что на этот риск идут толпы людей. Они не боятся отдать своё сердце в чужие руки, их не страшит то, как гадко и подло с ними могут обойтись. Ответь, ты мне доверяешь, Эла? — Доверяю, — не раздумывая, сказал Евдокимов. — Я не боюсь предоставить тебе себя, Наташа, потому что очень, повторюсь, очень доверяю. — И я доверяю. Будь со мной по аккуратнее, ладно? — Наташа требовательно и в то же время взволнованно смотрит на него. — А то я совсем без выдержки осталась, не хватало ещё, чтоб я вовсе погорела... Незамедлительно поднявшись из-за стола, Евдокимов присаживается рядом с ней, крепко прижимает к себе и гладит её по волосам. — Было бы из-за чего реветь, Наташка, — ласково успокаивает он её. Даже это издевательское обращение «Наташка» звучит слишком нежно, когда его произносит Евдокимов. — Я люблю тебя. И ты меня любишь. Любишь ведь? — спросил он для проформы, а она лишь молча уткнулась ему в грудь в знак согласия. — Видишь, как у нас всё замечательно складывается? Мы вместе. Именно вместе. Это главное. Евдокимов едва ощутимо поцеловал её в щёку и склонил свою голову ей на макушку. — Эла, а помнишь, как мы с тобой говорили о снах в первую нашу встречу? — Наташа не смотрит на него, шмыгает носом и проводит рукой по его плечу. — О том самом слоне, которого я не узнала. У всех люди сны со временем размываются и они вообще о них забывают, а у меня иногда наоборот – как-то чётче вырисовывается картинка. Тем приснившемся мне гражданином, который открыл мне глаза, был ты, Элочка. Точно ты. Только ты мог мне сказать, что что-то большое, чистое и настоящее это обычный слон. Только ты мог упустить одну несущественную деталь, которую сумела разглядеть я, – этот слон был розовым. Розовый слон, понимаешь? Таких же не бывает! Нету в мире таких слонов! Это ты ошибся тогда, Элочка. Это ты всё напутал. Мне в тот день приснилось чувство любви, немного быть может несуразное, неуклюжее, нелепое, прямо как слон, но при этом трогательное, возвышенное, настоящее, а ты всё равно увидел в нём обычного слона. Я не виню тебя, Эла. Я хотела только, чтобы и ты увидел... — Я вижу, Наташа. Как я могу не видеть, если она сидит прямо передо мной? — Она ошеломлённо поднимает на него взгляд и лицезреет смеющегося Евдокимова. — Для меня воплощение любви – это ты. Моя дорогая, милая, неземная Наташа. И он поцеловал её. Конечно, он не мог её не поцеловать, всё-таки за ним закреплено придуманное ею прозвище «чмокальщик». Кроме того, ему нравилось её целовать. А ещё ему очень хотелось как-то физически выразить то, что он чувствует. — Эла, прекращай, — сквозь смех упрашивает Наташа. — Ну хватит, хватит, Эла! — настаивает она. — Смотри, что ты наделал своими поцелуями! Взгляни в окно! А за окном шумит проливной дождь, громко барабаня по стеклам. — Ну что, доцеловался? — не может перестать смеяться Наташа. Бывают же в жизни дни, когда все время смеешься. — Погоду людям испортил! Эх ты, самовлюблённый сухарь! А Евдокимов смотрит на неё, нарочито недовольную, и начинает смеяться вместе с ней. Потому что когда-то, кажется, много лет назад, он спросил у неё: «Отчего мне все время хочется тебя поцеловать? К чему бы это?», а она ответила: «Я думаю - к дождю».