Золотой телец

Когда на Леви смотрели смиренные святые с позолоченных икон, когда он обращал взгляд к статуям апостолов, когда над ним возвышался образ раскинувшего руки Христа, тревожные мысли отступали, а на душе — пусть он и сомневался в ее существовании — становилось спокойно. Губы шептали в унисон с паствой заученные молитвы, но слова не имели никакого смысла. Они были бессвязной мантрой, которая помогала отвлечься, очистить разум и не думать ни о просроченном счете за электричество, ни о горящих дедлайнах, ни о смысле собственной жизни, ни о Боге тем более. Будь у Леви достаточно денег, он выбрал бы иной способ справляться со стрессом и тревогой. Например, полетел бы на далекий курортный остров посреди океана, нежился бы на теплом песке полупустого чистого пляжа и потягивал кокосовое молоко прямо из расколотого ореха — Леви был совершенно убежден, что люди, которые с рождения имели доступ к такому отдыху, не могли тревожиться чисто физиологически. Но, учитывая, что ему не посчастливилось родиться в семье бизнесмена и жить в особняке с личным теннисным кортом во дворе, проблемы с головой он успел заработать, а поэтому теперь, появись у него деньги, потратил бы их в первую очередь не на отпуск, а на поход к психотерапевту. Леви давно лелеял эту мечту, и она только укоренилась в его сознании, когда он собственными глазами увидел, какое чудо психотерапевт сотворил с Фарланом — некогда суицидальный алкоголик теперь метил на пост директора ИТ-компании и готовился к пышной свадьбе с некой кризисной консультанткой. Не то чтобы Леви мечтал о карьере программиста — в школе информатику от с горем пополам сдал на тройку — или, Боже упаси, о женитьбе. Нет, его не привлекал образ жизни Фарлана, но он хотел, чтобы и у него всё наладилась с работой, было приличное жилье, достаточно еды, денег, и чтобы не доставал никто. Но денег у Леви не было, а потому успокаивать разум он решил среди распятий, вдыхая запах ладана. Еженедельные походы в собор вносили в его жизнь хоть какое-то постоянство. Звуки органа и ропот прихожан дарили умиротворение, которого в его обычной жизни было крайне мало. Возможно, это было из-за прочных ассоциаций с детством, которое теперь помнилось безмятежным временем, но определенно не из-за глубокой веры в Спасителя Христа. Из года в год Леви приходил в собор, созерцал тот же алтарь, того же седого священника, слышал те же проповеди, молитвы и мелодии. Он даже садился всегда на то же место — на скамью во втором ряду, с самого края, вдали от прохода, чтобы его в лишний раз не дергали желающие встать на причастие. Все в его походах в церковь было согласно установленным правилам. Покой, порядок, постоянство — вот его Святая Троица. Из-за этого любые перемены в его воскресной рутине приковывали внимание, полностью занимали мысли на протяжении мессы и неизменно портили настроение, нарушая его личную гармонию. Так, он всегда замечал, если какую-то икону отправляли на реставрацию или же в рядах хора появлялись новые лица. Поэтому Леви просто не мог не обратить внимание на нового священника. Он сидел в резном кресле рядом с министрантом, с широких плеч свисала темно-зеленая стола, руки были сложены на коленях. Светлые волосы, блестящие под золотыми образами, были настолько аккуратно уложены, волосок к волоску, что даже у Леви, который каждое утро полчаса убивал на укладку, это вызывало зависть. Но еще сильнее в нем взыграл комплекс неполноценности из-за лица этого священника. Высокий лоб, широкие брови, большие голубые глаза, глубокие впадины скул, орлиный нос — с таким лицом ему надо не в соборе сидеть, а в голливудской гримерке. Леви понимал, что он сам был последним человеком, которому стоило упрекать кого-то в растрате генофонда, но что-то внутри него завывало от обиды, что такой красивый человек собирался загнивать за чтением древних текстов и нудных проповедей. Леви пялился на него так долго, что красивый священник, вероятно, физически ощутил его взгляд. Все время он смотрел вниз, на свои руки, но вдруг поднял глаза и взглянул прямо на Леви. Он тяжело сглотнул, чувствовал, как кровь прилила к лицу, мгновенно захотел отвернуться, но заставил себя смотреть в эти огромные глаза. Лицо священника не выражало никаких эмоций, ни раздражения, ни удивления, абсолютно ничего. Леви даже не моргал, решив притвориться, что они играли в гляделки — и священник проиграл. Он отвел взгляд, чуть склонил голову, поджал губы, и уголки его рта приподнялись. Из-за этого подобия улыбки создавалась иллюзия некой светлой грусти в его выражении, но Леви пробрало дрожью от того, каким скорбным сделалось его лицо. Люди так выглядят, когда врач объявляет им о злокачественной опухоли, и остается лишь смиренно улыбнуться и принять горькую судьбу. Погруженный в мысли, глядя в сторону на алтарь Архангела Михаила, Леви вздрогнул всем телом, когда по храму эхом раздался голос низкий, но при этом мягкий и звонкий одновременно. Леви взглянул на аналой и увидел там не отца Саймона, который вот уже лет десять проводил мессы в этом соборе, а того самого священника. Он, высокий, стройный, широкоплечий, возвышался над распахнутой Библией с позолоченными страницами и читал псалом. Для Леви все псалмы были до раздражения похожи, и этот не особо выделялся из общего ряда. Что-то о нищих и бедных, которых спасет Господь. Леви горько усмехнулся — будь он уверен в правдивости таких обещаний, стал бы самым рьяным адептом христианства. Но над смыслом псалма он думал недолго. Леви слушал не слова, а голос — сильный, теплый и чарующий. Он проникал прямо в его сознание, заглушал все мысли, вырывал из реальности. Леви казалось, что он погрузился в транс. Стало до того спокойно и легко, что он против воли — ведь внешний вид священника притягивал не меньше, чем его голос — закрыл глаза и медленно выдохнул. Голова сама по себе приподнялась вверх, плечи расправились. Все его мышцы расслабились, дыхание выровнялось. До этого все его тело подрагивало от холода каменных стен храма, а теперь Леви чувствовал, как по венам разлилось приятное, щекочущее тепло. Он словно погрузился в горячую ванну — тело обмякло и вот-вот было готово раствориться, становясь единым целым с пространством. И все из-за этого голоса. Но блаженство длилось недолго. Голос утих, и Леви вмиг распахнул глаза. Священник вернулся в кресло, и вновь с непроницаемым выражением смотрел на свои руки. Леви понадобилось время, чтобы прийти в себя. Его пальцы подрагивали. Голова была пустой, в теле ощущалась легкость, как после выкуренной сигареты. Леви не мог понять, что это было. Теперь он решил, что нет, этому священнику надо было идти не в актеры, а в политики. С такими внешностью и голосом он бы с легкостью очаровал избирателей, вне зависимости от того, что обещал бы им. Этот человек повел бы за собой людей, и его бы слушались беспрекословно, внимали каждому слову. Если бы он сказал идти на войну, проливать кровь чужую и собственную, люди последовали бы его любым, даже самым безумным призывам. Леви боялся, что, несмотря на его закоренелый индивидуализм и аполитичность, он сам бы не смог устоять перед его харизмой. Леви потер веки пальцами, не понимая, что с ним творилось. Этот священник говорил меньше минуты, прочитал какой-то стишок, а он уже рассуждал, как отдал бы жизнь за него. Наверное, недельная бессонница все же сказалась на нем, раз в голову лезли такие бредовые идеи. Когда он поднял голову, прихожане уже выстраивались на причастие. Отец Саймон и тот самый священник стояли с золотыми кубками, заполненными гостией. Леви с ухмылкой заметил, что к новому священнику очередь была длиннее и в основном состояла из женщин. Конечно, куда приятнее, когда пресный хлеб тебе в рот сует реинкарнация Ален Делона, а не морщинистый старик. Леви не помнил, когда в последний раз причащался. Наверное, это было в далеком детстве, когда в церковь его таскала мать. Но в осознанном возрасте, когда церковь стала для него тем самым пристанищем спокойствия, он хоть и крестился и читал молитвы для приличия, но вот таинства причастия и исповеди были ему совершенно чужды. Он определенно не верил, что безвкусный сухарик обеспечит ему вечную благодать, а мысли о том, что этот кружок хлеба, который приготовили неизвестно как, ему в рот положит священник, который до этого совал руки в рты десятков прихожан, и вовсе вызывала тошноту. Но Леви ловил себя на мысли, что был бы не против встать перед этим священником с небесными глазами и золотыми волосами, смотреть на него снизу вверх, может, даже встать на колени, открыть рот, почувствовать, как на мгновение его длинные пальцы касаются его губ и кладут на вытянутый язык гостию. Он затряс головой, отбрасывая прельщающие фантазии. Если бы Бог правда существовал, то, наверняка, сразил бы его молнией прямо там, в его собственной чистой обители, за столь грязные мысли. Но Леви был жив и в очередной раз убедился в несущественности всего, о чем твердили на проповедях. Не желая сидеть до конца — покой в этот раз у него все равно отобрали — Леви встал со скамьи, в последний раз бросил взгляд на священника, который был сосредоточен на раздаче гостии и явно не на нем, пробрался сквозь толпу и покинул церковь.