Четыре

      Даврин — красавец, Даврин — твердыня шоколадных мускул, Даврин — дамский угодник. Даврин это широкая улыбка и вовремя поданная рука, Даврин это низкий бархатный голос, Даврин — это общество маленького пернатого щенка.       Вокруг Ассана всегда собиралось большое количество поклонниц, каждая из которых жаждала приласкать не то питомца, не то самого хозяина. Десятки женских рук тискали круглую голову, острые уши, доверительно подставленный живот, покатые бока. Всё это время Даврин обязательно находился рядом, вытянувшись в струну, словно гордый учитель. По обыкновению, он закладывал руки за спину и время от времени кивал головой, легко улыбаясь — что за пасторальная картина!       Только Луканис знал (а точнее понимал), что подобное положение обеспечивало Даврину лучший вид — сверху гораздо удобнее было наблюдать за расщелинами декольте или плавными изгибами талии, предвосхищающими изящные холмы женского зада. Особенно сильно тёмные глаза Даврина начинали блестеть, когда к Ассану приближалась Рук.       В такие моменты он порой прерывал своё многозначительное молчание, свойственное серьёзному наставнику — специально для дорогой гостьи он, вместе со своим помощником, часто устраивали целое представление. День ото дня бравая команда старалась угодить, привлечь внимание Рук новыми трюками: прыжками на месте, кручением вокруг оси или даже визгливым писком, издаваемым строго после щелчка. Все эти глупости вызывали у женщины какой-то необычайный восторг, как будто бы Ассан был первым животным (помимо Даврина), которого она видела в своей жизни.       — Нет, не надо повторять несколько раз. Нужно произнести команду один раз, после чего мы ждём, что он сообразит, — сегодня, на повестке дня было предложение лапы и сердца: не отработав фокус до конца, Даврин вывернул свою оплошность изящно, пригласив Рук поучаствовать в дрессуре, — Награждаем, только если он сам догадался…       Кудрявая головка слегка повернулась в его сторону, женщина сказала что-то, но очень тихо — коварный ветер съел её слова с жадностью нищего. Даврин в ответ тихо рассмеялся, его рука на мгновение переплелась с ладонью Рук, судя по всему, для того, чтобы передать сушеный кусочек легкого — любимое лакомство Ассана.       На самом деле, Луканис вообще не должен был находиться здесь. Прижавшись к кирпичной стене, словно ящерица, он стоял, замерев, будто бы разбитый параличом. Легкая, теплая тень скрадывала мрак его лица — что он делает здесь? Десятки раз проходя один и тот же маршрут, наблюдая одну и ту же сцену с разными актёрами, Луканис почему-то не смог преодолеть того, что видел сейчас.       В такие моменты Рук его раздражала. Всё её естество вдруг становилось противоречивым, будто бы разделенным надвое. С одной стороны Луканис продолжал видеть всё то, что его восхищало — стройный, изящный стан, пружинистую походку, крепкую грудь и маленькую, острую, словно кинжал, улыбку. Но вместе с тем, с каким-то неудовольствием, он открывал для себя, что на самом-то деле, Рук необычайно глупа, неразборчива, поверхностна. Её, как и любую другую простушку мог впечатлить трюк с использованием щенка; очаровываясь фигурой Даврина, она совсем не думала о том, что подобную хитрость он проделывал со многими барышнями.       Рук позволяла ему кружить вокруг себя, словно кораблю вокруг маяка — она с радостью откликалась, когда он подставлял ладони, помогая взобраться в седло, не возбраняла его компанию во время обеда. Раз от раза лукавый взгляд женщины опускался в вырез холщовой рубашки — ради этого Даврин каждое утро наносил каплю масла на свою грудь, заставляя и без того натруженные мышцы блестеть.       Глупая и желанная, ветреная, завораживающая — мог ли Луканис надеяться на то, что ему удастся поймать легкий южный зефир руками?       Своим присутствием, Рук зачастую вносила разлад — рядом с ней Спайт начинал сходить с ума. Навязчивый, грязный шепот преследовал Луканиса часы напролёт — его бесплотный компаньон, раз от раза показывал мужчине то, чего он не мог себе позволить. Он прижимался к Рук в тесных проёмах, исправно, словно крестьянин над сохой, трудился над её задком, стоило только повернуться спиной.       В моменты, подобные этим, Спайт обращался против него иначе — душил, подобно змее, обвиваясь вокруг горла узлом. Не в силах получить желаемое, он обращался против своего хозяина, своего носителя, примыкая к знакомому хору.       — Трус! Покажи ей! Грифона покажи! Того! В трусах!       Догадливый Ассан наконец-то поднял левую лапу, бережно уложив её в протянутую ладонь Рук. На этот раз ветер донес до Луканиса её смех звуком весенней капели. Угостив пернатого щенка, она вежливо пожала его когтистые пальцы, после чего отпустила. Точёный профиль обернулся к Даврину, их лица оказались так близко, словно готовые к поцелую. Луканис замер не в силах сделать вдох. Румянец вспыхнул на щеках Рук, отчего она, смущаясь опустила взгляд и слегка попятившись боком, встала. Даврин продолжал смотреть на неё снизу вверх, легко улыбаясь. Закушенная губа говорила о хорошем предчувствии, о победе в очередной битве. Он ничуть не сомневался в том, что совсем скоро Рук будет принадлежать ему без остатка.       — Счастья молодым! Деток! Ебучих!       Стараясь не попасться на глаза Рук, Луканис свернул за колонну. Забыв, куда он шел на самом деле, мужчина свернул на тропу, ведущую в сторону кухни. Глядя себе под ноги, он чуть ли не бежал, словно надеясь, что это позволит ему спастись от самого себя, от навязчивого, хриплого стона внутри головы. Слепящие вспышки раз за разом услужливо подкидывали разные непристойные картинки. Большие, розовые ладони Даврина путаются в кудряшках цвета сосновой коры, опуская женскую головку к своему паху. Смуглые бедра зажимающие мужское тело замком. Два любовника, переплетенные на узком зеленом диване.       Едва ли не влетев в трапезную, Луканис захлопнул дверь с такой силой, что она чуть ли слетела с петель. Страшный, в своей ужасающей силе грохот пробежался по стенам словно ударная волна. Спайт восторженно захохотал: он требовал продолжения. Но тело Луканиса замерло — в глубине, около жаровни он увидел птичий профиль Нэв. Длинные локоны, цвета воронова крыла мягко обволакивали её лицо, скрывая глаза. Крупные ноздри слегка раздувались, нижняя губа слегка закушена — неловко орудуя туркой, женщина пыталась приготовить кофе. Запах жженой подошвы недвусмысленно намекал, на то, что у неё не очень-то получалось.       — Ты не против, если я здесь немного похозяйничаю? — густой как мёд, нежный, как сумеречный туман, голос Нэв был как всегда, ровным и спокойным. Мягкая, едва заметная улыбка украшала её губы, обезоруживала, словно ядовитая стрела, — Неудобно каждый раз просить, но так хотелось взбодриться…       Стоило лишь на секунду отвести взгляд, как турка взорвалась вулканом из чёрной пены. Попираемый (в своем-то царстве!) огонь обиженно заскулил, вместе с тем притих и Спайт— Луканис решил, что это хороший знак. Глядя на то, как Нэв колдует над пролитым кофе, он неожиданно для себя ощутил всепоглощающую волну спокойствия, исходящую от этой женщины. Казалось, ничто не имеет над ней власти — к любым неудачам или неприятностям Нэв относилась стоически, демонстрируя тем самым невиданную силу духа. Её непоколебимая уверенность в том, что все доступно и поправимо, влекла Луканиса к себе.       Рядом с Нэв он не испытывал жара во всем теле, не переживал тягучего давления, которое рождалось в паху, не слышал ускоренного биения сердца. Но отчего-то, всей своей душой он жаждал возможности оказаться в её руках, растаять целиком и полностью, словно льдинка. Луканису казалось, что лишь она одна имеет власть над Спайтом, перед её непоколебимым авторитетом дух затихал. Это, думал мужчина, являлось самым главным доказательством того, что природа его симпатии к Нэв — чиста и гармонична.       — Ничего страшного, я сделаю новый. Тем более, этот, судя по всему, уже хорошенько так прокипел, — обведя локоть женщины кончиками пальцев, Луканис ловко подхватил страдающую турку и избавился от содержимого, выплеснув гущу в компостное ведро. — Покрепче?       — Я буду очень благодарна, — эта безропотность и покорность была тем, что красило Нэв, как женщину. Другая могла бы оказать яростное сопротивление — назло Луканису выпила бы этот горелый яд, засыпав его сахаром и корицей. — Некоторые вещи лучше оставить профессионалам.       Ничто не имело над Нэв власти, но она склонялась перед ловкой рукой Луканиса. Это не было лестью, не было подхалимством — женщина не заглядывала в глаза, не улыбалась, не кокетничала, свою неудачу она признавала холодно и спокойно, не теряя достоинства. Охватив её сонное лицо мимолетным взглядом, Луканис позволил себе улыбнуться и потянулся за мельницей. Этот ритуал был его любимым.       — Есть кто живой? Не выдавайте меня, молю!       Дверь кухни хлопнула и тут же сомкнулась, Рук суетливо проникла на кухню и тут же принялась проверять корзины с припасами, словно мышь, оценивающая свои запасы. С ловкостью карманницы она выудила откуда-то четвертинку козьего сыра и слегка подсохшую краюху хлеба. Несмотря на скудную добычу, она улыбалась так, словно подняла с морского дна сундук, набитый золотом.       — До обеда не доживу, скончаюсь раньше, — объяснила Рук Луканису, запрыгивая на колченогую табуретку. Балансируя на одной ноге, она совсем не ощущала невидимого присутствия Спайта, который, будто пес, принюхивался к ее заднице, — А вы тут что делаете?       — Луканис спас меня и пообещал приготовить новую порцию кофе, — таким тоном обычно сообщают о том, что их удостоили аудиенции у короля. Глубокая удовлетворенность в голосе Нэв проскочила мимо ушей Луканиса. Нахмурившись, он смотрел на то, как Рук быстро уплетает крупные зеленые оливки прямо из банки — Аккуратнее, пожалуйста.       Отмахнувшись, от, в общем-то справедливого замечания, Рук мягко спрыгнула на пол. Её беспокойный взгляд продолжал блуждать по кухне, словно отыскивая новые трофеи — полная противоположность мраморному изяществу Нэв. Мучимый непристойными движениями Спайта, Луканис отвернулся к жаровне. Сейчас ему было особенно тяжело.       Находиться рядом с Нэв и Рук одновременно — все равно что пытаться разминуться с молотом и наковальней. Они были волной и берегом, а он — крошечным пространством между ними, кромкой на стыке воды и земли. Пристыженный присутствием Нэв, Спайт мучил его гораздо слабее, но тем не менее, не отступал до конца, стараясь сломить ледяную стену горячими стрелами похоти.       Глубоко и медленно дыша, Луканис поднёс турку к огню. Он должен был доказать, самому себе, в первую очередь, что он действительно так хорош, как Нэв о нем думает. Раз, два, три, четыре…       — Повезло, тебе! Хорошо, что я не гордая, сейчас винца отолью и побежала, пока Даврин собирается!       Громко зашипев, кофе выстрелил ударной волной, выплеснувшись на руки Луканиса. Это стало последней каплей. Не чувствуя боли, он ударил резное тело турки о стену жаровни, после чего отдал её на растерзание огню.       — Ой, бовно пови, — судя по тому, как активно Рук уплетала сыр прямо на ходу, она не особо хотела поделиться с Даврином. В два шага она подскочила к Луканису и стиснула его руку, спрятав хлеб подмышку, — Шекундошку…       Исцеляющие чары оплели ладонь словно дикий виноград — через мгновение от пульсирующего красного ожога не осталось и следа. Улыбаясь (насколько это вообще было видно из-за куска сыра), Рук подняла голову вверх, их взгляды встретились.       «Конечно, ты не гордая», думал Луканис. «Никогда ничего не просишь, ничего не говоришь, довольствуешься малым. Разве я так плох? Попроси меня и я отдам тебе всё, сделаю всё, о чем ты попросишь, только скажи».       Где-то позади Нэв деликатно напомнила о себе легким кашлем, но Луканис не слышал — ледяные оковы её беспристрастности больше не имели над ним никакой власти.