99,9%

Полли говорит: «Завершил свою работу — посмотри, не нужна ли помощь другим!». Аня бесцельно перебирает бумажки. Тасует психотесты так же, как умелые фокусники — колоду карт, чтобы в случайный момент чудесным образом извлечь нужную. От того, что листы перекладываются то вверх, то вниз, ничего не меняется. Одного всё ещё не хватает. Значит, работа не закончена. Значит, она не может помочь другим. Они проходят эти тесты раз за разом. Свонси морщится, но, с явной неохотой в голосе, выдаёт ответы; Дайске отвечает с удивительной жизнерадостностью — будто это действительно самая лучшая работа в мире; сама Аня старается отвечать на тесты искренне и от всего сердца, но постоянно сомневается: отвечает ли она честно или просто даёт ответ, который, при проверке бумажек в экстренном случае, сочтут «приемлемым» и «нормальным»; Кёрли кривит душой — но, по крайней мере, стабильно отвечает на всё, пусть и ответы совпадают один в один; Джимми… …возбуждается, глядя на лошадей. В этой серьёзно обстановке, где девяносто девять целых и девять десятых процента происходящего — это строго отмеренная компанией несвобода действий, его ответы — единственное отступление в сторону вольности, которое можно себе позволить. И это отступление портит ей всю статистику отчётности. Она снова складывает психотесты стопкой. Снизу — вверх: Дайске, Свонси, она сама, Кёрли. Не хватает одного. Тяжело вздохнув, Аня опускает голову поверх рук. Кажется, ей самой нужна помощь.

***

Полли говорит: «Проснись и пой!», потому что поддерживать дух команды — важно. Даже если она спит всего по пять часов в день. Дайске, кажется, готов петь в любой свободный момент в этой жизни. Столько концентрированного стремления жить вперемешку с энергией свет ещё не видел. Он хлопает в ладони вместе с остальными. Улыбка на его лице — наверное, одна из самых искренних в этой комнате. В конце концов, день рождения случается не каждый день. На этом корабле — так тем более. Но кто заслуживает этого права больше, чем капитан? Когда Кёрли заходит в комнату, лицо его меняется. Перед тем, как на нём воцаряется недоумение от сюрприза, Дайске ловит смазанный отпечаток обеспокоенности. Он хорошо умеет «читать воздух» — мама говорила ему, что в крупных и серьёзных компаниях это умение ценится: хороший работник всегда должен знать, когда уместно сказать что-то, а когда — замолчать. Пришлось научиться, чтобы не разочаровать её. В девяносто девяти целых и девяти десятых процента случаев его предчувствие по поводу чего-либо — хорошее. Однозначно. Никак иначе. Супер-мега-круто-хорошее. Лучше не бывает. Но этот один десятый процент стоит перед ним, и то, что написано на его лице, легко можно было бы принять за горечь и сожаление. Кто вообще разбрасывается такими эмоциями в день рождения? Дайске использует единственную известную ему тактику поведения, работающую в таких ситуациях: пытается подсластить горькую пилюлю шуткой. И ещё — подсластить торт. В шутку. А, может быть, и нет.

***

Полли говорит: «Доставка товара должна осуществляться вовремя!». И ещё какую-то чушь про то, что вскрывать его можно только в самых крайних случаях. Когда дверь отсека с грузом открывается, Свонси только горько ухмыляется, скрестив на груди полные руки. Конечно. Чего ещё можно было ожидать от компании, которая единственная оставила в рядах рабочих людей, потому что человеческий труд обходится дешевле, чем обслуживание роботов? Картонные коробки, выстроенные стройными рядами, стоят в темноте отсека как памятник человеческой жадности и глупости. Свонси хочется подойти и пнуть их — так крепко, чтобы они упали, как домино, и придавили всю команду к чёртовой матери, потому что это будет более милосердная судьба, чем гниение на отшибе космоса наедине с бутылками с ополаскивателем для рта, куском обожжённого мяса вместо капитана и тремя идиотами, между двумя из которых творится драма, достойная дешёвых воскресных сериалов на телеканале для домохозяек. Его жена когда-то такие смотрела. Вместо этого Свонси берёт в руки бутылку. «Уничтожает девяносто девять целых и девять десятых процента бактерий». Если когда-нибудь компания честно напишет «ни черта мы не знаем, убивает ли оно бактерии, но купите, потому что нашему боссу нужно построить виллу для себя и своей семьи, чтобы они в Рождественский вечер целовали его в розовые жирные щёки и виляли хвостом при виде его денег», небо упадёт на землю. В это мгновение Свонси ненавидит всех. Всех их — команду, себя, коробки, бутылки, бактерий, корпоративных ублюдков и этот железный гроб, в который их положили для доставки. Как выяснилось, для доставки на тот свет.

***

Кёрли не говорит. И это — тяжелее всего. Его дни на девяносто девять целых и девять десятых процента состоят из боли. Иногда она ноющая, давящая, раздражающая, а иногда — похожая на вспышки на солнце, резкая, острая, пронизивающая до костей. По старой привычке в голове стучится о стенки черепной коробки одна-единственная мысль: от боли хочется содрать с себя кожу. Только никакой кожи на нём давно уже нет. Джимми — чёртов ублюдок. Пост капитана корабля — эквивалент священнослужителя в церкви. Многие ходят к тебе исповедаться и всегда берут слово не рассказывать о чём-то другим. Голова превращается в забетонированное кладбище чужих секретов, а слова приходится подбирать осторожно и вдумчиво, будто ходишь на цыпочках по яичной скорлупе. Не оступись, не выдай, не намекни. Ему хочется кричать так громко, как он только может, но не о своей боли, а о том, что Джимми — грёбаный ублюдок, из-за которого они все здесь гниют заживо; о том, что Аня должна жить и должна воспитать своего ребёнка так, чтобы он не был похожим на своего злосчастного папашу; о том, что план с вылазкой в вентиляцию — самая идиотская идея из всех предложенных, и вместо Дайске там должен оказаться новый псевдо-капитан корабля; о том, что Свонси прав — они действительно идиоты. Но не потому, что совершают глупые поступки. А потому, что позволили Джимми управлять собой, с радостью запутываясь в его паутину лжи, злости и обиды. Тело Ани около его ложа остывает. Он ощущает это всем телом — обнажённая плоть, оставшаяся без укрытия кожи, удивительно чувствительна к смене температуры. Кёрли накрывает стыдом за то, что он кричал при ней от боли, теряя человеческий облик, и иногда выплёвывал таблетки вперемешку с неразборчивыми ругательствами в те дни, когда предпочёл бы мгновенную смерть временному отступлению боли. Может быть, если бы в пустую голову Джимми вложили чуть больше мыслей при рождении, он бы догадался разговаривать с ней, а не бросать по ту сторону двери. По крайней мере, так бы её рот был занят разговорами, а не горстью таблеток. Больше всех иных Кёрли злится на себя. В основном — за то, что поверил в Джимми и не приковал его наручниками к перилам лестницы при первых же подозрениях.

***

Джимми думает: «Я всё исправлю». Впервые думает — и не говорит вслух. Потому что некому больше слушать его. Среди разбитых экранов он ловит осуждающий взгляд своего собственного отражения. Почему-то в отражении у него голубые глаза и белозубая улыбка. Поперёк его лица горит выведенная чёрным на агрессивном красном надпись: «Опасно». Буквы не врут. Буквы складываются в слово «ответственность», и он отшатывается от экрана, ударив по нему кулаком изо всех сил — мелкие осколки осыпаются под ноги, изображение сменяется рябью. Джимми кажется, что он смотрит на себя со стороны. Видит себя на дне бутылки с ополаскивателем для рта. Жидкость, состоящая из спирта и сахара в равных пропорциях, забивается ему в уши, нос, глаза и рот, когда он открывает его, чтобы прочитать вслух надпись на этикетке. «Убивает девяносто девять целых и девять десятых процента бактерий». Джимми скалится. Он знает, что делать. Он снова оказывается на корабле. Почему-то одежда его сухая, а волосы не пахнут спиртом — как будто и не был он нигде, кроме этого корабля. Но он помнит всё. Комнату Ани и то, какими неожиданно сильными ему показались её тонкие руки, уперевшиеся в его плечи, чтобы оттолкнуть от себя. Хриплый, булькающий кашель Дайске и чавкающий звук, с которым топор перерубил его глотку. Ненависть и презрение в глазах Свонси и крепкий запах спиртного от него. Глаза Кёрли. Глаза Кёрли. Глаза Кёрли. Глаза Кёрли смотрят на него со всех стен и моргают в унисон, не сводя ни на секунду взгляда с него. Джимми хочет их выколоть. Или лопнуть, как мыльные пузыри. Джимми хочет, чтобы никто и никогда не узнал о том, что произошло на этом корабле. Джимми говорит: «Я ошибся». Джимми не говорит: «Я виноват». Джимми — ополаскиватель, который грозится убить девяносто девять целых и девять десятых процента бактерий, но не может даже обеззаразить рану. Если встряхнуть бутылку с ним, на дно опадёт ответственность — и он никогда не захочет снова встряхнуть бутылку, чтобы она растворилась в его составе. Девяносто девять целых и девять десятых процента бактерий и прочих вредителей будут уничтожены, когда он закроет капсулу. Джимми не хочет брать ответственность на себя, поэтому выход остаётся один. Безмолвное, беспомощное, немое тело замораживается на бесконечно долгие двадцать лет — и даже если его найдут, он никогда не сможет рассказать правду. В худшем случае — отправится в тюрьму. В лучшем — умрёт от болевого шока при разморозке, когда боль, к которой он привыкал всё это долгое время, резко опять обрушится на его тело в одно мгновение, выйдя из криостазиса. Глаза Кёрли смотрят на него по ту сторону стекла. Когда Джимми наводит на себя курок, его радует только одно: на том конце жизни никто не посмеет заставить его исправлять хоть что-нибудь. С него хватит.