Благодарение ручью

В звенящем серой чистотой воздухе кружились тихие снежинки, когда госпожа Солсбери со своей служанкой возвращались домой с вокзала. Экипаж, пойманный Лилит, — она с воплями расталкала кучера, согнувшегося в полудрёме на козлах, запихнув ему за шиворот тяжёлый заледеневший кусок, лежавший на дороге, и пригрозила, что, если этот уснувший нахал сейчас же не довезёт их до дома, она лично закопает его в сугробе, — еле качался, ворочая колесами сквозь комья снега. Зима в тот год выдалась поразительно щедрой на осадки — настолько, что замело железную дорогу и поезд отложили на несколько дней. Из столицы путешествие домой выдалось для двух дам, ранее так надолго не покидавших свой город, утомительным и неприятно затянутым, потому вернуться в поместье хотелось еще скорее. Лилит нетерпеливо отстукивала пальцами неровный ритм по затянутому мутной ледяной поволокой стеклу, — Жозефина чуть кривилась, отчётливо слыша, как девчонка фальшивит. Даже в такой мелочи наровит ошибаться, несносное создание! — пытаясь рассмотреть в чуть оттаявшем темном пятнышке знакомый пейзаж. — Начинаю жалеть, что вернулись, — проронила она, оторвавшись от окна. Откинувшись назад, Лилит сдула прядь волос, нахально вылезшую из-под кричаще яркого капора — малинового и с атласными лентами, девчонка слёзно выпрашивала его у Жозефины, и под конец, устав от стонов и причитаний служанки о том, насколько хороша эта развязная и безвкусная пародия на приличную вещь, госпожа смилостивилась. Поерзав на облупившемся кожаном сиденье, служанка продолжила. — Сидели бы в Лондоне у камина, грелись, вино бы пили и в карты играли — сказка, а не жизнь! И ничего делать не надо! А то сейчас погоните ведь печи растапливать. У нас дрова-то хоть есть? Тогда летом они меня не слишком волновали. — Приедем — вот и проверишь. В конце концов, это твоя забота, — ответила Жозефина, туже кутаясь в невзрачный бежевый платок. С недавних пор ее совсем не волновала красота вещей; хозяйка не понимала эту тягу прислуги к излишествам и чуть раздражалась, когда Лилит таскала ее за руку к витринам, а после, выклянчав очередную безделицу, кружилась у зеркала, любуясь собой. Это все было лишним, это все ни к чему. — Пора возвращаться к работе, Лилит. В столице ты слишком расслабилась. Действительно, живя в гостинице, Лилит не слишком утруждалась, больше шатаясь без дела и заводя бесцельные знакомства. Несколько раз она, правда, все же удосужилась помочь Жозефине в больнице, да и то потому только, что заприметила у входа симпатичного врача и решила за ним увязаться. Нестерпимая и порочная сущность! — Ах, а ведь где-то там тот красивый мальчик... — мечтательно проронила Лилит, улыбаясь. — Даже проводить не пришел, слишком занятой он, понимаете ли! Ну и ладно, больно нужен! Жозефина закатила глаза. Кокетка, бессовестная и нахальная, ищет себе развлечений, где только придется. И что бы госпожа Браун на это сказала? Порадовалась бы, как ее быстро и ловко променяли на веселого темноволосого парня? И думать забыли о чести, о верности, начали улыбаться направо и налево, маня каждого встречного рыжими косами? Не то, чтобы Жозефине было дело до чужого романа... В конце концов, пусть Лилит крутит хвостом, как ей вздумается, — Всевышний все видит, однажды этот хвост ей прищемят. — Тебе бы только о мальчиках и думать... — вздохнула она, отворачиваясь. Жозефине наскучило говорить ни о чем, она наслушалась болтовни Лилит ещё в поезде, но одернуть ее сил не хватало. Кажется, за эти пару месяцев госпожа Солсбери успела устать от собственной жизни. — Так я же не себе! О вас забочусь: все в больнице были, среди прокаженных и заразных — хороша компания! Ходили бы хоть куда, приглянулся бы кто — познакомились. Вас ещё, между прочим, вполне можно взять замуж. Кольнуло в грудь обидой. Бесстыдная девчонка, насмешливая и бестактная, думает, сердечная боль хозяйки — глупость и блажь, которая высохла со слезами на впалых щеках Жозефины ещё летом. Неправда. Ничего нахалка не знает, не понимает и половины того мучения, какое терзает целительницу, скребет опустевшее сердце уже несколько месяцев! Ей и не испытывать того горя, не хлебнуть потери, солёной и жаркой, в жизни не познать, что Жозефина чувствует и о чем печалится! Легкомысленная и чуть глупая, у Лилит ведь все просто и ясно, ей и переживать на свете не о чем, самая большая беда для нее — стоптавшиеся любимые туфли и кончившийся в домашних припасах шоколад. Нет у нее несчастий, нет обид, не жжет сердце ни тоска, ни досада. Счастливая.... — Лучше так о своих обязанностях волнуйся — пользы от тебя больше будет, — выдохнула Жозефина, закрывая глаза. Даже злиться не было сил — пусть пинает ее насмешками, оскорбляет и мучает, больше несчастья и обиды, чем уже есть, Лилит причинить все равно не сумеет. — Я напишу тебе список дел, которые по приезде стоит сделать первее всего. И нет, если ты его потеряешь, работа от тебя никуда не денется. Экипаж волочился неспешно, скребя дном и низом дверей об заколевшие камни сугробов. Не мягкие и воздушные, а неподъемные, жёсткие льдины не пускали домой. Стекло так и не оттаяло, как не старалась Лилит на него дышать и тереть ладонью в пуховой варежке. Откуда-то из угла поддувало. Может, и была служанка права, может, правда стоило остаться в Лондоне — в теплой комнате, сидеть у камина, путаясь в шаль с цветами черемухи, и греть руки о тяжёлую кружку с ромашковым чаем. Лилит бы убежала куда-нибудь к новой подружке на вечер и не докучала, не мельтешила бы в глазах кричаще-разноцветным пятном в своих новых платьях с оборками и кружевами, пришитыми по какой-то французской моде, и не пахла бы рядом сладкими духами, одолженными тоже у кого-то хозяйке незнакомого. Останься Жозефина одна, укрылась в комнате, в тишине спряталась бы и стонала безмолвно о собственной потере, о той беде, какой ни с кем не поделишься, не расскажешь. Ведь как можно, открывать столь сокровенный секрет — преступление, предательство, осквернение самого дорогого и ценного, любимого, что ещё есть в душе целительницы, последняя крупица жизни, яркая, блестящая заревом, красным и солнечным, отогретая лаской нежных касаний и трепетной неги. Рядом с ним.... Воздух один на двоих, лёгкая тайна, газово невесомая, чувственная, руки чужие, такие сначала пугающие, нечеловеческие, гладят плечи и губы теплые, добрые, шепчут в шею, забыв обо всем: «Вы мне нужны... Не уходите, прошу... Ещё пару минут, позвольте, останетесь...» Наверное, это уже Жозефина придумала, ведь так хотела она, чтобы в ней нуждался прекрасный, воздушно-солнечный принц из ее собственных фантазий. Не могла женщина уже разобрать, что было из тех ее грез правдой, а что — только снами, в которых хотелось тонуть, замирая и ждя нежной, несмелой любви водяного. Мальчик, милый и ласковый, так тонко понимал ее желание, ее нужду, потребность быть согретой искренней заботой и волнением, обнятой за плечи и целованной, жарко, с непорочной страстью, чтобы после обессилить от чувств и упасть на траву, обезумить в синих каплях ириса и стенать, себя забывая... Кажется, это тоже Жозефина лишь сочинила. Не могла она подаваться влечению рядом с кем-то столь непорочным, ей не хватило бы смелости обнажить пред ним шею, она бы не смела просить, ведь осталась в душе грешницы тогда ещё какая-то стыдливость? Лиам не мог соблазнять и настаивать, пусть сначала Жозефина и задумывалась, не природа ли толкает быть его таким нежным и трепетно ласковым — манит в свои объятия, зовёт, увлекая, а после похитит, на дно утянет, утопит слабую, безвольную, отвернувшуюся от Всевышнего. Отступница, блудная душа, отыскала любовника на дне грязного прудика. Почему ей не стыдно, не совестно? Почему не краснеют щеки ее и не тянет молить прощения? Почему Жозефина так мучается и так хочет ехать домой, в Тотспел, вместо того, чтобы оставаться в столице, в тепле и уюте предоставленной комнаты — ее встретили, как дорогую гостью, ни о чем не заставив тревожиться, выделили пару недель, чтобы успела целительница отдохнуть от работы, посмотреть на город, завести приятельства в свете. Кто-то предлагал полезные знакомства — Жозефина отправляла Лилит, сама не желая светской компании. Девчонка, конечно, радовалась, бежала спешно выгуливать новые платья и целовать каждого нового друга или подругу в надежде, что после ее уж точно не забудут. Жозефине все это казалось тягостным. Потому ехала домой она с тонкой, почти невесомой, но все же надеждой... А может?.. Может, произойдет невозможное, Всевышний сжалится, почувствует, как самая преданная его послушница убивается, услышит, как рыдает сердце ее и рвется от тоски, от горя? Очнётся в Нем сострадание, ведь Он справедлив, пусть и строг, признает, какая в жизни целительницы последняя радость, последнее счастье для себя одной только, какое не надо делить... Может, отдаст ей Всевышний ещё возможность быть кем-то столь нежно любимой, позволит увидеть его, броситься на шею, моля, стеная жалко и бессвязно, бессмысленно, чтобы больше не покидал, чтобы только остался рядом, — весь мир отдаст Жозефина, по крупицам в ладонь соберёт, по крошкам, себя не пожалеет, наизнанку вывернет и в кровь искромсает, только бы мальчик ее, небесный, недостижимый, ещё хоть разок на нее посмотрел. Так, должно быть, отдают душу дьяволу, терзаясь и желая чего-то запретного. Ведь, был бы позволен ей Лиам, Всевышний его бы не отнял, не отобрал. Отвёл от заблудшей овечки лукавого, вернул на дорогу правильную, истинную. Не желает больше Жозефина истины — его лишь ей хочется, того, кто, единственный, кажется, видел душу целительницы, чувствовал, что сердце ее пылает ещё, жаждет, волнуется, охваченное любовным пожаром. Тлеет ещё и ждёт, хочет, мучается от стыдливой истомы, таимой от самой себя даже... Может, простит ее Всевышний, позволит посмотреть в глаза лучистые, поцеловать в висок и пригладить белые волосы? Жозефина не верила, что кончилась ее любовь вот так скоро, отнятая, оторванная, точно марли кусок от бинта, с раны корочка крови, припекшаяся, выброшенная так далеко куда-то... Не может быть ее любовь чем-то столь бесполезным, бессмысленным, таким, за что бороться глупо и жалко, стыдно ждать и просить... Она бы просила — она бы унизилась, снесла бы любое наказание, лишь бы видеть опять, только бы чувствовать рядом. Не быть одинокой, оставленной. Быть важной, кому-то желанной, любимой. Только со страхом понимала госпожа Солсбери — это и есть ее наказание, ее казнь и мучение. Одиночество и тоска, тлеющая, тянущая, где-то внутри сковязящая. Ноет и жжет, не давая покоя. Это проклятие за то невесомое счастье, украденное, беззаконно прижатое к сердцу, без спроса взятое... . Нельзя воровать, Жозефина, нельзя, за кражу Всевышний карает, по рукам бьёт, отчитывая. Слишком многого захотела ты, того, что тебе не положено... Выполняй свою роль, Жозефина, будь полезной и радуйся — не живёшь ты в грехе, Всевышний тебя уберёг, избавил от искушения. Тяжко вздыхая, госпожа Солсбери теребит руками перчатки, ожидая и боясь вернуться к себе домой.

***

Спустя два дня погода в Тотспеле стала лишь хуже — снег завалил дороги, ветер завывал, стреляя в лицо ледяными осколками. Входная дверь открывалась с трудом — за ночь петли успевали примерзнуть, — отворять ее было мучением для служанки, которую приходилось чуть ли не силой выталкивать за порог — должна же она хоть изредка заниматься хозяйством, да и не хозяйке же за дровами с водой ходить! Лилит, конечно, протестовала, но все же была сговорчива — она успела уже раз пять наведаться к соседке и «всего лишь чуть погреться и попить у нее чай». Жозефина не возражала. В воскресенье утром Лилит растолкать не вышло — нахалка заявила, что «лучше в аду отоспаться, чем в рай по морозу тащиться», и осталась дома, не спустившись даже к завтраку. К двенадцати служанка так и не проснулась, потому госпоже пришлось собираться в церковь самой. Жозефина не знала, зачем так долго она сидела перед зеркалом, задумчиво расчёсывая волосы, зачем так накрасилась, сильнее обычного нарумянив лицо и подведя теперь уже бесцветные, выплаканные глаза. Зачем, право, надела новое, чересчур нарядное платье и приколола к вороту камею... Всевышний не любит излишеств, не любит людской красоты. Не хочет ведь Жозефина выпросить его милости, разрядившись, как кукла с блестящей витрины? Перед кем ей красоваться — из-под верхней одежды все равно никто не заметит ее марафета, никто не похвалит, не бросит в сторону комплимент... Для кого и зачем? Выходя на улицу, Жозефина кутается плотнее, жмёт руки к груди, противясь свистящему ветру. Платок сдувает с головы, тянет назад, шею кусает, грызет морозный воздух, колет щеки и хочется тут же повернуть назад, спрятаться. Нельзя. Юбка мокнет от снега, липнет к ногам, тяжелея, — почему в Тотспеле никто не озаботился приборкой улиц, неужели только Жозефину это должно волновать? Ноги чуть поскальзывается на хрустящей земле, подворачиваясь. Жозефина сквозь пелену белого ветра не видела, куда шла, оглушенная страшным потоком. Коченея, она потерялась в снегу, растерялась, не видя пред собой ничего знакомого. Новый мир, незнакомый, холодный, опасный и дикий, в его воронку угодила целительница, отойдя от дома всего на пару шагов. Но нет, не могла ведь Жозефина потеряться в городе, в котором живёт уже так долго, который знает и пройдет даже с закрытыми глазами! Она ведь прекрасно помнит, куда идти, метель ей не преграда, пусть уже и начинают леденеть ноги и пальцы трястись, не спасённые теплом перчаток и меховой оторочки рукава. Это ничего, не беда... Пройдя пару ярдов, Жозефина, все ещё оглушенная воем, протяжным и жалобным, двигалась, как помнила, но вдруг там, где, как она знала, должен был стоять соседский невзрачный домик, а напротив него — таверна, не встретила совсем ничего. Пустота. Всматриваясь в белую шуршащую темноту, женщина старалась узнать силуэты знакомых зданий, вслушивалась, пытаясь распознать, есть ли кто на улице помимо нее, но напрасно — окружённая морозным вихрем, бедная целительница оказалась словно в ловушке стихии. Заточенная, похищенная. Околдованная. «Должно быть, я где-то не туда свернула. Задумалась и что-то напутала, — пронеслось в голове Жозефины, стоило ей пройти ещё немного и окончательно понять, что местность она узнать, как не старайся, не может. — Глупость какая-то; в Тотспеле негде теряться. Не понимаю...» Она решила повернуть назад и начать путь сначала, но, ступая по своим же следам, — благо, в глубоком снегу проторенная неэлегантная дорожка была хорошо заметна — к поместью целительница так и не вышла. — Чертовщина какая-то, — ругнулась она себе под нос, поняв, что собственные следы вдруг круто куда-то свернули — в сторону, откуда Жозефина точно идти не могла. Бесцветное небо давило, сливаясь с землёй, точно стенки стеклянного шара с рассыпанными в воде блёстками. Несчастной целительнице думалось, такой шар сейчас взбалтывет Всевышний, смеясь над отступницей, мучая легко и невинно. Дурочка. Глупенькая, заблудилась в родном городе, где всего ничего — пара улиц и пара домов, а она заплутала. Несколько минут побродив вдоль вереницы глубоких ямок, явно оставленных ее собственными сапогами, Жозефина в конец убедилась, что не может понять, как так вышло, что путь ее стал столь длиннюшим и извилистым. Она точно не сворачивала так часто и резко, не петляла и не уходила настолько далеко от дома. Ветер лишь надувал, щипая снегом лицо, заставляя глаза слезиться, а сердце предательски падать от накатившего к горлу страха. Не понимала Жозефина, что делать ей дальше, объятая непогодой и затерянная в снегу, погребенная под белой пучиной. Невозможно было такое: сорок два года здесь жить и вдруг потеряться, не найти дорогу к церкви, к которой ходила каждое утро... Вдруг что-то скрипнуло совсем близко. Жозефина спешно огляделась в попытках понять, откуда донёсся звук, но ничего не заметила. Решив пойти в другую сторону и попытаться отыскать хоть какой-нибудь ориентир, она отвернулась, но тут скрип повторился настойчивее. Точно снег мялся под чужими ногами, зовя, прося посмотреть внимательнее. Женщина замерла. Вновь вгляделась в серость метели, в пресное небо без единого проблеска света. И никого не увидела. Послышалось. Лишь померещилось. Она почти развернулась опять, но тут краем глаза заприметила что-то похожее на человеческий силуэт вдалеке. Высокий и тонкий, прочерченный в белом потоке нетвердой рукой — он мог быть всего лишь стволом какого-нибудь дерева, если бы не отдалялся, теряясь в холодном тумане. — Постойте! — внезапно крикнула Жозефина, подбирая полы шерстяной юбки, уже успевшей порядком задубеть на морозе. Широко зашагав, она вдруг подумала догнать незнакомца, попросить его помощи. В Тотспеле, где Жозефина знает каждого жителя, ей бояться точно уж некого. — Подождите, пожалуйста! Но незнакомец не остановился. Неясное очертание, размытое, странное, отходило все дальше и дальше, наровя вовсе исчезнуть. — Прошу, помогите! — Жозефина уже бежала, почти по колени утонув в сугробах. Она ступала наугад, только бы поспеть за исчезающей фигурой, только бы совсем не потерять ее из вида. — Я, кажется, заблудилась! Ничего не вижу, подскажите, как пройти к церкви! Молчание... Тишина... Лишь еле слышный скрип и рваное дыхание Жозефины, уставшей от холода и бега. Она не знала, как долго шла, порядком начерпав в обувь снега и продрогнув до костей. Кричать было бесполезно, бессмысленно — силуэт не подавал голоса, не отзывался. Будь Жозефина внимательнее, поняла бы, что загадочный незнакомец и следов за собой не осталял... Невидимый, безучастный, должно быть, лишь показался целительнице, стал миражом в холодной пустыне. Пару раз Жозефина почти упала, цепляясь за острые проволочки разросшихся лысых кустарников. Она понимала, что уже точно вышла из города и идёт, должно быть, если не по лесу, то явно по его окрестностям. Околели лодыжки, платье, облепленное влажными светлыми комьями, противно и тяжело давило, тянуло вниз, студя продрогшее тело. Женщина не понимала, что движет ей, какая сила тянет пробираться сквозь метель уже явно не во храм божий. Куда-то в глушь, в туман, забытье, за мечтой неизвестной, враждебной и опасной. Должно быть, сам дьявол так заклинает ее, маня и обманывая, завораживая сознание влюбленной несчастной ложной надеждой. Грезит о нежности неотобранной, думает, жива ещё удача ее. Всевышний не прощает изменниц... Слабость начала сковывать, колени немели, пробитые дрожью. Перед глазами стоял мутный туман, молочный и плотный, вареная манная каша, какую Лилит так и не научилась готовить хоть сколько нибудь съедобно. Покачнувшись, Жозефина осела на землю, утомленная и заснеженная. Она помнила: нельзя спать на морозе, верная смерть ждёт того, кто останется надолго в объятиях ветра, выйдет душа из тела заледеневшего путника, попавшего в природный капкан. «Как глупо будет вот так умереть, — подумала она, когда уже глаза стали слипаться, ресницы, заиндевевшие, тянули вниз веки, руки не слушались, немея. — Всевышний смеётся так надо мной, мучает». К совести хочет призвать, к покаянию, чтобы отреклась блудная душа от дьявола, чтобы одумалась. Отвернулась от порока, от соблазна, манящего, совращающего, руками по груди глядящего. Лиам... Порочная сущность, дьявольское создание, тащит за собой в землю божью послушницу. Жозефина с охотой отдастся ему, в объятия бросится и в слезах потонет, подавится, только бы чувствовать рядом его, доброго, милого. Никогда Всевышний не любил Жозефину, никогда её не жалел. Только требовал, присвоить себе лишь стремился. Никогда не был к своей последовательнице ласков, не радовал судьбой — лишь наказывал. Даже столь чутким, столь прекрасным видением, грезой, мечтой, водяным со дня грязной речушки — и то проверял, издевался. Подразнил бедную счастьем, поверить дал, что любят ее, желают, какую есть, принимают всю без остатка, искренне, ничего не прося. И не ложь ведь, не обман — не сумел бы Лиам там притвориться, будь целительница ему противна, не нравься действительно, стал бы разве он так целовать, с придыханием в плечо утыкаясь, начал бы нежно просить и смотреть глазами, в которых звёзды разбились на тысячу искр? Это была бы слишком жестоко.... Поигрался Всевышний ее сердцем, в руках подкинул, как волчок раскрутил, чтобы со свистом после оно свалилось, плашмя шлёпнулось на остывшую землю. Бесполезное, окровавленное. Почти провалилась в сон Жозефина, перестав дрожать. Не пыталась она подняться, собраться с силами — не было больше в ней жизни, не было желания спастись. У нее есть работа, она должна, ответственна за всех, кого способна излечить, она несёт свой крест покорно, выполняя Его волю, повинуясь судьбе. Все по кругу. Конечно, госпожа Солсбери обязана быть полезной, ведь в этом ее предназначение, ее рок и фатум. Она вынуждена быть хорошей для всех остальных, помощницей слабых и хворых, все им отдать, себя не жалея. Почему никому не подумалось спросить, чего хочет сама Жозефина кроме здоровья своих подопечных? Чего ей надо для себя, чего желается? Кому есть дело, ведь... саму целительницу не волновали всего лишь прихоти, пока на мостике шатком не лопнул шнурок ее четок, не рассыпался жемчужным смехом розарий, затерявшись в медово-лазурной воде. Одного только целительница желает: хочется ей глаза голубые и пальцы тонкие с перетяжками, нежные губы и слова ласковые, слышать хочется, как взволнован он, как расспрашивает. О ней беспокоится. Нужной быть хочется, значимой. Хоть для кого-то на свете этом важной. Чтобы ждали, встречи новой хотели. Напрасные мечты, глупые. Никому не нужна Жозефина, не мечтает никто о скором свидании, с замиранием сердца не думает. Кого тревожат душевные тяжбы несчастной, кому интересна ее любовь со всего-то иллюзией — не бывает водяных, все лишь выдумка, нездоровая фантазия или сказка, в которую только дети и верят. «Ну что же вы, ведь замёрзнете, — услышала из забытия Жозефина голос. Он шептал на ухо, родной и теплый. Согревал, нежил. — Вставайте скорее — простынете». Распахнув глаза, женщина замыленным взором увидела перед собою чудо, которое, должно быть, люди встречают в последний миг своей жизни. Сотворенный из света, прозрачный и лёгкий, хрустально невидимый — Лиам смотрел на нее, склонив голову набок. Светящийся ореол оплел его голову, унизанный алмазами, цветочный венок, блестел так ярко, что заслезились глаза. Или вовсе не от света так защипало под веками и по щекам потекло что-то горячее? Сердце сжалось в болезненном спазме, перехватило дыхание. Жозефина хотела кричать, сбивчиво говорить, но выдавила лишь жалкое и невнятное: — Я...я не могу... Молящим взглядом она смотрела в глаза собственного счастья, стоя перед ним почти на коленях, упрашивала. Защити ее от смерти, Лиам, спаси! Она теперь хочет жить, раз ты пришел ее выручить, раз явился, значит, все было правда, не обман — не просит же дьявол продавшего душу бороться, не хочет безразличная иллюзия сохранить сердце несчастного, а он вот... Наклоняется вдруг, руки ей на плечи кладет — Жозефина не чувствует прикосновения, но по груди ее растекается пожар, горит и тлеет, течет жар к рукам, опоясывает бедра, щиколотки. «Вставайте. Я покажу вам наш пруд — зимой он тоже очень красив. Пойдёмте, увидите» От этого «наш» что-то по телу прокатывается, колотит изнутри, побуждая разогнуть колени. Резко встаёт Жозефина — ее как будто что-то толкнуло наверх, шатается, точно пьяная, но стоит, руки к нему на плечи забросить хочет — не может. А после идёт за своим проведением, вмиг потеряв голос. Губы слепились, склеились, в горле шершаво саднило. Пальцы кололо, еле слушались ноги. Долго и медленно двигалась целительница сквозь сугробы, наровя почти остановиться или упасть, завороженная, околдованная неземной иллюзией, бредом, таким красивым и ясным, который хочется видеть вместо опостылевшей жизни. Земное сокровище, невесомая ценность, любимый, девственно-чистый — как может он быть рождением дьявольской силы, его видом и формой, искусно нарисованной личиной? Невозможно вот так обмануться, влюбиться в предательство крепко и обречённо. Все не взаправду. Поволока сошла с уставшего взгляда целительницы, стоило им подойти к пруду, сверкающему в темноте, точно волшебное зеркало. Исчез туман, растворился, будто его и не было, предстал перед глазами привычный уже, робко лелеемый в памяти мостик, у подножья которого летом упала Жозефина пред своим наваждением на колени и просила только одного поцелуя. Щедрое и доброе создание — подарило ей куда больше. Снегом были утоптаны камыши и осока, затерты васильки, и лишь гладь воды оставалась прежней — опасной и яркой, завораживающей, колдовской. Оцепенение не спадало, потому ничего не могла Жозефина сделать — лишь смотрела, как любовь ее безмолвно уходит вдруг вдаль, вдоль по ленте воды, глубже в лес, ни слова не проронив, даже не попрощавшись. Растворяюся, пропадают его черты между штрихами деревьев. Хотелось бежать следом, молить остаться, кричать и плакать, а она... Только стояла, к земле как приросшая, и горько давила слезы, даже не в силах стереть иневеющие дорожки со щек. Руки и ноги, окоченевшие, не хотели слушаться, дрожали и не поддавались, стоило попробовать ими пошевелить. От отчаяния взвыть захотелось. «За что Ты так надо мной издеваешься? Неужто я заслужила столь страшного наказания за то только, что любви захотела, что нашла ее в руках его, милых и ласковых? Значит, запретно мне даже добра и участия к себе пожелать, раз так казнишь Ты меня, душу из груди вырываешь?» Отпустило оцепенение, стоило фигуре прозрачной совсем раствориться меж голых стволов. Паника душным комком встала в горле, застрявшая, дышать не дающая. Ужас объял ледяными руками, к впалой груди прижал, ребра сдавливая. — Нет... Подожди... — хрипло вырвалась из груди жалкая просьба. Надрывно и глухо звучала она в ледянои мраке. — Не оставляй меня одну, я прошу... Мне страшно... Из последних сил Жозефина двинулась, желая бежать за своим миражом, кинуться опрометью, но окостеневшие ноги ее не послушались. Женщина покачнулась и вновь упала, в снег лицом и еле оторвала голову, чтобы смотреть вперёд. Наглотавшись холода, — он забился за шиворот, попал в глаза и в рот, схватил горло, — Жозефина отчаянно смотрела вперёд, лёжа на берегу пруда совершенно одна. Не было рядом ее мечты, не было наваждения — кажется, вновь она лишь себе сочинила все, чтобы умирать было менее тягостно. Насмерть окоченеть — судьба незавидная, глупая, но сил противиться не было. Вновь глаза стали слипаться, снег показался не таким и холодным. Отвернув голову набок, Жозефина смотрела остекленевшим взглядом вслед никогда тут и не бывшему призраку, тихо стеная про себя, отчаянно, чисто, только бы скорее кончились ее земные мучения: — С ума сошли, что ли!? Разлеглись тут, обморожения захотели? Ненормальная! Резко что-то развернуло ее, кинуло на спину, по щекам звонко ударило. Жозефина стукнулась головой обо что-то твердое, скромно лежащее под мягкой толщей опасного снега. Боль чуть отрезвила, дала распахнуть глаза: лицо, перекошенное то ли от злобы, то ли от паники, мужское, суровое — Жозефина узнала в своем спасителе немногословного оружейника прежде, чем вовсе забыться. Госпожа Солсбери и не знала, как по-варварски ее закинули на плечо и потащили домой сквозь город, который в тот день вовсе не погребала под завалами снега метель. Вскоре весь Тотспел был наслышан о том, как чуть не погибла их благодетельница, попавшая в шутку природы, и как господин Штицхен, шедший в город законно и совершенно культурно провести выходной за кружкой чего-нибудь крепкого, нечаянно нашел ее по горло в снегу.

***

Лилит, заспанная и недовольная, вытащенная из кровати в срочном порядке и заставленная метаться по дому в поисках чайника и одеяла, шлепала босиком по лестнице наверх, неся в руках тяжёлый таз горячей воды. Когда господин Штицхен чуть ли не вышиб входную дверь и с порога разразился десятком проклятий, стало понятно, что дело явно отлагательств не требует. За ним пыталось увязаться несколько особо любопытных, удивлённых столь занятным зрелищем, но Роб так на них гаркнул, заорав : «Чего вылупились, будто черта увидели? Помощи если не предлагаете, то и чешите отсюда, дорогу одну заторяете!», что все наблюдатели вмиг испарились, побежав, видимо, рассказывать знакомым яркую новость, потрясшую вечно скучающий город. Роб свалил свою ношу в гостиную, совершенно не церемонясь. Даже служанка скривилась от его неучтивости, хотя госпожу и не слишком любила. На помощь позвали соседку — Мэри прибежала быстро, взяв с собой пару девчонок в накрахмаленных чепчиках. Раздели Жозефину достаточно скоро, выпутав из кокона мокрой одежды, растерли ей кожу до красноты, закутали в одеяло и уложили в постель. Все это время господин оружейник не хотел уходить и все мерял шагами коридор, оставляя влажные пятна на красном ковре — с его сапожищ снег таял и лился ручьями. Конечно, Лилит закатывала глаза и про себя проклинала и хозяйку, и ее навязвшегося спасителя — столько приборки после них ещё делать, одежду стирать и сушить, а после и лечить бедную госпожу, которая и по пути вперёд была странно расстроена, разрыдалась из-за какой-то глупости, а уж возвращаясь совсем стала как не в себе. Последние дни в Лондоне она провела нервно, тревожно, будто кого-то ждала. Вскакивала с места и принималась ходить из угла в угол, смотрела в окна задумчиво, подолгу могла молчать, что, собственно, служанку устраивало, но необычным поведение ее все же было. Чуть-чуть скребла в душе негодной девчонки совесть, росточек волнения поцарапывал сердце. Не могла Лилит решиться и его выдернуть. Через пару часов госпожа Солсбери начала подавать признаки жизни: зашептала во сне что-то несвязное, странное — никто не придал значения. Чего не привидится человеку в болезни, какие страсти не напугают в бреду, от кого только он не захочет упрятаться. — Прошу... пожалуйста... Что хочешь возьми, только останься... Должно быть, ей снился Всевышний или ещё кто-нибудь, перед кем хозяйка так благоговеет и кого вместе с тем ещё и боится. Не могла Лилит понять, чего госпожа хочет выпросить, зачем так молится, чуть ли не расшибая колени в кровь, и зачем ходит в церковь каждый день на утреннюю и вечернюю службу, соблюдает посты и заставляет служанку голодать — ведь как ещё назвать этот скудненький рацион из бульончика с одними только овощами и каш различной степени противности, кроме как издевательством? Он ведь ее не слышит. Или слышит, но Ему все равно. Хозяйка напрасно старается, кричит в пустоту, ожидая уже так долго, будто с неба ей отзовётся кто-то добрый и понимающий. Если и существует Всевышний, Ему абсолютно плевать на людей. Может, конечно, она так зовёт своего любовника?.. Да, после девчонка узнала, что это, на удивление, оказался именно он — разве что все пригодные девушки в Тотспеле к этому времени кончились, вот Жозефина и решила перебиться меньшим из имеющегося. Лилит хихикала, представляя хозяйку с мужчиной — какой это должен быть человек, кто станет терпеть такую склочную и придирчивую женщину, во всем видящую даже самый небольшой недостаток? Как должна была произойти их первая встреча, где и когда? На лавочке в церкви или на выходе из исповедальни? Не привлек же утонченную и знантую даму кавалер с вилами в руках, или с лопатой и топором? Может, она отыскала самого изящного из крестьян и теперь так убивается, ведь милый больше не мелет муку ей во славу? О том, что так расстроило госпожу, девушка знала немного — она понимала так: вновь сбежали от Жозефины, надоела, наскучила, вот и беда теперь горькая — будто не привыкла ещё сердце из крупиц склеивать. Лилит где-то глубоко в душе Жозефине даже сочувствовала: все же одиноко вот так — искать себе пристаниище хоть в ком-нибудь и каждый раз обжигаться о чужое враньё. Наверное, ей очень больно. Лилит заботило бы это сильнее, испытывай она к госпоже добрые чувства, а не только извечное раздражение. Возможно, Лилит даже смогла бы понять... Но ей казались слова Жозефины лишь бредом больной, так глупо потерявшейся в собственном городе. С мокрой тряпкой на лбу она пролежала до вечера, мучимая липкими кошмарами, горячими и сухими, обидными. Задыхаясь, видела Жозефина во сне свои страдания, видела, как Лиам становится чудищем, как целует ее, а после, обезображенный, злой, хватает за шею и душит, радуется и хохочет, озарённый кровавым светом. Чувствовала Жозефина, как раздевают ее лёгкие руки, как прикасаются нежно и ласкают, доводя до постыдного иступления, а после рвут, терзают ногтями, до крови царапают, жестоко и беспощадно. А Жозефина и не боялась. Задрав голову, не верила, не могла! Ведь это не он, не её прекрасный и милый, чувственный Лиам, который мучил ее сердце своей святостью, чей облик снился ей в самых теплых и пьяных от жажды любви грезах. Лиам ей не навредит, не обидит. Сознание обманывает, шепчет, будто радость в её одиноком сердце — огромное зло... Во сне, тягучем и долгом, темном, ее бросали на колени, голос из ниоткуда заставлял каяться. По оголённой худой спине бедной грешницы проходились со свистом розги, рассекая тонкую плоть. Жозефина дрожала, прижимая к груди колени, отводила взгляд и кусала губы, все мотая головой. Не было сил кричать, — рот словно заштопали, — лишь тихо плакать и молчать могла несчастная женщина, противясь воле Творца. Откажись, отрекись — это все дурь, это неверный путь, тебе не нужен он — лишь храм и покаяние вернут душе прежний покой. Ты не знаешь любви, то всего лишь обман, иллюзия, не было вовсе счастья, по которому так убиваешься. Откажись, отрекись — твоя душа ещё в силах спастись. Дьявол околдовал тебя, искусно, умело обворожил, дал надежду... Ведь не веришь же ты, что тварь из пруда может чувствовать что-то земное, может познать любовь человеческую, испытать ее? Ведь это только притворство и ложь, испытание. Которое ты не прошла. Отрекись, откажись, нерадивая грешница! Упрямая и обманутая, ослепленная низкой порочностью, жаждущая гнусного, постыдного! Растворилась в похоти и в соблазне — развратил водяной, утянул на дно добродетель, теперь и на свет смотреть не желаешь! Не можешь? Отвернулась от истины, от Создателя! Блудная девка, распутная сущность! Низкое, ушербное создание! Жозефина сносила удары, не пыталась бежать, вырваться. Принимала свое наказание, но нисколько в грехе не раскаивалась. Всевышний стегал беспощадно, невидимой рукой бил до крови, до потери памяти — но и тогда Жозефина молчала. Ты думаешь, знаешь больше Всевышнего, мыслишь, будто правее Его можешь быть? Считаешь, врёт тебе Тот, Кто создал мир, саму жизнь? Он старался избить до смерти, вытравить из души, из сути женщины то крохотное, драгоценное — капельку росы в пустоте, камень из брошки. Жемчужинку четок, подобранную руками существа нечеловеческого, чужого... Но такого родного теперь и любимого бедной отступнице, которую в больном видении Всевышний терзал в наказание, в ревность за земную любовь. Не потерпит Он чувств сильнее тех, что прежде испытывала самая преданная послушница, того благоговения и страха, от какого она трепетала, боясь не быть угодной. Послушания и кроткой покорности. Теперь ей подавай взаимной симпатии. Взаимной и искренней, ничего не просящей. Ей снилось ещё, как Лиама от нее отрывают, утаскивают за руки, как он рвется безмолвно и яростно, прося и рыдая, а Жозефина могла лишь кричать, заливаясь слезами: — Нет! Пустите его! Прошу, умоляю! Лилит не придавала значения бессвязным выкрикам госпожи в забытье, хватая ее за руки и прижимая их к влажной постели. Стирая испарину со лба хозяйки, девчонка даже подумывала о том, что... если бы вот сейчас Жозефина сошла с ума от болезни, простыла бы так серьезно, что потеряла рассудок, то... что Лилит будет делать? Ей придется заботиться о госпоже, как-то содержать не только дом в порядке, но и ее саму, ухаживать за бедной помешанной, следить, чтобы та ничего не выкинула... Нет, пусть уж приходит в себя поскорее! Жозефина очнулась, резко сев на постели. Обхватив руками голову, она тяжело, хрипло дышала, пытаясь прийти в себя, держалась за горящий лоб. Сердце сходило с ума, заходясь тупыми ударами. — Ну и зачем вы туда потащились? Смерти найти хотели? Ее толкнули обратно на подушки — Жозефина ничего не могла рассмотреть, перед глазами пылали темные звёзды. Бархатным пологом закрывали они обзор, чуть качаясь. Кажется, ее пытались душить, иначе почему женщина не могла сделать и вдоха? Захлебываясь, она упала на спину, сминая наволочки. Вновь ее кто-то ударил. Разлепив глаза, Жозефина увидела господина Штицхена, грузной тенью нависнувшего над ней. Рассеянным взглядом она старалась цепляться за что-нибудь определенное, чтобы прийти в сознание. Предмет внимания нашелся даже слишком скоро: — Кто позволил вам курить в моем доме? Имейте совесть. Для больного человека вышло даже слишком разборчиво, хотя после Жозефина и пожалела, что открыла рот — в горле как заскоблил песок, скрипя в гортани резью. Зайдясь кашлем, женщина согнулась на постели пополам, хватаясь и царапая горло. — А вам кто позволил разлеживаться на снегу у моста? Это вам повезло, что я ещё мимо шел и увидел. Мужчина злился, и это начало раздражать Жозефину. По какому праву он о ней так печется и ещё отчитывать смеет, распекает, словно безрассудную девчонку? Какое ему вообще дело! — Не увидели бы — меньше заботились, вас спасателем быть никто не звал! Вновь приступ кашля заставил женщину надрывно хрипеть, закрывая лицо руками. Господин Штицхен презрительно хмыкнул и поднялся со стула, попутно почти запнувшись о складку на ковре. Так и не потушив сигарету, он удалился, бросив себе под нос что-то вроде: «Невыносимая беспечность» и хлопнул дверью о косяк. Наверняка в отместку и нарочно.

***

Когда госпожа Солсбери была уже в состоянии разговаривать без перерывов на длительный гортанный кашель, вокруг ее постели собрался заинтересованный в произошедшем круг лиц. Лилит, все ещё растрёпанная и недовольная, куталась в шаль, заботливо отданную ей госпожой Мэри, которая тоже была здесь вместо того, чтобы отправиться к себе. Две ее служанки — Кэтти и Алисия, — последняя Жозефину побаивалась, потому что в свое время бедную девочку напугали рассказами о злой госпоже Солсбери, оказыющей непристойные знаки внимания чужим служанкам, — суетились вокруг, готовые оказывать помощь. Господин Штицхен, таки потушивший свою сигарету, находился тут же — хозяйка старалась его прогнать, но все без толку. Кажется, он возомнил себя полицейским из Скотланд Ярда, потому что принялся засыпать женщину вопросами и не собирался заканчивать. — То есть вы утверждаете, что потерялись в городе, в котором живёте с рождения? Жозефина вскипела, услышав этот вопрос уже, кажется, раз так в четвертый. Бестолковый, она же ясно ответила! — Что вам было не понятно в словах «метель» и «сносящий с ног ветер»? Я бы не заблудилась в Тотспеле, если бы не снег! Была такая вьюга — дальше носа не увидеть, чему вы удивляетесь? Назойливый, прицепился к больному человеку, смотрит так подозрительно, словно что-то вызнать старается. Лилит скучающе ковыряла заусениц на указательном пальце, Мэри обмахивалась кружевным платочком, поскольку камин был растоплен так сильно, что дышать в затянутом туже положенного корсете было невыносимо. Только дне девушки, молчаливые и услужливые, кротко сложившие на передниках руки, чуть переглядывались. Но Жозефина не замечала. — Значит, вы говорите, что пострадали из-за непогоды, а не по какой-либо другой причине? Жозефина откинулась назад, скрестив на груди руки. Поджав губы, она смерила оружейника взглядом, полным негодования. — Господин Штицхен, чего вы хотите от меня? Чтобы я признала ваш неоценимый вклад в мое спасение и выказала благодарность? Хорошо, я признаю, что вы меня очень выручили — спасибо. На этом допрос можно считать оконченным? — Сегодня днём вьюги не было. Жозефина перевела взгляд куда-то ему за спину. Она очень устала уже просто от того, что находилась в одном помещении с этим непонятливым человеком. Горло болело, слезились глаза, голова шла кругом. Угораздило же попасть в такую неприятность. — Вы хотите так посмеяться надо мной? Очень к месту. — Я серьезно. Спустя несколько минут расспросов выяснилась занятная штука: все в окружении Жозефины от господина Штицхена до служанок Мэри были как один убеждены, что в тот день на улице стояла если не хорошая, то хотя бы уж сносная погода. Без ветра, снега и точно без вьюги. Одна Лилит не могла сказать ничего толкового, ведь все утро провалялась в кровати, но и она поглядывала на госпожу с подозрением: — Может, приснилось это вам? В бреду или ещё почему. Жозефина, наберись она побольше сил, запустила бы в нахалку подушкой, пока же она лишь отвернулась, подтянув одеяло повыше. — Зачем вы надо мной издеваетесь? Сговорились и теперь стараетесь разыграть со мной непонятно какой номер! — в сердцах воскликнула она и вновь зашлась приступом кашля. — Смешно вам, да? — Да как вы не понимаете!.. — Может, правда это только был сон? Чего не увидишь в бреду... — Послушайте, вы явно устали... — Чуть не померли — надо думать, всякая дурь померещется... Колейдоскоп голосов. Одновременно отстукивал, ломал сознание, множился. Звенел в голове, давил до боли в висках, на глаза навернулись слезы. Только бы это закончилось! Зажав уши, женщина закричала: — Уйдите! — взмахнув рукой куда-то в сторону, Жозефина не ожидала, что так метко попадет в стоящую на тумбочке чашку. Она покачнулась и слетела на пол, рассыпавшись фарфоровой мозаикой. — Уйдите все! Я от вас устала! Присутствующие покорно подчинились, особо и не противясь. Кажется, Лилит первая выскочила за дверь. Неблагодарное создание. Звон прекратился, стало гораздо легче. — Алисия, останься! — крикнула Жозефина напоследок. Почувствовав себя грубой, она проронила уже гораздо тише и мягче. — Убери осколки, пожалуйста... Я бы и сама собрала, но...боюсь, к моменту, как смогу встать на ноги, по ним успеют потоптаться все подряд. Алисия была кроткой и незаметной служанкой, одной из тех, кто никогда не снимает одежду горничной и всегда ходит в чепчике, готовая услужить. Алисия была хорошей помощницей, и иногда Жозефина даже жалела, что судьба наградила ее рыжим бесовским порождением, а не этим сокровищем, безропотным и послушным. Девушка была чуть младше Лилит и превосходила ее во всем: трудолюбивая, молчаливая и скромная, никогда не видели ее в дурной компании, хозяйка не знала с ней проблем и ставила в пример остальным служанкам. Золото, а не девушка. И волосы у нее тоже светлые, зализанные за уши, лицо бледное и невзрачное. Прелестное создание. Она боялась Жозефину до дрожи в пальцах, которыми так торопливо старалась подобрать кусочки фарфора. Склонилась, пряча лицо — хотела скорее уйти. Думала, развратная и порочная душа толкнет больную очернять добродетель. Женщина знала, какие слухи ходили о ней, затихая лишь когда в городе разрастется новая зараза: никогда не была замужем, не вела романов с мужчинами и гонялась за молодыми девчонками, предлагая им свою преданность. В чужих устах ее пристрастие звучало чудовищно: утягивает за собой и бог знает, что сотворяет, не имеет ни стыда, ни сердца, движимая лишь гадостной похотью. Манит в свои мерзкие объятия, обольстить и подкупить только хочет — извращённая разумом старуха, только и знает, что отбирать чужую молодость. Никогда Жозефина в самом деле не вела себя так порочно, никого не совращала и не губила, не хотела ни обольщать, ни запугивать... Только однажды позорная тайна ее открылась, когда девушка, какая так свободно сама отвечала на симпатию Жозефины согласием, испугалась, поняв, что вовсе не дружбой горит сердце госпожи Солсбери. Слово за слово, и слух расползся по Тотспелу подобно болезни. Каждый узнал, сам к тому же добавив капельку авторской лжи, какой же мисс Жозефина на самом деле пропащий человек. Но только не когда дело касается ее обязанностей. Долга. Тогда она, конечно, благодетельница с золотыми руками, спасающая каждого немощного и обездоленного. В болезни все предубеждения стирались, оставляя совершенную благодарность. Благородные горожане... — Вам нужно что-нибудь ещё, мадам? — спросила Алисия, закончив с осколками. Увидев, как Жозефина намерилась привстать, она тут же принялась отговаривать: — Нет-нет, вам нужен покой! Просто скажите, что сделать, я выполню. — Сядь, — получилось отрывисто. Жозефина не привыкла отдавать приказов, даже имея в подчинении Лилит — девчонка злилась и воротила нос, когда ей старались командовать. Оно и ясно — бывшая дворянка, как смеете! Жозефина или просила, или выполняла сама, зная, что слушать ее не станут. Оттого собственный тон казался неестественно грубым. Отягощал его хриплый голос — слушать было совсем невыносимо. — Останься ненадолго, я хочу поговорить с тобой. Алисия чуть помялась, не решаясь опуститься на стул возле кровати. Глаза ее пугливо бегали от предмета к предмету, не решаясь остановиться на чем-нибудь одном. Все же она присела, спешно одернув юбку и как-то пристыжено потупив взгляд. Жозефину это обижало. Неужели ее правда можно бояться? Ее, совершенно безобидную, никому никогда не желавшую вреда, можно дрожать с ней рядом, будто женщина правда способно причинить кому-нибудь зло? — Скажи... — начала Жозефина, протянув девушке руку. Она знала, что не стоило, что так она Алисию только сильнее смутит, но... отчего-то хотелось коснуться чужих пальцев, почувствовать их тепло. Доверие... — ...скажи, зачем это вам? Ладно ещё Лилит — ее я понять не могу до сих пор, сколько с ней не живу, но другим?.. Это было так странно. Женщина ведь понимала, что уж явно не господину Штицхену так веселиться, — он вообще улыбался хоть раз? Жозефина не могла вспомнить, — да и Мэри со своими служанками странную легенду поддерживать было незачем, но... Ведь не могла она просто выдумать! Жозефина помнила, как шла, почти падая, ведь ветер бил под колени, заставляя сгибаться, как холод сковывал тело и как она повалилась навзничь, а после... Как небесное проведение помогло ей подняться... Пруд под покровом ледяной пелены, призрачный образ уходит вдаль, даже не обернувшись... Она лежит, оставленная замерзнуть, глаза слипаются, тяжелеют веки... Нет, может, последнее она уже и сочинила... Наверное... Пожалуй, так и было, только... Ведь встала она тогда — откуда в замерзнувшем теле нашлись бы силы подняться и сделать хотя бы шаг? Что-то толкнуло ее, наполнило сердце жаром, разливающимся, спасительным, дало вдруг надежду... Перед смертью видела Жозефина в бреду не Всевышнего — его, своего милого, чуткого, знающего, когда несчастной целительнице нужна помощь... Какой же после Лиам дьявол, когда явился душу ее спасать! — Но... Но это правда, честно, — ответила Алисия, так и не посмев коснуться дрожащей бледной руки. — Я... Я собиралась сегодня домой — я живу в деревне рядом, мои родители нездоровы... Прихожу к ним по выходным — через метель идти бы не вышло.... — она говорила так сбивчиво, — Жозефина едва успевала понимать, — комкала край подола, жевала губы. — Госпожа, я... мы... мы все в деревне так ждали вашего возвращения. Многие болеют кто чем, никто не знает, что делать... Можно просить вас?.. Жозефина кивнула скорее себе, чем служанке. Все ещё размышляя, она понимала, что что-то не клеится: нет, она же ещё в своем уме, в конце концов, в трезвой памяти, может себе доверять... Если она видела, если даже пострадала, попав в метель, то как же ее тогда не было? Почему же ей врут, с какой целью обманывают? — Можно... — отозвалась она, все же приподняашись на постели. Подоткнув под спину подушку, Жозефина дернула за воротник сорочки,— только сейчас она поняла, что переодета, — и, прокашлявшись, продолжила, — Найди на столе карандаш и что-нибудь, на чем можно писать. Алисия вскочила как ошпаренная. Неловко она стала рассматривать содержимое стола, после — его внутренних ящиков, потом полок шкафа у стены. Найдя наконец то, что от нее попросили, девушка отдала Жозефине карандаш, лист бумаги и книгу, обложку которой женщина вознамерилась использовать как поверхность для письма. Коснувшись холодных пальцев, девушка испуганно отпрянула — опять испугалась. Жозефина смолчала, хотя внутри вновь неприятно колькуло. — Расскажи, чем болеют твои родители. Опиши. Хотя бы примерно. Я постараюсь написать им рецепт. Алисия принялась в красках расписывать, как ее отец ещё неделю назад слег со слабостью, как лоб его горел несколько дней, а сам он бредил и что-то кричал. Обычная лихорадка для деревенского жителя становилась настоящей бедой — Жозефина не понимала, как можно так долго жить на свете и не знать, что даже самую небольшую болезнь нужно лечить тут же, а не отмахиваться в надежде, будто простуда отступит сама. — Матушка лечила его травяными чаями, прикладывала горчичники и тоже вот подхватила... — шептала девушка, искоса смотря, как хозяйка дрожащей рукой что-то выписывает на клочке бумаги. Грифель несколько раз сломался, так сильно Жозефина давила, стараясь придать силу непослушным пальцам. На тумбочке у кровати лежали уже два затупившихся карандаша. — Скажите, ведь... ему правда станет от этого легче? — Будете делать, как написано, — станет, — сказала Жозефина, вновь отворачиваясь, чтобы прикрыть ладонью рот. Опять грудной кашель прорезал горло, заставил задыхаться, не отступая. Голова потяжелела, потрянуло вдруг вниз, но женщина не сдавалась — продолжала выводить угловатые буквы, до малейшего шага выписывая, что нужно истолочь, растереть, сварить, сколько ложек добавить и в какой поочередности пить. — Сходи, покажи Лилит — она найдет тебе все, что я подчеркнула. Благодарная служанка просияла — должно быть, в целительнице она видела спасение если не для всей деревни, то для своей семьи — точно. Обрадованная, она было протянула руку, чтобы забрать испещренный тонкими буквами листок, но Жозефина отдавать не спешила. Вперив в девушку строгий взгляд, она спросила холодно, скрипя осипшим голосом: — Зачем ты соврала мне? Видишь теперь — я тебе не опасна, ничего от тебя мне не надо, только скажи... ведь была метель, да? Не могло же не быть — я почти в ней замёрзла! Девушка вздрогнула, сжалась. Опустив глаза, она сцепила спереди руки, неловко переминаясь. Жозефину начинало раздражать ее несмелое молчание. Голова разболелась вдруг, закружилась, в глаза опять вернулись бархатные звёзды. Какое-то помутнение рассудка украло все ее здравомыслие. — Но это правда... Никто не подговаривал меня, честно... Может, вам правда привиделось? Жозефина вскипела. То раздражение, что вызвал в ней надоедливый оружейник, Лилит, безразлично ковырявшая ногти, Мэри со своим кружевным платочком и двумя служанками — воспылало, сгорело. Почему ее все водят за нос, с какой целью хотят одурачить? Она же лучше знает, чуть не погибнув в стихии! Как можно отрицать очевидные вещи?! Как они смеют говорить, что это только ее воспалённое воображение, придумало, дорисовало то, чего и не случалось? Они хотят сделать ее сумасшедшей, помешанной? Ополчились против — и это за все старания, за всю доброту, какой Жозефина для них не жалела?! Никто и никогда не оценил по достоинству, не отблагодарил искренне — это обыденность, она должна помогать всем и каждому, случись что, госпожа Солсбери — ваше спасение! А только просочится непристойная сплетня, совершенно невероятная и гадостная, так всё, с радостью подхватят — больше не благодетельница Жозефина — старая извращенка, паучиха, губящая юных и глупых бабочек! — Ничего мне не привиделось! — воскликнула она, схватив девчонку за рукав. Дёрнув на себя, — совершенно не сильно, — женщина прошипела отчётливо, пугающе грозно. — Ты мне врешь! Все вы мне врете! Зачем? Чего вы все хотите от меня!? — злость обуяла, подпалила, заставила руки вцепиться — без желания навредить, отчаянно. Выпрашивая ответов. — Признать безумной, дурной?! Этого все хотят? Отвечай же! Ну? Что-то стрельнуло в голове, запульсировало. В глазах потемнело. Руки вновь затряслись, ослабли. Жозефину толкнули в грудь, она упала на спину и видела лишь блестящие звёзды, пока дрожащая служанка с визгами убегала, сжимая в пальцах исписанный мятый листочек. К вечеру весь Тотспел шептался о том, что госпожа Солсбери, кажется, не в себе от болезни: потерялась в метели, которую сама же себе напридумывала, кинулась на служанку — напугала бедняжку почти до срыва и кричала во сне, все призывая кого-то. Должно быть, болезнь наложила свои ватные руки на воспалённый рассудок целительницы, похитив в свой плен ее здравомыслие.

***

Жозефина проснулась одна, в полумраке сиреневой дымкой робко блестел тюль занавески. Тусклый огонек почти догоревшей свечи несмело коптится в отражении зеркала. На лбу она почувствовала влажную тяжесть, пахло резко и знакомо совсем где-то рядом. Жозефина, протянув руку к лицу, обнаружила мокрую тряпку, пропитанную уксусом. Лилит постаралась — когда-то женщина пыталась обучить ее медицине. Что-то помнит ещё, надо же. Приподнять голову удалось не сразу — гудела невыносимо, звенело в ушах, переливаясь оттенками боли. Стиснув зубы, Жозефина еле оторвалась от подушки. Оперевшись на локти, она привстала, вновь начав кашлять тяжело и надрывно, мучая горло хриплыми вздохами. Жмя руки к груди, Жозефина согнулась, сотрясаемая рвущими всхлипами. Никогда ей ещё не было так больно. Слезы текли по щекам, в горле саднило. Жозефина редко болела так сильно, до бредовых видений — ещё ни разу. Целительнице подумалось вдруг, что, если кашель сейчас же не прекратится, она умрет, изодрав горло в кровь и выплюнув лёгкие. Почему никто не слышит, не спешит к ней на помощь? Она так надрывается, что, кажется, вот-вот обвалятся стены, а... Ах, слишком поздно. На часах, старых, слегка покрывшихся патиной тонкие стрелки показывали половину четвертого. Ночи. Само собой. Лилит не стала бы до утра дежурить у кровати хозяйки, служанки Мэри ушли вместе со своей госпожой, господин оружейник задерживаться настолько долго явно бы не изволил... Закатив глаза, Жозефина молилась, только бы остановилась эта пытка, лишь бы Всевышний, какой теперь на свою провинившуюся в обиде, избавил от мук, пощадил. Напрасно... Бог жесток и озлоблен, истязает тех, кто от него отвернулся, кто посчитал, что есть счастье больше, чем быть ему преданным. На тумбочке пусто — верно, она же разбила чашку, забыли принести новую, воды налить некуда. Постаравшись подняться с кровати, Жозефина подогнула сначала ноги, одеревеневшие, холодные, рывком сбросила одеяло, обнажая белую, прилипшую к телу сорочку, почти прозрачную от влаги, а после села, тяжело хрипя. «Помоги! Спаси меня, умоляю! —звала она, но вот только уже не Всевышнего. Всевышний ее если и слышит, то нарочно погубит, в отместку, в наказание. Он не придет на помощь, не протянет руки заблудшей душе — казнит и только, несогласную. — Я же знаю, один ты меня любишь, только ты и бережешь, я прошу...» Теряя сознание, она увидела в белизне собственных слез добрые, прозрачные руки. Тянутся к ней, стремятся обнять. Упав на спину, Жозефина ощутила, как мигом остановился кашель, давая воздуха, позволяя дышать глубоко и часто. Грудь резко вздымалась и опадала, терзаемая, слабая. Обессиленно закрыв глаза, Жозефина чувствовала рядом его — сидит в изголовье, невидимый призрак, озаряет нитварным светом непроглядный мрак комнаты, неощутимый, нежно и трепетно гладит по голове, баюкая. Ангел, небесный посланник — единственный неравнодушный. Всевышнего справедливее, чувственнее, стремится быть ей спасением даже в бреду, в видении. Один лишь Лиам и любит, один он заботится о своей несчастной целительнице, оставленной Богом, оставленной всеми, чуть не погибшей. «Спите, Жозефина, — белым крылом скользнули слова в сознании, хрупким ветерком колыхнули тяжёлые, слипшиеся от слез ресницы. — Не мучьте себя, засыпайте, вам нужен покой». Блаженно падая в забытье, женщина улыбалась. Чувствовала, нежное наваждение станет стеречь ее сон. Он с ней так ласков, так внимателен, бережет от болезни, от смерти — добрый до боли в сердце, до крика в распотрошенных лёгких. Останься. Вернись! Кто ещё может так любить Жозефину, кому она нужна так же сильно, почти одержимо? С тобой ведь только и чувствует свою ценность обиженная жизнью целительница, то, что ее могут любить, могут о ней волноваться. Зачем же отнял тебя Всевышний, где заточил? Всю ночь измученной женщине снился пруд. Ледяной, сквозящий опасностью, пыткой. Лиам все ждал ее там, не найдя себе места, скользил, неощутимый, неясный мираж, светящийся, белый. Заламывал руки, до дрожи сжимал тонкие пальцы. «Вы забыли меня? Теперь я вам в тягость? Только скажите — впредь никогда не осмелюсь вас потревожить». Жозефина не могла разлепить ссохшихся губ, лишь бессвязно стонала, крутя головой в одинокой холодной постели. Так промучилась она до утра, терзаемая кошмарами. Второй раз почти что погибнув.

***

Пару раз к ней захаживали соседи — справлялись о здоровье госпожи благодетельницы. Деревенские приходили на поклон или отправляли своих отпрысков — желая показать неравнодушие, подспудно надеялись, что целительница будет добросердечной и сострадательной и их наделит лекарством или поможет советом. Неделю Жозефина не выходила из дома, все страдая от температуры и странных видений. Лилит устала спорить с госпожой, какая все не отступала со своей глупостью про метель — спросила каждого приходящего и от каждого слышала одно и то же. Алисия больше не появлялась — после того, как она выбежала с воплями и стала бессвязно говорить о том, будто ее «госпожа задушить собиралась!», девчонка наотрез отказывалась переступать порог их поместья. И хорошо — Лилит ее все равно никогда не любила, слишком хорошенькую и прилизанную. Жозефине нетерпелось выйти на улицу — к пруду. Ей чудилось, все неспроста: он ждёт, он желает видеть, стараясь сберечь женщину от наказаний Всевышнего. Ей снились истязания, ее били до изнурения, только бы отказалась Жозефина от своей любви, только бы прокляла ее, обругала. Лиам виделся в дуновении ветра, в шепете ветра и хрусте снега за окном, в отражении зеркал за спиной. Голова шла кругом и вновь внутри зарождалась надежда, хрупкая и невесомая. Обманчивая, но чистая. К Жозефине стали наведываться чаще после того, как прознали, что госпоже уже лучше и она в сосотоянии подняться с постели. Вновь к ней пришли и почти на коленях просили «быть столь доброй, понимающей, благодетельницей, чьи одни уже прикосновения — панацея, а помощь — как благословение свыше» и позволить приходить к ней больным, «ведь не посмели бы мы так бессердечно поступать, чтобы вас в непогоду, да ещё и не в полном здравии вынуждать к нам ходить! Вы нас непомерно обяжете, и благодарностью не обидим, верьте, прекрасная Эпиона, — ведь только на вашу милость и надеяться можем!» Жозефина слушала эту теперь уже не ласкающую слух, а оскорбляющую и обидную лесть со скукой, мучимая головной болью и несильной температурой. Как же крутится, неприятный и скользкий тип, ушлый, прилипчивый, словно пиявка, изворотливый уж. Задурить голову хочет, умаслить — так старается, точно сейчас расшибется, треснет, переусердствовав. Обманывает, что угодно скажет, только бы согласна была, только бы помогла этим непутёвым, которые из года в год таскаются к ней с простудами и все запомнить почему-то не могут, что варить, куда насыпать, как втирать и к какому месту прикладывать. Может, им так удобно? Даже помнить не надо, утруждаться — сходи к госпоже Солсбери, сразу как рукой снимет. — Бог с вами, ладно, — он так надоел несчастной больной, что она и не знала, согласилась ли потому только, чтобы от нее отвязались, или все же правда не возражала. — Пусть ходят, но не все сразу. Так гостиная ее превратилась в приемную, а девчонка стала проклинать хозяйку за то, что по ее разрешению в дом таскают грязь и заразу. Поначалу Жозефина выполняла свою работу исправно, каждому находя и помощь, и утешение, старалась не смотреть в окна и зеркала, пока не уйдут больные. Но с каждым разом всё отвлекалась, уходила в себя и забывалась на миг, а после мешалась, устыженная. Все сильнее рассудок мутился, терзаемый изнурительной жаждой. «Так чем, говорите, отравилась ваша свекровь? А... Просите, верно, вы сказали про бабушку... Она нездорова, как грустно... Да-да, я напишу, что ей лучше пить, не волнуйтесь!» «Вы... Простите, я вас не совсем узнаю... Ах, верно, вы были на прошлой неделе. Как самочувствие дочери — прошу прощения, сына, конечно же, у вас же их двое? Нет? Значит, спутала. Вы приходите уже пятый раз? Да, наверное... Отдохнуть? Мне? Неважно выгляжу? Бросьте — не стоит тревожиться.» «Как, вам не стало лучше? А что вы принимали? Что-что? От мелиссы нет пользы при боли в груди, о чем вы — она хорошо помогает от усталости! Я же ее и выписала? Право, я не помню... Уверена ли я теперь? Конечно! В прошлый раз говорила так же?..» Перед глазами стояла пелена, мысли тонули в вате. Жозефина жила, как в тумане, ходила по особняку, то поднималась, то спускалась по скрипучим ступеням, словно что-то ища, за кем-то следуя. Долго стояла у окон, смотрелась в зеркало и желала увидеть что-то за своей же спиной. Ей чудилось, рядом есть он, дух его, может, сама душа, невидимая, неощутимая, лёгкая и зовущая, появляется изредка в полутьме и сразу же пропадает, говорит с ней шелестом занавесок, ветром за окном и падающими комьями снега, подтаявшими и вечерами соскальзывющими с крыши. Она все слышала во снах его зов. В ушах шелестели слова: «Приходи ко мне, Жозефина. Будь со мной, мне так тебя мало». Ворочаясь, она клялась, обещала — будет, придет, отдастся беспамятно, со страстью ринется в омут. В Тотспеле вновь стали шептаться: явно целительница их сама нездорова. Но болезнь та иного толка — не лежит госпожа Солсбери в лихорадке, ее не мучает простуда, не назвать то ее состояние последствием случившегося недавно несчастья, какое уже и почти отступило, пусть и не могла Жозефина выйти из дома — опасно ей было, столь слабой, кинуться в холод. Что-то не так было с ней, тревожило что-то, не давало покоя. Стала путаться целительница, забывать, ходила, точно во сне, людей не замечала. Могла посреди разговора подняться, вскрикнуть, к окну подбежать, словно кого-то увидела, звать, говорить, что будет скоро, придет, а после отмахнуться, будто ничего не было. В молчаливой меланхолии все тонула она, однажды схватилась за голову и тут же расплакалась на глазах у одного из больных. И звала все кого-то, хотела, чтобы вернулся. Ждала, оттого и терялась, вокруг ничего не видя. Никогда подобного не было, никто придумать не мог, как помочь бедной страдалице. Все меньше было от женщины помощи — все больше было ясно ее помешательство. Эпиона от неясного горя превратилась в Манию, преследует незнамо кого и все убивается, смеётся без причины и плачет, все больше прощаясь с реальностью.

***

Когда Жозефина почувствовала в себе достаточно сил для того, чтобы выйти в город, она вновь собиралась, стоя перед вытянутым зеркалом в медной раме. Крася губы, она улыбалась себе, чувствуя прилив жизни, зная, что и не может иначе быть — не напрасны ее мучения и все так удачно: выдался свободный денек, посетителей теперь становилось все меньше и меньше, радовала погода, болезнь отпускала — то ли не знаки, не предзнаменования счастливой, радостной встречи? Закончилась пора ее страданий, тягостного ожидания, сердце терзающего, тоски по любви, по ласке его, искренней и открытой. Ведь сколько раз Лиам спас ее, сколько звал, манил так к себе — ждал ее, скучал и томился. Жозефине хотелось быть для него красивой. Она знала, что моложе или румянее точно не станет, но ведь осталось в её чертах ещё то околдовывающее, прекрасное, еле видимое, какое привлекло водяного. Не может же столь чудесный, светлый душой и помыслами, искренний юноша любоваться ей, — а ведь он любовался! Так сердце частило и сбивалось дыхание, стоило думать, слышать, что это правда, что Лиам правда заворожен! — не будь в Жозефине совсем ничего обаятельного! Нет, для встречи с ним целительница вновь нарядилась, даже свободно уложила волосы, чего не делала лет с двадцати. Пусть прическу ее и укроет невзрачный платок, все равно Жозефина стояла, задумчиво накручивая на пальцы длинные пряди, делая лёгкие волны и думая, как же он ей обрадуется. Не может и быть иначе, не случится его не увидеть! — Куда это вы так собрались? — спросила Лилит, когда, вывалившись в комнату хозяйки без церемоний, застала женщину за странным занятием — макияжем. Орудуя кисточкой, Жозефина не сразу ответила. Лилит пришлось встать совсем уж рядом и влезть в зеркало, чтобы на нее обратили внимание. — На свидание, — блаженно ответила она, нанося последние линии. Несколько раз приходилось подводить глаза иначе — руки ещё дрожали, не слушались. — Это ж с кем? — удивилась служанка, недоверчиво кривя брови. Сложив на груди руки, она посмотрела на Жозефину пристально, словно ища подвох. — со Всевышним, что-ли? Он ваших художеств все равно не оценит, зря только старались. — Нет, я не в церковь, — сказала женщина, совсем не слыша в голосе служанки издёвки. — Сама говорила, что меня ещё можно взять замуж, а теперь удивляешься. Странная ты. Лилит прыснула, развеселилившись. Ухватившись за край зеркала, она согнулась пополам, заливаясь: — Вас! Замуж! Это ещё, простите, за кого? — давясь смехом, Лилит смотрела на целительницу исподлобья, хитро блестя глазами. — Это я когда ещё говорила, а теперь каждый второй знает, что госпожа Солсбери не в себе малость — безумная моя вы невеста! Это же надо было такое выдумать! Жозефина совсем не обиделась. Смотря на Лилит влюбленно нежным, подернутым пеленой взглядом, она умильно любовалась своей же мучительницей, совсем не чувствуя оскорбления. Почему-то Лилит привиделась ей такой доброй, но бедной, обиженной жизнью — потому служанка такая колючая. Оскорблённая всеми на свете, старается так защититься. Надо ее пожалеть. Протянув к девушке руки, Жозефина вдруг расчувствовалась и было хотела ее поцеловать, шагнула вперёд, наклонилась, но Лилит отшатнулась, шокированная: — Что вы, дурная? Да ну вас — идите уже на свое свидание, только ко мне не лезьте! Лилит отпрянула, вся радость ее вмиг пропала. Дернувшись, служанка опять покосилась на Жозефину, точно на больную, и спешно ушла, хлопнув дверью. Пожав плечами, целительница продолжила тихо радоваться, поправляя воротник платья и напоследок прикалывая к нему нарядную камею.

***

Выйдя на улицу и пройдя мимо нескольких домов в тот полдень, Жозефина с удивлением обнаружила, что отныне к ней приковано необычно много внимания. Часто безразличные, разве что с почтением кивающие, теперь бросались к ней — один мужчина, копавший снег у своего дома, позабыл о лопате, странно ее уронив, и тут же подошёл, почти подбежал, торопливо здороваясь: — Госпожа Солсбери, день добрый вам! — выкрикнул он, смотря на недоуменную женщину как-то взволновано. — Вам уже полегчало, значит? Счастье-то! Он чуть покачивался, переминаясь на скрипучих подошвах. Потерев покрасневший от холода нос, он вдруг выпалил заговорщическим полушепотом, но с такой простотой, что Жозефина ничего не сумела понять. — Ведь, вы знаете, я и ни на секундочку не поверил! Это все очень обидно, конечно, но я же знал — не может столь здравомыслящая женщина... — Эй, Винсент! Отстань от человека — лучше делом займись! Из дома, от которого начинала уже проглялывть даже черная вычещенная дорожка, настолько хозяин постарался, выбежала женщина, укутанная в объемный платок. Юбка ее волочилась по земле, явно бывшая не по размеру. Подхватив Винсента под руку, она, улыбаясь Жозефине елейно сладко, стала шипеть: — Я ведь говорила тебе, не суйся!.. — Марта, слухи все это! Не может же быть!.. Женщина ткнула локтем Винсента в бок, заставляя согнуться и глухо охнуть, а сама, кротко сложив руки, спросила вдруг, посмотрев в лицо Жозефине с широкой улыбкой: — Как вы, госпожа Солсбери, как здоровье ваше? Жозефина ответила бесхитростно, совсем не насторожившись подозрительным разговором. Доверительно шагнув ближе, она поблагодарила и кивнула, принимая искреннее их беспокойство. Какие милые люди, раньше она и не видела. — Проводить вас, может? Составить компанию? — О нет, не стоит, но вы очень любезны, — говорила она, улыбаясь и не замечая, как глаза собеседников округлились, стоило ей добавить: — Я не иду в церковь сегодня. Знаете, последнее время мне кажется, что Бог вовсе оставил меня. — Это как же? — уставилась на нее Марта, толкая Винсента к дому — он уверенно не желал уходить и хотел что-то вставить, вмешаться в беседу двух женщин, но ему не позволили и слова добивать, все перебивая. — Да вот так. Кажется, я с ним поссорилась. Жозефина рассмеялась так громко и искренне, что на нее обернулись прохожие. Заинтересованные, они тоже подошли справиться о самочувствии госпожи благодетельницы, взволновавшись ее появлением на улице. — Но вам разве не страшно говорить о таком? — спросила уже другая женщина, Жозефина узнала в ней соседку — миссис Оберли. — Почему же так радуетесь, если чувствуете, что Он отвернулся от вас? Жозефина кружилась, отвечая всем и каждому счастливой улыбкой, совсем не замечая, что на нее подглядывают с подозрением. Горожане столпились, расспрашивали, аккуратно желая узнать, что она скажет и как ответит, только бы убедиться — безумна, помешана их целительница. Блаженная, улыбается так по-новому, глаза блестят и щеки красные, губы цветут. Красивая, говорит, не боится теперь божьей кары, не думает о Его гневе, немилости. Нарядная, никогда жители Тотспела не видели у Жозефины распущенных волос, выбившихся на лоб, не слышали ее смеха. Никогда не была она такой открытой и радостной. Точно свихнулась. — Так куда ж вы идете тогда, раз не в церковь? — это уже была Тоня — она была грубой девицей, неприветливой, под стать Лилит, но в тот день казалось милой — взяла Жозефину за руку, погладила ее пальцы, заглядывая в глаза. Женщина чуть смутилась, опустила взгляд, улыбнувшись скромно, мечтательно. Немного помолчав, она все же призналась, ответив смелее, решительнее: — Я... Иду встретиться с другом. Он очень скучает по мне. Волна сдержанных удвиленных вздохов прокатилась по собравшейся вокруг Жозефины толпе. Зашептались, попытались узнать, что за приятель у госпожи такой, кто он, где живёт? — Нет, я сказать не могу, — Жозефина стала мять манжет рукава, волнуясь. Она покраснела, расчувствовалась, думая вновь, как Лиам ее обнимет, как прижмется губами на холоде, приласкает. Как будет счастлив с ней свидеться — ведь мальчик так ждал, звал так отчаянно. — Это будет неверно, не стану... Упрашивали поведать, настаивали. Жозефина молчала, вновь глупо смеясь, сама не зная отчего вдруг. Ей думалось, это так забавно — хранить ото всех секрет и дразниться. Так по-детски наивно и мило, и так приятно ещё — столько внимания разом. — И все же мне стоит идти, — кутаясь в платок потеплее, попрощалась она с толпой и даже махнула ей на прощание. Ей с воодушевлением помохали в ответ. В Тотспеле отныне появилось новое развлечение — наблюдать за безумием госпожи Солсбери, изучать его, точно под лупой, смотреть, какой формой оно обернется. Бедной больной чудится, есть у нее друг, может, для этого она так и вырядилась, прическу даже вот сделала — свое наваждение порадовать собралась, украсилась. Все горожане как никто понимали, что не может быть у целительницы друга, к которому она могла бы идти так восторженно, словно торопясь на свидание. Выдумала себе любовь, сама же поверила, и теперь ходит, счастливая, упиваясь своей же фантазией. Неторопливо скользит, точно невесомая, не касаясь ногами земли — направляется в сторону леса.

***

В груди трепетало, сбивалось дыхание. Жозефина почти что бежала, изредка запинаясь и лишь ярче светясь от той ажурной, сверкающей радости, какая объяла ее, увеначала голову снежной, кристальной фатой. Смахивая с лица выбивающиеся пряди непослушных волос, до того всегда забранных, она в упонеии думала, как же теперь хорошо, как же радостно на душе, как сердце свободно, околдованное сладкой тревогой. Она так ждала, столько вытерпела! Так намучилась, видя и наяву, и в кошмарах его силуэт, его руки, какие Лиам тянул, все желая обнять, все зовя, умоляя вернуться. Точно она покинула юношу, словно Жозефина рассталась с ним, но ведь... Никто тут не виноват был кроме Всевышнего, не ссорились они, не ругались — оборвалась любовь их безмолвно и торопливо, хаотично разбросав сердца ошмётки, порвалась. Жозефина надеялась, — нет, она знала, чувствовала! — после недели затворничества, после безумия и одиночества в серых стенах, после каждый день приходящих соседей, от чьих просьб и жалоб под конец дня болели глаза и голова не думала, освобождение предначертано ей, доброе милое. Какое так близко, которое отобрали в упрек, в наказание. Всевышний ее разлюбил. Но Жозефине отныне, кажется, теперь все равно. Всевышний не шел ей на помощь, Всевышний не хотел защитить, хотя ведь, говорят, Он любит всех своих детей, даже отступивших, ошибшихся. Только вот от опасности спасал Жозефину не Господь, всепрощающий и милосердный, отпускающий грехи кающимся, — нет, только Лиам, кого Всевышний крестит дьяволом, какой искушает и калечит душу несчастной целительнице своими соблазнами, кто совращает и вот-вот утащит на дно, он явился, увенчанный светом, видением, дважды помог, защитил. Всевышний ее не ценит. Может только наказывать, отбирать, сколько бы она не старалась! Во снах Он секёт Жозефину плетьми и заставляет молиться, отказываться. Да как только можно! Как можно отвернуться от счастья, как не поддаться ему, отступиться? Вернуться к правильной жизни, обыденной, трезвой, серой и нераскрашенной чувствами? Как можно? Это будет предательством, величайшим грехом — ради чужой, пусть и возвышенной прихоти, из-за ревности Его к одной заплутавшей овце, прежде одной из первой шедшей за пастухом, а теперь вот сбежавшей, кидаться прочь от того, кому она правда ценна. Никогда. Потому Жозефина бежит, счастливо задыхаясь, хватая край ускользающего с головы платка и кричит, что есть сил, впуская в лёгкие серебрящийся воздух: — Лиам! Лиам, я здесь, я пришла! — сбивчиво говорила она, хватаясь за перила моста. — Ты звал, мне так жаль, что я не смогла раньше, прости! Но ей никто не ответил. Лишь эхо собственных слов разнеслась по глухому лесу, качая костлявые ветки. Оглядевшись, Жозефина увидела, что была совершенно одна, на нее безразлично смотрели черные стволы леденеющих сосен, безмолвные и одинокие. Радость вдруг поутихла. — Ничего, — проронила она, саму себя успокаивая. — Подожду. Ведь не думала же я, что смогу пересечься с ним во так просто? И он подолгу меня ожидал, и от волнения мучился... Я тоже тогда буду — это справедливо, так правильно... Пиная носками ботинок комья свалявшегося влажного снега, Жозефина стала ходить по берегу пруда, все поглядывая на кристально чистую гладь. Ледяную и прочную, без единой трещины и царапины, припорошенную пушистыми хлопьями. Когда-то тут росли камыши — они теперь грязные и коричневые, помяиые веточки где-то в земле. Ещё тут была трава и россыпью синих капель ронял лепестки ирис. Целительница сидела у подножья моста, почти опустив ноги в воду, скрытая тенью деревянного настила. И нежилась в его ласке, робкой, несмелой, но такой искренней. — Знаешь, — почему-то Жозефине захотелось вдруг говорить. Отчаянно высказаться, пусть никто и не мог услышать. Неделю она как прожила с зашитым ртом, а тут нитки вдруг распоролись, — пусть тебя здесь и нет, но... Спасибо. Да.. Да, спасибо тебе, я... Мне уже даже не стыдно — вообрази, теперь я бессовестная! — женщина вновь рассмеялась, опираясь на парапет. Смотря на замёрзший пруд, она качала головой, глядя все сильнее. Пустота утягивала. — А я же теперь не в себе, представляешь. Да, теперь меня крестят обезумевшей: все путаю, забываю, теряюсь и непонятно с кем разговариваю — только не обижайся! Ещё напугала служанку — местные девушки от меня шарахаются, думают, я их совращу. Я и правда, кажется, сильно больна. Хотя это и твоя вина тоже — я почти потеряла рассудок, все думала... О тебе... Все те месяцы, что не видела тебя, думала, ты мне казался в видениях, уж и не знаю... Порой задумывалась, а не сочинила ли я тебя вовсе? Это забавно, скажи? Глупая Жозефина, вообразила себе кавалера. Ещё и какого! Ах, это все несерьёзно... Опустившись на край досок, заледеневших, утонувших в снегу, — воздушный слой его Жозефина смахнула перчаткой, подняв в воздух облако блестящих холодных пылинок, — женщина оперлась плечом о железную балясину, держащую свод перил. Все глядя на лёд, молчаливый и удивительно яркий, нетронутый, она говорила, не останавливаясь. — Я не хотела бы, чтобы ты становился вдруг человеком, — призналась целительница, обнажая ладонь. Проведя пальцами по снегу на берегу, она вновь улыбнулась, почувствовав, как снежные хлопья становятся тающими, ватными, растворяются, каплями текут по запястью в рукав. — Это было бы слишком сказочно, слишком... не для меня. Я ведь и в сказки-то рано перестала верить. Помню, дедушка мне читал, а я все удивлялась, как это может быть так — за сотню лет и не постареть? Да и как можно полюбить девушку, которую только один раз увидел? Это ведь невозможно.... Хотя, — она осеклась, вдруг что-то поняв, — теперь кажется, что не так и невозможно. Я думала, и любви-то не существует. Понимаешь, такой, какую на картинах рисуют. Она у них всех такая... чистая, такая незапятнанная земной суетой... Вряд ли дамы с портретов в обьятиях своих кавалеров моют полы, согнувшись с ведром перед лестницей или чистят овощи. Нет-нет, я не жалуюсь, — девчонка ничего не умеет сама, вечно ей надо показывать! — но... Я, наверное, и любви такой не заслуживала... На глаза навернулись слезы. Обычно Жозефина умело из сдерживала, но тут такой сильный порыв заставил расплакаться. Внезапно и беспричинно. Уткнувшись в колени лицом, она продолжала, все говорила, захлебываясь рыданиями: — Я ведь хотела для всех быть хорошей!.. Важным делом заниматься и пользу нести, за что же?.. Лиам... Лиам, Ему всегда мало, всегда Он хочет последнее отобрать, в могилу свести, только бы всю себя отдала, а я... Теперь не хочу... Как я могу, когда счастье познала, когда глаза открылись мне, отказаться, отречся? Я бы лучше погибла... Я ведь теперь знаю, существует любовь — такая, как на картинках, как в книжках пишут... Как странно, должно быть, я выгляжу — рыдаю навзрыд и сама не понимаю, что такое со мной... Я ведь благодарна должна быть, счастлива, а мне... Мало! Да, мне мало! Ещё хочу, больше! Я жадная? Гордая и унылая... А ещё завистливая и к страсти влечет меня, как же тянет... Я бы улеглась на земле пред тобой, не постыдилась... Я ведь сказала тебе, что бессовестной стала? Вот, видишь... Рыдая, Жозефина некрасиво утирала покрасневший нос, слезы бежали по щекам, проводя горящие дорожки к дрожащим губам. Пруд все молчал, глухой и непричастный к чужой беде, к горю, которому целительница сердце открывала в надежде, что услышит, откликнется. Уже никогда... — Меня ведь нельзя любить просто так, правда же? Всегда любят за что-то — даже Лилит вот можно любить, ведь у нее есть ее рыжие косы, которыми можно махнуть перед носом, закинуть их на плечо, обнажая шею... А ещё у нее есть этот глупый характер, который иногда даже кажется милым — порой мне смешно, пусть я и скрываю, когда она так дурачится, словно ребенок, а ведь ей уже двадцать семь! Замуж вот опоздала, теперь со вдовой милуется. А я ведь и рада за нее — пусть будут вместе, мне так спокойнее, ведь... Не я одна ненормальная, разве что скрыть это у них получается, а я вот не сумела... — подняв глаза, Жозефина умолкла, посмотрела вперёд, все надеялась. Никого не было вокруг, ни души. И лед все молчал, нетронутый, одинокий, припорошенный, точно и нет его здесь, словно под ним — просто дорога. — А я что? Будь ты здесь, Лиам, что бы сказал? — целительница прикрыла глаза, на миг постаралась представить, каково было бы, находись Лиам с ней, вот здесь, рядом. В воображении восстал его образ, подумалось вдруг, что юноша непременно обнял ее со спины и поцеловал бы в щеку, что-нибудь прошептав в висок. По губам растеклась улыбка. — Да, верно, тебе не нужна причина, ведь ты ничего от меня не желаешь... Ты ведь не моих способностей искал тогда, правда? Тебе не целительница нужна была... Снова расплакавшись, Жозефина качнулась назад, желая спиной ощутить опору. Но не нашла — вновь упала, деревянный настил врезался, глухо стукнул ее по затылку. Женщина не поднялась. Думала, Лиам бы так над ней нависал, заслоняя свет, грел одной своей тенью, что и холод возможно стерпеть, и не страшно в лесу одной было бы. Хорошо и спокойно стало бы наконец истрепавшемуся в одиночестве сердцу. — А я ведь даже ленточку тебе новую отыскала, — прошептала она, вновь желая забыться. — Я говорила ведь, что отправилась в Лондон? Там была такая очаровательная модистка, она даже Лилит понравилась — предложила мне несколько даром. Я выбрала тебе синюю... Захотелось вдруг спать. Повернув голову набок, женщина готова была вновь растаять в блаженстве, как друг... Громкий скрип заставил открыть глаза. Испугано подскочив, Жозефина огляделась, быстро повернувшись кругом. К мосту подходил человек, сердце тревожно забилось, стоило опознать в нем господина Штицхена. А на плече у него ружье... Женщина вдруг решила, что, может, стоит тут же убежать, чтобы он ее не заметил? Но ведь поздно — темное пятно ее подола на снегу было слишком заметным. Да и вдруг... если она побежит, не выстрелит ли мужчина ей вслед? Нет, то глупость, конечно, и все же?.. — Опять вы? Неймётся же вам,— буркнул он, даже не поздоровавшись. Взойдя на мост и поровнявшись с Жозефиной, господин Штицхен придирчиво ее оглядел и вдруг спросил, перехватывая ружье поудобнее. — Свалились, что-ли? Спина вся в снегу. — Да, поскользнулась, — соврала целительница, понимая, как странно будет звучать ее правда. — Я... жду тут кое-кого. — Напрасно, — сказал он, стряхивая с отворотов пальто снег. — Поднимается ветер. Не думаю, что кто-то пойдет к вам в метель. Лучше вернуться назад. — Ах, так значит метель теперь есть! Что же вы ее тогда отрицали? — Потому что тогда, — надавил оружейник на последнее слово, — ее и не было. А сейчас лучше идите домой. Жозефина замотала головой, протестуя. Роб не начал настаивать. — Дело ваше, — ответил он, отворачиваясь. — Но все же не задерживайтесь — не хотелось бы вас вновь спасать. Жозефина кивнула, запуская руки в карманы. Дрожащие, холодные, говорили они о том, что и правда пора возвращаться. Как бы не хотелось, не желалось остаться, ещё подождать.... — Я ещё приду, Лиам. Я буду завтра... И послезавтра... Когда только смогу, буду здесь, ведь я верю, ты меня не оставил... Серебристым туманом разлился ее шепот над ледяным полотном, оставшись немым посланием водяному, какой не сумел бы услышать слова нежной любви, как бы не постарался.

***

Ещё и ещё приходила целительница, говорила с прудом и в снег падала, все хотела его почувствовать рядом. Перестала молиться и в церкви бывать, все время свое у воды проводила. — К кому это вы все таскаетесь? — спрашивала Лилит, наливая хозяйке из кастрюли кипяток в стоящий на полу железный таз. Пар дымился молочным облаком, заставлял пряди слипаться и курчавиться. Девушка сдувала их с лица, все думая, как бы Мэри на нее теперь посмотрела, на такую растрепанную и непричесанную, возящуюся с больной госпожой. Наверное, с жалостью. Она ведь Жозефине сочувствовала, пусть и не была с ней близка. — Что там вас, встречает что-ли кто-то? — Да, можно и так подумать, — отвечала Жозефина мечтательно, снимая туфли и опуская ноги в горячую воду. Добавляя в таз несколько капель пихты и эфирного масла мяты, она откинулась в кресле, расслабленная. — Сядь рядом, ты ведь, чувствую, поговорить со мной хочешь? — Да сдались вы мне, — пробубнила Лилит себе под нос, но все же села на ковер перед креслом. В свете камина вновь по ее волосам забегали блики огня, делая служанку какой-то... домашней. Жозефина теперь тоньше чувствует других, ощущает их, как себя, только добро в них и видит. — Просто странно, понять не могу... — Ну же, Лилит, говори, — усмехнулась Жозефина, положив служанке руку на голову. Пригладив, как кошку, она улыбнулась, когда девушка дернулась, но потом успокоилась и вновь позволила себя трогать. — Так боишься меня, будто я чумная. В чем дело? — Да как же вас не бояться теперь? — хмыкнула Лилит, запуская руки в таз. Намочив рукава, она подняла небольшую волну, чуть плеснув в Жозефину горячей водой. — Чудная, и весь город шепчется... — О чем же? — смотря на служанку умильно и радостно, Жозефина правда забыла, что о ней говорили. Несколько дней она провела, как в мечте, простодушно не замечая на себе косых взглядов. Пару раз ее любезно проводили до дома, каждый был столь участлив, что непременно справлялся о ее здоровье или предлагал помощи. Это было столь трогательно, что о дурных намерениях и подумать было зазорно. Лилит возмутилась. Всплеснув руками, она посмотрела на хозяйку со злым прищуром, закатала ей подол до колена — он все наровил расправиться и вымочиться в воде — и слабо стукнула ее по ноге: — А то вы не знаете! В самом деле, не делайте вид, что блажная! Все говорят: «Хозяйка твоя, Лилит, помешалась! Все ходит к пруду, что-то там ищет. Ещё и говорит с ним, ты знаешь? Присматривай за ней, а то ведь в беду ещё попадет!» Тьфу, Господи! — девчонка чертыхнулась, опять взбаламутив в тазу госпоже воду. — А ещё знаете, что говорят? Каких небылиц только не сочиняют. Думают некоторые, в том пруду вы свое дитя утопили и теперь скорбите — совесть гложет, вот и рассудок теряете. А ту неделю для вида болели, и господина Штицхена ещё в сообщники вам сватают! Жозефина рассмеялась залиаисто и истерично — Лилит аж передёрнуло. Неприятно колькуло в груди, по спине прошлись противные мурашки, когда госпожа завалилась на подлокотник и, обливаясь слезами, весело принялась восклицать: — Боже, это ведь надо было подобное выдумать! Какая же бурная у наших соседей фантазия! Лилит подскочила. Схватив Жозефину за плечи, она встряхнула хозяйку так сильно, что из таза на пол плеснула вода и забрызгала подол платья служанки. Нависнув над женщиной, она прижала хозяйку к спинке кресла, вцепившись пальцами в ткань ее платья. — Да придите в себя уже! Не в самом же деле с ума сошли? Я знаю, у вас есть какая-то тайна, вы что-то скрываете. Куда вы ввязались, ну же! Жозефина ей любовалась. Лилит привиделась целительнице такой прекрасной в свете камина, такой участливой и заботливой — вот, о ней беспокоится, волнуется, как бы хозяйка не попала в какую-нибудь плохую историю. Причастная и нежная, трепетная Лилит — сердце дрожало от восхищения. — Ты такая красивая, когда добрая, — сказала женщина вдруг, положив ладонь девчонке на щеку. Большим пальцем она погладила служанку по скуле, продолжая, — я понимаю теперь, почему тебя любит Мэри: ты умеешь быть ласковой с теми, кто тебе дорог. Это многово стоит. Лилит тут совсем опешила. Приложила руку целительнице ко лбу, почти на нее свалившись, похлопала по щекам, даже ущипнуть умудрилась. А Жозефина все улыбалась, не понимая, чем девушка так недовольна. — Нет, то ли вы притворяетесь так умело, то ли действительно потеряли рассудок. Если впутались во что-то — лучше сразу скажите! Не люблю не понимать! Зачем это все? Что утаить стараетесь? — Да ничего совсем, — Жозефина сама притянула Лилит к себе, заставляя опуститься на подлокотник. Служанка неумело присела, почти перелетев назад на пол, но равновесие все таки удержала. — Раз уж тебе так хочется, слушай... И Лилит слушала. Слушала и с каждым мигом ужасалась все больше, понимая — не игра, не уловка все это. Правда. Ничего не скрывает хозяйка, не прячет так преступления — действительно не в себе, говорит, будто любит из пруда водяного, что ещё летом душу отдавала ему, к нему так стремится, так плачет сердце о нем, болит теперь, содрогаясь и ожидая. Жозефина прижалась к девчонке крепко и в глаза смотрела так искренне — врать не могла, это точно, шептала, как счастье сумела почувствовать, как стала ему такой нужной... Больно стало Лилит от того, что это ведь все неправда. Выдумала все Жозефина, в фантазиях радость только и находила... — Он должен прийти совсем скоро, я знаю, — говорила Жозефина, глаза закрывая. Теплая вода уже подостыла, жар от камина давил, тепло тела Лилит морило. — Ты же мне веришь, правда? Я бы лгать о таком не стала, я бы даже не сумела подобного выдумать... Служанка замялась. Она, обхватив голову Жозефины руками, прижала ее к груди, стала качать, точно успокаивая. Лилит было страшно ее терять, а ведь госпожа правда все больше не ощущает реальности. Лилит останется одна, рядом с блажной и слабой хозяйкой, отдавшей сознание и ясный ум взамен на фальшивую радость. Любовь... Несчастная ее не узнала. Теперь вот старается вообразить, каково это было бы, найти кого-то, кто не станет осуждать, кто сумеет принять, обогреть... Печальная старая дева — в одних снах своих она наряжена невестой, лишь в полумраке под пологом темного неба выходит замуж за кого-то к ней доброго... А здесь, не земле, никому не сдалась, не нужна и отвергнута. Осмеяна за глаза, оплевана, какими только не поносима словами. — Верю, конечно — такое и правда не выдумать, — прошептала Лилит, поцеловав женщину в волосы. Помешанная, все равно ведь не вспомнит — и к лучшему. — Я принесу вам ещё воды — эта уже остыла. Словно ничего и не было. Словно не узнала Лилит, ставя чайник на плиту дрожащими от страха руками, что слухи те — почти правда, и что отныне нет здравомыслия в глазах госпожи, нет ни расчётливости, ни трезвости — все отдала она, чтобы счастьем себя обмануть. И проклясть. Одинокая душа, всеми оставленная. Настолько, что в плен воображения угодила, верит теперь, что любят ее, что ждут, хотя врёт ей собственное сознание. Девушке стало стыдно. Издевалась над больной, обезумевшей, а ведь к ней теперь со всей нежностью, со всей теплотой надо, заботиться, чтобы нужды не испытывала, тягости не ощущала. «Красивая, когда добрая», — так Жозефина явно не сказала бы в здравом уме. Никогда она не хвалила служанку, не говорила ей добрых слов — вечно лишь придиралась, а теперь полулежит, разморенная и такая разнеженная, что сердце при виде ее сжимается. — Может, вы хотите чего-нибудь? — спросила Лилит, убирая со лба госпожи тонкие прядки волос. Только теперь в ней проснулась покорность и кроткость. Никогда Лилит не была хорошей служанкой, даже терпимой назвать ее можно было с трудом. Жозефина попыталась подняться, но девчонка не позволила, надавив ей на плечо. — Не утруждайтесь, я принесу. Лилит накрыла ее одеялом, утащила таз и помогла удобнее примоститься на кресле. Жозефина бессвязно что-то шептала, цеплялась за рукава и передник служанки и бесконечно благодарила. — Ты все же хорошая девушка, Лилит, пусть и пытаешься выглядеть злой, — засыпая, говорила целительница, когда Лилит снимала с нее камею, расстегивая ворот платья. Чтобы дышать было свободнее. Лилит просидела рядом с хозяйкой всю ночь, молча смотря себе на колени и мелко перебирая пальцами край своего подола. Губы ее дрожали, из груди рвались беззвучные слезы. Сожалела девчонка, что так относилась к хозяйке, так была с ней неласкова, а теперь уже ничего не изменишь. Не попросить прощения у обезумевшей, не поймет она уже никогда, как Лилит теперь стыдно, как горестно, и как хочется все поправить, стать нежной и милой к той, кто отдала разум, только бы радостной быть. Раньше она лишь смеялась, издевалась над горем хозяйки — забавно ей было смотреть, как старая паучиха старается ещё заманить в свои сети кого-нибудь юного и наивного, но ведь... Сердце горело ее, желая, хотело быть ценным кому-то — разве зазорное это желание? Разве стыдно — добра чьего-то просить? Несправедливо и горестно — так ее потерять. Почему-то Лилит вдруг вспомнила, как только появилась у нее дома, как дедушка умер и ей пришлось поселиться у Жозефины и Эдгара Солсбери. Тогда он был ещё жив, но недолго... Остались лишь вдвоем — юная госпожа и она, жили и в первое время чуть горло не перегрызли друг другу. «Невыносимое создание! Смерти моей желаешь? Нервы мне треплешь, сколько тебя терпеть?!» «В гробу от меня отдохнёте!» Лилит уже плакала, смотря на хозяйку и вспоминая, как летели тарелки, как тряпкой и кухонным полотенцем ее старались воспитывать, а ещё... Как Лилит ей порой жаловалась, а Жозефина слушала: «Соседский мальчик совсем на меня не смотрит! Это все из-за вас — он боится!» «Зачем же тебе такой герой, который женщины испугался? Может, и верно, что не смотрит? Меньше горя натерпишься». «Дуглас сказал, у меня плохой характер, а ещё, что я страшная и некрасивая! Сделайте что-нибудь, пригрозите, что отравите, если он ещё ко мне сунется!» Воспоминания кружились колейдоскопом, стекляшками-эпизодами озаряя сознание. Жозефина ее берегла, как умела, не дала вот в обиду, когда девушку обманом почти увезли. «Он хотел со мной что-то сделать, я знаю! Что-то плохое, это точно! Поверьте мне, ну же, с чего мне врать?» Пусть Лилит и заперли дома, неделю не выпуская гулять, Дугласа отчитали по всех строгости — больше рядом с особняком он не ошивался. «Лилит, видишь, мужчины порой обманывают». «Лилит, если что-то случится с тобой, не вздумай скрывать — говори. Сколько бы я на тебя не сердилась, защиту мою ты получишь, лишь не утаивай». Девушка с шестнадцати лет до сих пор помнила эти ее слова. И ведь верила, не сомневалась — честна госпожа, пусть порой и придирчива, несправедлива... Жозефина ей защита, опора и утешение, чувство, что есть за спиной кто-то знающий, взрослый, у кого ответ есть почти на все... И кто теперь там медленно угасает, отправляя девушку в темноту с огарком свечи. Что будет делать Лилит, куда денется, под гнетом совести сможет ли жить, видя целительницу, каждый день безмятежно счастливую? Сумеет ли стать хозяйкой в доме, в котором полжизни лишь помогала? Как станут смотреть на несчастную соседи, как спасти Жозефину от внимания безразличных, но любопытных, жаждущих знать, насколько госпожа теперь не в себе? Лилит не могла придумать. Душа слезы, она улеглась тут же в гостиной и еле заснула, не в силах перестать смотреть на спинку кресла, с которого тихо свисал яркий клетчатый шарф. Ей подумалось вдруг, он имеет большое значение.

***

— Лилит, поднимайся живее! Сегодня ответственный день, я не позволю тебе спать до обеда! — раздался из-за двери властный голос. Стук разбудил служанку. Лилит, вытащив растрепанную голову из-под подушки, недовольно отозвалась, с неохотой отбрасывая одеяло: — Так вы и так не позволяете, какая тогда разница?» После того вечера прошло несколько дней, и Лилит все старалась делать вид, будто жизнь их идёт как и прежде. Продолжала дерзить, хотя мысленно себя и казнила — не могла поменяться мгновенно, хотя и знала, что к госпоже теперь стоит относиться терпимее. То слабая, то деятельная, то добрая, а то требовательная и даже жёсткая — Жозефина путалась в своих настроениях, истерично смеясь и рыдая на плече у служанки. Ходила к пруду и не раз, хотя Лилит старалась остановить — боялась, пострадает хозяйка, привидится что-нибудь ей, голос со дна позовет, оступится или окоченеет, забывшись. Не слушала целительница, обижалась: «Радости последней лишаешь меня, бессердечная!» И сейчас вот ей что-то взбрело. — Пошевеливайся, Лилит! Мы идём в церковь — сегодня день святой Агаты, весь город отправляется возносить ей молитвы и просить защиты от природных несчастий, — не унималась Жозефина. Зайдя в комнату служанки, она нависла над душой, прожигая девчонку взглядом. Видя, как Лилит еле-еле расстается с подушкой, она запустила холодные руки под одеяло и принялась касаться служанки и дергать ее за ноги. Лилит визжала, брыкалась и в конце концов свалилась на пол. Спать ей явно перехотелось. — А я думала, вы от этих глупостей избавились, уже ведь порадовалась — за ум взялись, перестали коленями ковры протирать, — буркнула она, поднимаясь. Поровнявшись с хозяйкой, Лилит вдруг странно зло и в то же время грустно обронила: — Да и главное природное несчастье в городе отныне только одно. За ваше здоровье, выходит, будем молиться? Жозефина не ответила. Потупив взгляд, она протянула девушке платье, которое все это время держала в руках, но служанка и не заметила, — такого Лилит ни у себя, ни у хозяйки не видела. Оно явно новое, но когда бы целительница успела заиметь такое? Точно не для себя — госпожа не носила зеленого, хотя ей, наверное, подошло бы. Недоуменно посмотрев на Жозефину, девушка несмело приняла ткань, развернула и ахнула, окончательно убедившись в том, что платье это — прекрасного покроя и цвета, закрытое, но достаточно милое — точно предназначено ей. — Надевай уже, что смотришь так, словно изъян в нем ищешь? — Жозефина нетерпеливо скрестила руки, пока служанка разглядывала каждый шовчик, каждую выточку и рисунок по краю. — Я хотела отдать тебе позже, но сегодня... Словно есть куда более значимый повод. Одеваясь за ширмой, Лилит все хотела спросить, что иа повод такой отыскала хозяйка в очередном дне в честь одной из огромного множества мученниц и святых, но Жозефина ее опередила. Протянув руку, она усадила служанку на стул перед зеркалом, взяла в руки гребень и стала расчёсывать. Госпожа любила ее заплетать, но в тот день делала это как-то особенно нежно. Перебирая пряди, проводя между ними пальцами, она заговорила, наклоняясь к служанке совсем уж близко: — У тебя красивые волосы, — говорила она, забирая наверх рыжие локоны. — Такие мягкие... Мне всегда нравилось тебя заплетать. Ты и сама мне нравилась, просто... столько дурного между нами скопилось, сказать не могла, как на тебя порой была зла, но... Я все же тебя люблю, Лилит, по-своему, но люблю. Девушка насторожилась. Смотря на хозяйку через зеркало, на то, как она благоговейно прикасается к рыжим кудрям, как их чешет расческой и собирает в косицы, Лилит передёрнуло. Становилось не по себе. — И к чему это вы? И платье к чему? Что за повод для таких откровений? Жозефина продолжала блаженно улыбаться, увлеченная своим занятием. Она скрутила косы в жгут, приколола шпильками, вытянула несколько прядей. Отвлеченная, она ответила не сразу, как-то мечтательно и несерьёзно сказав: — Я решила проститься со всем больше ненужным. Стоит сделать все правильно — не хочу никого расстраивать. Лилит обернулась. Не дав доделать прическу, — Жозефина намеревалась ещё повязать получившийся узел салатовой лентой — она встала и схватила хозяйку за плечи. — Это как ещё понимать? Что удумали? Проститься — не попрощаться. Нет, прощаются, когда отправляются в дальний путь, когда намечен маршрут и известна дорога. Когда желают ещё возвратиться... Проститься... Хозяйка намерена уйти так из жизни, доделав дела напоследок? Как понимать эти слова, какую глупость женщина собирается выкинуть? На сердце стало тревожно, боязно. Девчонке подумалось, разум совсем госпожу оставил, раз она замышляет подобное и говорит так обыденно, словно планирует сходить в гости. — Нет, совсем ничего, — ответила Жозефина спокойно. Отстраняясь, она все же заправила прядь рыжих волос служанке за ухо и поправила ей воротник. — Веришь, я даже не собиралась говорить тебе этого — не знаю, что нашло на меня. Это даже неважно. — Да что же вы, издеваетесь? — вскипела Лилит, сдавив плечи женщины лишь сильнее. Теперь она делала так, желая привести целительницу в себя, хотя знала, что этого уже не получится. Никогда уже Жозефина не обретёт здравый рассудок. — Не сойду с места, пока не признаетесь, и в церковь ни в какую не поташусь! Женщина вновь улыбнулась. Служанку пугала ее беспечная лёгкость, наивный взгляд и летящая поступать. Словно правда возносится и ничего суетное ее теперь не волнует. — Как хочешь, Лилит. Я тебя не неволю — можешь и не идти. — Жозефина подошла к зеркалу. Начав рассматривать свое отражение, она как забыла о служанке, стала приглаживать выбившиеся у лица локоны. Вновь Лилит дернула ее за плечо. — Вы смеётесь? Разбудили меня чуть свет, чтобы... потом никуда не идти? — Я будила тебя? — удивилась целительница, недоуменно глядя на девушку. — Не помню... Мне казалось, ты встала сама... Я зачем-то пришла к тебе? Да, я же что-то хотела... — Она замялась, вспоминая, приложила к подбородку руку, стараясь вспомнить. Вдруг что-то как дёрнуло ее, Жозефина почти подпрыгнула, — Ах, точно, святая Агата! Быстрее, Лилит, мы из-за тебя опознаем! Все это произошло вдруг так быстро. Девушка смотрела, как меняется лицо госпожи, надеясь увидеть в глазах ее хоть каплю осознанности. Тщетно. От радости до задумчивости, после окрасилось недовольством — но нет теперь этой твердости в её взгляде, нет цепкости и прежде потухшего серебристого блеска. Теперь радужки светятся, отражая полуденный свет и ничего в нем не видя. Блажная хозяйка тянула служанку за дверь, торопя и подталкивая, а девчонка не могла возразить, наматывая на шею шарф и спешно застегиваясь. Жозефина сама не понимала, что вдруг случилось с ней. Она не собиралась откровенничать с Лилит, не думала ей ничего рассказывать, сама ещё чуть-чуть боясь своего же решения. Отвернуться от Бога, просить Его оставить свой надзор, свою опеку — испытание, на какое женщина вознамерилась пойти внезапно, страшась и желая. Сколько Всевышний мучил ее, сколько истязал и не давал ей покоя — не могла Жозефина больше, не чувствовала, что нужен ей Бог теперь, когда у нее появилось куда больше. Любовь... Может, оттого Лиам не может вернуться — Всевышний мешает, ещё старается оградить и спасти душу своей послушницы, какая желает изменить, желает служить теперь дьяволу... Ревнивый и несправедливый, если Ему сказать прямо, неужто продолжит пытать, не отпустит, не махнет благородно рукой на отступницу, выбравшую жить во грехе и упиваться им вместо праведной жизни? Жозефина будет честна, она признается во всем, последний раз сходит на исповедь, хотя ей уже не будет так важно, отпустят ли ей пригрешения... Ее ждёт ад, это несомненно, но пусть хоть сейчас, на земле, в последний раз, единственный, его увидеть хоть издалека... Все бы отдала Жозефина, лишь бы на один миг ещё почувствовать себя столь трепетно любимой. — Откуда... Откуда у тебя это платье, Лилит? — спросила Жозефина, смотря под ноги и видя, как по белому снегу волочится салатового цвета подол. Служанке подходил этот оттенок, несомненно, но... Почему она не носила этого наряда раньше? В Лондоне хозяйка таких вещей ей не покупала... Может, подарок обожаемой ею вдовы? Щедрая госпожа Мэри, одаривает девчонку за рыжие косы, в шелка одевает... Счастливая, заботятся о девице, любят... Лилит странно на нее посмотрела, вскинув брови, а после подозрительно покосившись. Теперь она часто так делала, словно не понимала, о чём ее спрашивают и что говорят. Жозефина не обращала внимания, думая, что это очередная игра, выдуманная вздорной прислугой. — Ай, да не важно, — махнула на нее целительница, поняв, что девчонка серьезной быть сегодня не может. Вот даже лента салатовая из под капора выглядывает — словно ей лет пятнадцать! — Ты знаешь, о чем будешь просить святую Агату? — О том, чтобы вправила вам мозги и они встали наконец-то на место, — отозвалась Лилит, крепко хватая Жозефину за рукав пальцами. Та почти поскользнулась, но устояла, продержавшись на руку служанки. Женщина не ответила — возможно, и не услышала. Всю дорогу она молчала, загадочно улыбаясь. Им встретились несколько горожан, все они с почтением кланялись и заискивающе улыбались — вот только Лилит было не весело. Такая злость ее вдруг взяла, захотелось кому-нибудь врезать. Все они так развлекаются — смотрят, обманывают, только б безумная госпожа не поняла, что наблюдают за ее недугом, с интересом рассматривают, как сойдёт она с ума в следующий раз. Но девушка только молчала. Не хотела показывать, как за хозяйку ей страшно. К началу мессы в небольшой католической церкви собрались как жители Тотспела, так и деревенские, пришедшие помолиться о милости стихии к будущим урожаям. Даже господин Штицхен явился, что удивительно, ведь был он человеком совсем не религиозным. Он тоже поглядывал искоса на скамейку посередине левого ряда, на какой устроились целительница и ее служанка. Появился священник, в своей поношенной рясе и с крестом, седой и лысеющий. Стал читать молитву, монотонно бубня. Жозефина поняла, что совсем не способна разобрать его слов. За них совсем не цепляется разум, не слушала женщина, взглядом все поднимаясь к потолку. Он словно давил. Иконы взирали на нее с укоризной, осуждающе строго. Порицали все разом, бранили безмолвно продавшуюся сладким мечтам. Вспомнилось Жозефине, как бил ее, стегал розгами во сне по спине Всевышний, как говорил отказаться... Слабая, непокорная... блудливая девка... Забыла все научения, все то добро, какое крест тебе даёт, всю защиту... Нет, Жозефина ему благодарна... Она хочет лишь, чтобы оставил ее в покое Всевышний, чтобы так на нее не давил, не влиял... Хочет, чтобы позволил ей выбрать, быть ли порочной или несчастной, чтобы решила сама... Запятнала себя, заляпала грязью, похотливая дрянь... Нечестивого беса желаешь, думаешь, любви тебе даст? Ошибаешься... — Нет! — крикнула Жозефина в ладоновой тишине. Голос ее прокатился эхом, отражаясь от каменных стен, оглушил. Она встала, ничего пред собой не видя. В голове лишь звучали упрёки. Обида и злость зашипели внутри, сердце сжалось от боли. Как смеет Он оскорблять непорочное, чистое сознание, единственное милосердное к госпоже, по-настоящему ее любящее? Женщина поднялась со скамьи, вышла — Лилит не успела ничего сообразить, не смогла ухватить ее, придержать — на середину, как сонная пошла к алтарю, ступая медленно, ни на кого не смотря. Зашептались, гулким шорохом покатился по церкви ропот. Никто не смел за нею идти. Не нужна ты ему, никогда не была. Не умеют любить дьявольские отродья, не способны на нежность. Лишь искушения ищут они, душу слабую терзать хотят только... — Это все Ты! Ты один меня мучаешь! — выпалила Жозефина, смотря на распятье. Выпрямившись, она закричала, гневно сжимая пальцы. — Ни служить Тебе больше не стану, ни бояться Тебя! Отобрал единственную радость, сердце распотрошил, для чего? Доказать, кто сильнее, показать, какая же я безвольная? Ты и есть безвольная... Безвольная и слабая, поддалась искушению и теперь к нему тянешься... — И продолжу, и буду! — вновь завопила она, наступая. Священник попятился, должно быть, испугавшись помешанной. Может, подумал, в госпожу благодетельницу вселилась нечистая сила? — Отпусти меня, больше я не хочу! Я не стану ничего просить, перестану молиться и не зайду больше в церковь! Мне ничего от Тебя не нужно, только пусти!.. Отдай!.. Он не вернётся. Может, его и не было? Это будет так странно — полюбить пустоту и так по ней убиваться. — Нет! — крикнула она вновь, хватаясь за голову. Упав на колени перед алтарем, Жозефина согнулась, ударилась лбом, все крича, только бы остановить этой злой, беспощадный шепот, отравляющий ей сознание. — Ты все врешь, никогда не был честен! Только требовал и ничего в ответ — никогда Твоей милости я не знала! Все истязал, ждал, когда я погибну, когда не выдержу! Так смотри же — я умираю! По Твоей прихоти мне так больно! Отдай! Отпусти меня!.. Сотрясаясь, стеная, женщина обхватила себя руками, дрожа на холодном полу. Из глаз брызнули слезы, когда в голове опять зазвенел ничей голос. Зря только стараешься. Нет в тебе искреннего сожаления, нет раскаяния... Лживы твои просьбы, об одном лишь они... — Перед Тобой я не виновата — не чувствую. Что плохого было в моей любви? Ах да! — воздела она руки к небу, видя перед глазами мелькающие пятна икон. — Она ведь была не к Тебе! Бессовестная Жозефина, посмела найти кого-то, кто был бы к ней добр и ласков, кто не казнил бы, пожелай она каплю принятия! Ненавижу! Терпеть не могу Тебя! И на колени перед Тобой больше не опущусь, не встану! Она поднялась, шатаясь. Голова закружилась. Во рту Жозефина почувствовала что-то соленое и горячее — прикоснувшись к носу, увидела красный след на дрожащих пальцах. Вновь улыбнулась безумно, облизнула кровавые губы. — Правильно, мучай меня — что же ещё Ты умеешь? Лишь истязать и способен... Никогда не любил, все слова о Тебе — только ложь. Оцепеневший священник смотрел, как Жозефина утирает лицо, лишь сильнее размазывая алое пятно. По щекам и подбородку разошлось оно, пугающее и яркое. Металлическая тишина пронзила церковь, когда женщина обернулась назад. На нее смотрели глаза — много глаз, и никто не мог оторвать взгляда. Застыв, в страхе глядели они, боясь даже вздохнуть. Жозефина опять рассмеялась. Запрокинув голову, хохотала она, захлебываясь, смотря в потолок и не видя. — Святая Агата, я больше не вправе ничего у тебя попросить, — улыбаясь, произнесла Жозефина, медленно двинувшись к тяжёлым дверям. Идя плавно и неспешно, она нараспев закончила, опять потянувшись ввысь. — Мне самой ничего и не надо! Береги только Тотспел — он ведь ни в чем здесь не согрешил! Только после того, как поток холодного ветра прошёлся по спинам присутствующих, очнулись, ожили прихожане. Оцепеневшие, кинулись к дверям за безумной, господин Штицхен вышел одним из первых. Он догнал женщину быстро — она вовсе не торопилась. Схватив ее за руку, потащил прочь от леса, от той дороги, по какой Жозефина ходила не раз, какую нашла бы вслепую. Под громкий, заливистый смех сумасшедшей вела толпа ее обратно в поместье. Каждый молчал, не в силах выдавить слова. Лилит вместе с Робом подхватили ее под руки — женщина слабо рвалась, но сбежать бы все равно не сумела. После сорванной службы Тотспел погрузился в молчание. Никто и не вспомнил святую Агату.

***

— Вам надо поесть — не станете же голодать теперь до смерти, — стояла на своем Лилит, нависая над Жозефиной. Уже третий день женщина проводила в постели, апатично смотря в пустоту. — Выпустишь меня, может, тогда и не буду, — сухо отозвалась она, отворачиваясь от служанки. Жозефина ничего не желала и гнала от себя всех, только никто не слушал. — Подумать не могла даже, что моей тюремщицей станешь. Лилит возмущённо всплеснула руками, но промолчала. С недавних пор она стала жить в покоях хозяйки и запирать ее на замок — по настояниям святого отца и господина Штицхена. Они в один голос твердили, что стоит лишь переждать, для спокойствия не давая несчастной и шанса сходить к гиблому месту, и помешательство ее как рукой снимет. Лилит не верила, чувствуя — не сможет поправиться госпожа, — но исполняла, как говорили. Мучаясь и глядя, как гаснет Жозефина, как становится тенью себя, девушка по-настоящему плакала, вспоминая заливистый смех и красное пятно на белой щеке. В жизни не видела Лилит ещё зрелища страшнее того. Сердце сжималось, не веря, и зная — это конец, он так близко... Уже не спасти целительницу, не вылечить... Оттого плохо было служанке смотреть на хозяйку и ее опекать. — Можем поговорить, — прошептала Лилит, садясь у изголовья кровати. Никогда она не была такой чуткой, такой понимающей. Никогда не хотелось ей всю себя отдавать, только бы другому стало лучше, свободнее. — Для чего? — хмыкнула Жозефина, даже не смахнув упавшую на глаз прядь. — Для тебя это тоже ведь развлечение — расскажите, госпожа Солсбери, о своем любовнике из пруда! Это так интересно: насколько больна ваша фантазия, что ещё она сможет выдумать? Может, сочините ещё что-нибудь занятное — всем городом посмеемся! Не трогай меня, я ничего не хочу... Жозефина лишь плакала, укрывшись с головой одеялом. До красных глаз ревела она, раздираемая жгучим желанием и лишённая всяких сил. Выйти на улицу, побежать — наконец чтоб увидеть, в объятиях его умереть! Как ей желается... Ее не пускают. Вечерами Лилит приходила спать сидя в приставленном к кровати кресле. Чтобы скорее хватать Жозефину — связать разве что не додумались. А что, можно было бы — сумасшедшая мало что понимает и чувствует, кому интересны ее мольбы? На коленях служанки всегда лежала связка ключей — девчонка так уставала, что даже ленилась убрать ее подальше в карман. Жозефине уже все равно. Она опять мучилась. Лиам вновь звал ее, душа во сне поцелуями и шепча, как он без нее погибает. Нестерпимая тяга горела, пекла, оттого проснулась Жозефина в горячем поту посреди ночи, когда в темноте над камином часы показывали половину третьего. Серебряный мрак. Жозефина дышала, сипло тяня носом воздух. Почудилось ей — шанс это последний. Больше не будет, не случится момента. В спину толкнуло, влекло подняться, бесшумно, как в мороке. Женщина скинула одеяло — оно упало на пол, целительница бесшумно прошлась по нему босиком, стянула с коленей согнувшейся, спящей Лилит железное кольцо, бряцаюшее, громкое. Зачем-то схватила со спинки кресла ее шарф — шотландской расцветки, красный, плечи им обернула. Поймала ключи, в кулаке их сжала, оставив один, неспешно к двери подойдя. Она вышла на улицу почти неодетая: в ночной летящей сорочке, домашних туфлях и в шарфике красном, совсем не спасающем. Смотря в небо, пустое, чёрное, изпещренное крошками инея, женщина благоговейно дрожала, выпуская изо рта туманное облако. Идя по дороге, отходя от дома, она не сразу почувствовала, что мёрзнет, лишь после обхватила себя за плечи, стала не ощущать пальцев. Но шла, продолжая надеяться. Пустой Тотспел, ни одного человека — Жозефина смотрела на него, будто в последний раз, в темноте различая очертания знакомых построек. Ноги вязли в снегу, оголённые щиколотки кололо от холода. Она не обращала внимания. Жозефина не замечала, как снег заметает ее, как струится он по спине, как бьёт в ноги и заплетается в волосы. Обвивается вокруг шеи и давит, ласково, нежно целуя. Понимающий, милый, ждёт ее на берегу холодном тот, кто единственный не отвернулся, не предал... Мечтательно, летя, прошла Жозефина скволь лес, уже не чувствуя ни ног, ни пальцев. Покраснели ладони, лицо онемело. И горло давило, моля укрыться от ветра. Льдистыми стрелами жег он, но женщине было неважно. Берег встретил ее тишиной. Молчаливый и грустный, все такой же отстранённый, и не вспоминал он целительницу, вовсе ее не ждал. — Лиам! Лиам, где ты?.. — всматривалась Жозефина в темноту леса, в какую блестящим темным ковром бежала заметенная снегом ледовая тропка. Чернела она из-под пушистого обмана, звала, шелестели замёрзшие сучья, костлявые веточки. Манили к себе, призывали. — Я... Я уже все отдала... Ничего мне не надо больше, прошу лишь, пожалуйста.... Только ты меня не бросай... Она плакала, в пелене слез видя прозрачный мираж. Далеко, за поднявшимся искристым туманом, уходил он вдоль ледяной речки, прибитой когда-то свалившимся деревом. Тянула руки Жозефина, все шла, завороженная, лишь пару прядей волос его себе выдумашая. На негнущихся ногах идущая, ступала она и сама не заметила, как пошла по скользкому, гладкому. Он лишь молчал, все растворяясь, но Жозефине не нужно было ещё — вновь улыбаясь, беспечно и радостно, пробиралась она сквозь чашу, где-то на тонких косточках одного из брошенных кустиков оставив свой красный шарф. Он соскользнул, зацепился — женщина не заметила, объятая серебряной дымкой, летящая где-то в мечте, где вот-вот они будут вместе. Навсегда Жозефина тогда останется, никуда не уйдет, все оставит — только доберется, только коснется руки его, все изменится. Не будет горя больше, не будет страданий — счастлива станет целительница, наконец-то любовь вернувшая. Бросится на шею его, не отпустит, никому не отдаст. С Богом станет бороться, проклясть готова будет, самой проклятой быть согласится — один миг только, чудо, которое перед смертью лишь видеть дано. Она и не слышала, как лёд захрустел под ногами, разошелся у берега. Осколки его, тонкие, ломкие, стали крошиться и лопаться, лучами пронизалось гладкое зеркало. Под ногами, уже почти не идущими, пошла трещинами поверхность, отвалились кусочки, отпали. Не успела понять Жозефина, когда так выдернуло ее из мечты — она почти дошла, чуть-чуть, и поймала бы! Но тут под ступней не оказалось опоры, провалилась нога по колено, потом по бедро... Дернулась целительница, словно душа из нее вырывалась, билось так тело ее, в страшной судороге, кости ломая и связки рвя. Упав на спину, женщина оказалась в воде по плечи, не могла не шевелиться она, не говорить. Дрожала она и думала только о том, как же несправедливо — она не успела! Выгибало так локти, что суставы трещали, горело внутри от боли. Жозефина не могла даже кричать, так было невыносимо, нестерпимо ей ощущать эту пытку. Шею сковало морозом, волосы потяжелели, вниз потянули. Лицо омыло ледяным дымом, и вдруг стало так... горячо. Хорошо... По рукам полилось тепло, жарко стало целительнице, уютно. Точно обнял ее кто-то любящий, тело ее больное на руки взял и к груди прижал, приласкивая и целуя. Небо чёрное, безразличное, не смотрело на Жозефину, отворачивалось. Захотелось целительнице остаться вот так — в тишине, здесь, закрыть ненадолго глаза. Так приятно и так спокойно. Сонливость напала на нее, мысли спутала. «Спасибо тебе... спасибо», — подумала напоследок женщина и, вздохнув тяжело, уснула, объятая сломанным льдом. Кусочки, сломаашиеся под робкой поступью, укрыли тело несчастной, затянули, пока не опустилась фигура в белой, почти что прозрачной сорочке на дно, точно в саване, забранное волей Творца. И только алеющий одиноко шарфик расскажет идущему в ранний час на охоту господину Штицхену о том, какое же ночью случилось горе, какое несчастье забрало у Тотспела его благодетельницу.

***

— ...и упокой, Господи, душу успошей рабы твоей... — шептал старичок в поношенной рясе над гробом в окружении горожан. Многие плакали, кто-то смотрел себе под ноги, не смея поднять глаз. —... и даруй ей Царствие небесное. Аминь. Госпожа Жозефина Солсбери скончалась в своей постели спустя три дня после дня святой Агаты — об этом на следующий день знал весь Тотспел. Лилит была безутешна — не могла находиться дома, все напоминало ей о хозяйке, переселилась ненадолго к Мэри. Господин Штицхен был тут же — стоял подле Лилит в стороне, смотрел, как ящик опускается, как бросают ему вслед комья земли. А ведь ещё пару часов назад он только вытащил обмякшее, успевшее околеть тело со дна. Побледневшее, тяжёлое, уставшее — Роб бежал, его била дрожь. Он почти выломал дверь, но дозвался служанки. Занёс Жозефину в дом — мужчина не подавал вида, но после пообещал себе сильно напиться. «Твоя хозяйка мертва, Лилит». Дикий крик, Роб заглушил его, зажав девчонке рот ладонью. Почти синяя, с тонкими, бледными губами, на которых опять играла странная, блажная улыбка, хозяйка лежала на полу гостиной, в спешке принесенная господином оружейником. В ранний час его никто не заметил. «Найди ей сухую одежду, принеси полотенца». Лилит дрожала, руки ее тряслись, пока она раздевала покойницу. Одежда тяжёлая, заледеневшая, не хотела сниматься, еле стянула с женщины она сорочку с бельем, вытерла насухо ее тело, не понимая, зачем. В глазах стоял ужас, Лилит отрывками запомнила, как отжимала хозяйке волосы и даже как зачем-то пудрила ей лицо. Только сейчас, стоя рядом с оружейником и утирая слезы платком, Лилит понимала, к чему она ночью касалась покойницы, зачем в постель ее укладывала и только после на помощь звала — о памяти ее волновался господин оружейник, о том, как запомнят целительницу — запоминают ведь почему-то всегда самое гадкое Сумасшедшая страдалица, под конец жизни утопилась в реке... И эта вся благодарность ей будет за то, что она делала, как себя не жалела, на благо другим отдавала? Лилит скорбела, боясь напиваться, чтобы не выболтать, что за секрет госпожи похоронить вместе с ней же пришлось. Пусть лучше помнят хорошее, думают, скончалась женщина от болезни, от холода и простуды, от чего-нибудь... обычного... А не от сердца разбитого и надежд так и не сбывшихся. Чтобы можно было говорить о ней честно, думать, как многих она спасла, скольких выручила. Огромная благодарность проснулась в груди Лилит, тоска и горечь от потери хозяйки. Несчастная Жозефина, никем в самом деле и не любимая. Погибла от призрака, своей же фантазии. Теперь ей придется одной. Куда пойти и что делать? Стать служанкой у Мэри? Жить, будто и не было ничего, не случалось? Как Тотспел будет без своей главной спасительницы? Чем закончится он? Не знали ни господин Штицхен, по привычке курящий, но тушащий сигарету у кладбища, ни Лилит, все носящая даже в трауре салатовое платье и повязывающая волосы атласной зелёной лентой.