расскажи мне о любви

Лучше не станет никогда. Казалось, Илья просто падал в бездонную яму, закапываясь в ней всё глубже и глубже, и как будто от таблеток уже нет никакой пользы, и врачи говорят всё то же, что он слышал уже десятки раз, и наверное с ним что-то капитально, до мозга костей не так, раз он настолько безнадёжный. На такие случаи врачи обычно говорят «нет шансов» и беспомощно разводят руками. «Мы сделали всё, что было в наших силах, но он просто не хочет жить». Он прополаскивает рот водой и сползает, стекает по пластику стиралки вниз, безжизненной кучей осаживаясь на пол. По мокрым рукам расползаются розоватые пятна крови, а свежие раны неприятно щиплет от воды. Опять на те же грабли? Может, ему что-то не то выписывают, может, таблетки делают только хуже, может нужно менять врача, потому что ему кажется, что ничего в его состоянии не меняется — точно не в лучшую сторону. С ним наверное действительно всё не так, раз он собрал в себе все проблемы, которые только мог. Проблемы с самоповреждением? Сколько влезет. Панические атаки? Пожалуйста, сдачи не надо. Тревожность? Хоть отбавляй. Нежелание жить? Последовательно вытекает из трёх предыдущих пунктов. Бесплатная комплексная подписка, которую отменить бы, но только он без понятия как. Он раз за разом оказывается в этом порочном круге, где ничего не может. Не может нормально поесть, не может себя чем-то порадовать без чувства вины, не может надеть открытую одежду, не может радоваться, как все нормальные люди, не может любить как надо, дружить как надо, всё скатывается в категоричную крайность или в невозможность: русская рулетка, одно из двух, где всегда пуля навылет и мозги в кашу. Он не может — он очень хочет, но что-то не даёт ему выйти из этого ада. Он правда хочет. И ему хочется рвать на себе волосы, сдирать кожу ногтями с ладоней, когда он видит счастливых людей вокруг себя: почему не он? Почему это всё происходит с ним, почему он заперт в этом, почему его больной мозг заставляет его переживать постоянное самобичевание каждую минуту, когда он в тишине? Где он так провинился перед Богом или перед Вселенной, или перед кем там блять ещё он мог провиниться, кто послал ему такое, какое даже врагу, если честно, не пожелаешь? Он тает, истончается на глазах, как кусок масла на горячей сковороде — но самое страшное в том, что он ничего с этим не делает. Почему он не может быть сильным? Ну или хотя бы нормальным? Вибрация от телефона прокатывается по полому телу стиральной машины и гудком пробегает по позвоночнику. Надо вставать. С трудом цепляясь за ванну, Илья собирает себя в хлипкую, но кучу, и поднимается на ноги, и ему приходится замереть на пару секунд, потому что в глазах моментально темнеет, а к пищеводу подкатывает мерзкий ком. Его снова до дрожи знакомо мутит, но блевать уже попросту нечем. Горло противно царапает. Ещё один гудок. Илья с трудом открывает глаза: ноги не держат, а голова как будто наливается титановой тяжестью. Хочется просто лечь и замереть так на несколько часов — а может, и навсегда. Он открывает чат дрожащими пальцами. От: саша; 5 дек, 23:56 Ты как? От: саша; 6 дек, 01:24 Всё ок? От: саша; 6 дек, 01:45 Илья? Я волнуюсь Я могу приехать если хочешь Он отвечает ему автоматически, не особо пропуская через не слишком ясное сейчас сознание то, что пишет.

Кому: саша, 6 дек, 01:46

нене

всё хорошл

Ему приходится несколько раз перепечатать эти позорные тринадцать букв: вода с пальцев капает на экран, и попасть по клавишам сейчас оказывается трудней, чем он рассчитывал. Илья выключает телефон, поднимает глаза, сталкиваясь со своим же измотанным взглядом в зеркале, и непроизвольно отшатывается. Ему кажется, что перед ним даже не человек. Синяки под глазами от бессонных ночей, изуродованные руки, совсем пустой, даже как будто уже не живой взгляд — это что-то жалкое, дрожащее и забитое, уродливое и слабое смотрит на него из отражения. В кого он превратился? Ему тошно от себя, и он резким движением отворачивается и выходит из ванны, забирая телефон с машинки. Он не особо понимал, что вообще с ним происходит. Он гробит, изводит себя, его жизнь уже даже не делится на дни и ночи — это просто беспорядочное месиво из повторяющихся с определённой периодичностью событий, действий и мыслей. Он не понимает, почему выписанные таблетки не помогают, почему ему опять так плохо, почему он начал курить, хотя обещал, что никогда не будет, почему он опять не спит, почему не может прекратить резаться, почему не может нормально есть, почему это всё с ним опять происходит, почему он не может выбраться, почему-почему-почему-почемупочемупочемупочемупочему… …почему у него даже не хватает сил закончить с этим всем? Вопросы ломят и без того тяжёлую голову, и Илье приходится отмахиваться от них, как от надоедливой мошкары: хватит, стоп, пожалуйста, оставьте, отстаньте, отвяньте… Ещё сообщение. Игнорировать Сашу Илья не мог. Не просто так. От: саша; 6 дек, 01:50 Сейчас точно всё хорошо? Ему сложно врать Саше: он знал, как он относится к этому. Но ему действительно лучше не нагружать его лишний раз, при этом не давая ни намёка на то, что ему плохо. Он знает, что такое видеть, как человек мучается, но говорит в глаза, что у него всё в порядке. Знает, что это рождает ещё большее беспокойство и кладёт груз ответственности — когда видел, но сделал недостаточно.

Кому: саша, 6 дек, 01:52

да правда

не переживай

От: саша; 6 дек, 01:53 Я всё еще могу приехать Илья искренне не понимал, почему Саша так, откровенно говоря, разъёбывается ради него. Он сам когда-то был на сашином месте, он знает, как тяжело быть рядом с таким человеком, как тяжело вытягивать на своём горбу то, что не вытягивается, как тяжело говорить с человеком, у которого в голову вбиты какие-то свои установки, которые невозможно переспорить, как тяжело постоянно ощущать дамокловым мечом тяготеющую над головой ответственность и тревогу за другого. Он знает, что доставляет много проблем. Он знает, как сильно от такого устаёшь. Он знает, что когда-нибудь и Саша опустит руки и уйдет, и это «когда» — вопрос времени. Он очень хорошо знает, как это работает с обеих сторон, и что на самом деле это тяжело для всех. Не факт, что Илья переживёт этот уход, потому что Саша в его жизни сейчас сравним с единственным лучом света: с тем лучом, которого так сильно ждёшь в бессонную ночь, набитую кошмарами под завязку, которого ждёшь, когда заперт в тёмной тесной комнате и от страха парализует всё тело, которого ждёшь даже несмотря на то, что у тебя уже давным-давно безвылазная полярная ночь, где колючий снег сдирает щёки в кровь, а ветер выдавливает слёзы из глаз и шепчет «не дойдёшь, не дойдёшь, умрёшь, замёрзнешь, заблудишься». Потому что он — единственное, что вообще держит его хоть на каком-то, пускай даже слабом, плаву. Потому что он вытаскивает его из дома хотя бы раз в несколько дней, куда-то водит, говорит с ним, и жизнь в такие дни становится на пару процентов более терпимой. Потому что желание увидеться даёт ему минимальный толчок, чтобы встать с кровати. Потому что ради Саши он сделает действительно многое — в любом состоянии. У него уже совсем не остаётся сил, и теперь он бесцельно плетётся в комнату и падает на кровать. В последние дни в принципе всё, что он делал было совершенно и беспросветно бесцельным. Он даже не устал — он измотан, и измотан настолько, что проваливается в какое-то сумбурное забытье прямо поперёк кровати, без одеяла и подушки. Сон ощущался противно-странным: примерно также, как ощущается пробуждение после пятичасового дневного сна. Снилось что-то смятое и непонятное: метели и полярники, замерзающие насмерть на холодном Крайнем Севере, темнота, противное ощущение одиночества и пробирающего до костей холода, опять темнота… Он продирается через метель: к кое-кому конкретному. Колючие ветки цепляются за ноги и руки, будто хватая и не давая пройти, снег врезается в лицо маленькими иглами, а ноги вязнут в рассыпчатом снегу хуже, чем в зыбучих песках — его заметает с головой. Он зовёт его по имени, но видит только тёмный силуэт, молчаливо маячащий впереди, на светлом горизонте, куда ему никогда, никогда не добраться. Страшно и холодно: нечем дышать и лёд уже раздирает горло. Он кашляет, и тёмная кровь срывается вниз с губ и ярко расплывается по до неправильного белому и сверкающему снегу; он хватается за чёрные ветки, но те врезаются в ладони колючим льдом и спутывают его — всё здесь оборачивается против него. Он остаётся холодным телом в непроглядной чёрной роще. Темно. Илья просыпается от холода. Ему приходится подзависнуть на какое-то время, чтобы понять, где он вообще находится и который час. С незакрытого окна в горшок с давно мёртвым фикусом — сейчас это была просто сухая палка, жалко торчащая из земли — намело небольшую кучку снега, а в комнате стоял натуральный мороз. Неуютный лютый ветер снаружи бился о стены дома и жестоко швырял безвольные хлопья снега из стороны в сторону, закидывая некоторые из них в комнату. Жалостливо выла чья-то автомобильная сигнализация. Сегодня была особенно сильная метель. Илья с трудом поднимается, но замирает, усевшись на краю: слабость не даёт ему встать: его сомнительный режим питания и сна даёт о себе знать. В комке пледа где-то в ногах зажигается экран телефона — единственный источник света, — и Илья видит время. Он проспал всего двадцать минут. От: саша; 6 дек, 02:17 [входящий вызов] — Да? Голос какой-то не свой, и ему приходится прокашляться в сторону, прикрывая динамик ладонью. — Привет, — мягкий низкий голос на другом конце провода, на другом конце города. Мягким одеялом его накрывает странный прилив тепла в груди, — Как ты? — Поспал. Илья поднимается, прижимая трубку плечом к уху, и откапывает на заваленном мусором, вещами и книгами письменном столе пачку сигарет. С удивлением он обнаруживает на столе один-единственный носок, который искал всю предыдущую неделю — если, конечно, то, что он три раза пробежался глазами по горе одежды, можно назвать словом «искал». С края кровати он берёт свитер и, накинув его, открывает окно нараспашку. Достав сигарету и прикусив кнопку, он чиркает зажигалкой, лежавшей в той же пачке. Приходится попытаться пару раз — та работает на последнем издыхании. — Ел? — Саша еле слышно вздыхает, и Илье снова становится стыдно. Столько проблем. — Ну так, — уклончиво тянет он. — Ясно. На голодный опять куришь? Он пристыженно молчит. — Илюш, пойми, что я слышу, что нихуя у тебя там не хорошо. Даже когда ты молчишь. Я это чувствую в твоей тишине. Лучше говори как есть. Он снова молчит, затягиваясь. Глаза щиплет: то ли от дыма, то ли от подступающих слёз. Ему совсем нечего ответить, и ему не остаётся ничего, кроме того, как сорванно-тихо выдавить из себя в динамик жалкую просьбу, к которой он так не хотел прибегать. — Тебе не сильно сложно будет… Саша понимает всё с полуслова. — Полчаса. Илья докуривает и тушит сигарету о землю в горшке с мёртвым фикусом.

***

С приездом Саши в холодную квартиру приходит и частичка жизни. Дом как будто оживает: шумит чайник, горит свет, звучат разговоры и даже мирно бубнит музыка на фоне. Илья не узнает свою кухню. Саша всегда приносил в его жизнь оживление — во всех смыслах. — Тебе хуже сейчас? — притащив пакет продуктов, теперь он возился с ними около плиты. Илью, сидевшего за столом и мусолившего в руках кружку чая уже минут десять, начинало тошнить от запаха еды, но скорее уже от голода, нежели от чего-то ещё. — Это какими-то волнами происходит. Иногда ничего, а иногда полный пиздец. — А сейчас? — Час назад был полный пиздец. Сейчас ты приехал. Там вообще на улице такая метель жуткая, извини, что… — Не смей, — отрезает Саша, — Мы договорились. Илья отводит взгляд. Они давно договорились, что делают друг для друга всё возможное, и никто не чувствует вины или неловкости ни за какие просьбы или действия. Это дружба в самом чистом её виде: бескорыстная, когда всё для другого, и никогда и ничего — взаймы. Они дружили слишком близко и слишком долго, чтобы извиняться за что бы то ни было. Илья знал его ещё со школы — со дня, когда к ним в седьмом классе перевёлся переехавший из другого города мальчишка с торчащими во все стороны волосами. Илья подсел к нему, потому что опоздал на урок и его место было занято, и спросил, откуда он такой лохматый тут взялся. Саша тогда ответил ему: — От твоей мамаши. Они замолчали на несколько секунд, глядя друг на друга, а потом это так сильно насмешило их обоих, что с урока русского они были с позором выставлены за дверь. Так началась их дружба. У Ильи не было никого ближе. Вообще всю школу он чувствовал себя каким-то неправильным. За то, что в основном был один. За то, что ему нечего было обсуждать с ребятами, потому что в какой-то момент те начали обсуждать только девчонок. За то, что ему никогда не хотелось целоваться с девчонками, хотя к восьмому классу уже все могли похвастаться таким достижением. Один раз он попробовал и ему совершенно не понравилось: от неё пахло приторными духами, на губах оставался липкий блеск, длинные волосы лезли в глаза. Да и вообще он согласился из приличия. Потому что так принято. Всё поменялось, когда Саша в первый раз пришёл к нему в гости — родители тогда уехали на дачу. Когда они долго по очереди играли в какую-то компьютерную РПГ, и Илья слишком долго смотрел совсем не на экран. Когда заметил, что от Саши очень приятно пахнет малиновым шампунем. Когда стал чаще смотреть на его губы и думать о таком, что приходилось чуть ли не бить себя по щекам, к которым так часто невовремя приливала кровь. А в одиннадцатом классе началась эта жуткая болезнь, с которой он оказался не в силах справиться. Которая тянулась за ним тяжеленными цепями. Она мешала учиться, мешала нормально жить, мешала нормально есть, пить, спать — как опухоль, всё время растущая и жрущая его изнутри. После школы он никуда не поступил, и взял год отдыха — не сдал нормально экзамены, не мог заставить себя начать делать хоть что-то в достаточных количествах. Саша учился на экономическом, и всё равно находил на него, Илью, силы и время. Илья знал, что это временно, потому что он — всегда был и остаётся, он знает — как камень, привязанный к ноге. — Спасибо тебе, — он, наконец, допивает чай и встаёт, чтобы поставить пустую кружку в раковину. — Ты ел вообще сегодня? Хоть что-нибудь. — Нет. У меня «сегодня» началось в полтретьего дня. Сань, вот… В нём как будто лопается какая-то струна, и голос вздрагивает плачущим-расстроенным инструментом, рябью по воде. Он снова вот-вот жалко и уродливо расплачется. Саша оборачивается на него с дрожащим беспокойством в глазах. Илья, отойдя от раковины, замирает посреди кухни, и они сталкиваются взглядами. — Почему опять всё так? — он опускает голову и зажмуривает глаза, давя в себе слёзы, — Почему я не могу нормально жить? И я никогда не смогу, это всё просто не заканчивается. Это порочный круг, это постоянный кошмар, я уже даже не помню, когда это всё началось… На спину мягко опускаются тёплые руки и прижимают к себе. Илья отчаянно хватается за Сашу, как за спасательный круг, брошенный утопающему в ледяной воде, когда ноги уже сводит судорогой, а лёгкие обжигает водой, и жмётся к нему, вырывая из лап депрессии свои заслуженные секунды тепла. Он утыкается носом в тёплую шею, и от Саши всегда так приятно пахнет: это сплошное спокойствие, это комфорт и принятие, это понимание и любовь. Это дом. Холодными пальцами он вцепляется в спину, как в последний шанс выжить. Он хочет, хочет сказать, попросить, но не хочет усугублять своё положение, не хочет делать себе ещё больней, не хочет обязывать к чему-то Сашу. Он проглатывает эти слова. Требовать, тянуть обещания — то, чего он никогда не позволит себе сделать, иначе всем будет больней: потом, когда… Нет. Но он всё равно знает, что в один день это произойдет. В один день он это всё потеряет, проснётся со знанием того, что теперь точно остался один, и обратный отсчёт уже давно запущен, но он не видит цифр на этих беспощадно тикающих часах: сколько, сколько ему осталось, сколько минут объятий ему надо вырвать у судьбы, пока… …Саша не ушёл. «Пожалуйста, не уходи». Илья сильней вжимается в чужой изгиб шеи, будто бы стараясь урвать тепло на какое-то неопределённое количество времени вперёд — но ему никогда не будет достаточно. Он боится, что замёрзнет навсегда, если — когда? — Саша уйдёт. Он прекрасно понимал, что в его состоянии просто нельзя, запрещено так сильно цепляться за людей, но ведь совсем другой случай, когда этот человек — единственное, за что ты вообще цепляешься? Он привязывал остатки своего сердца крепкими морскими узлами к Саше, слепо надеясь на то, что он будет рядом если не всегда, то хотя бы ещё какое-то время. Саша не отстраняется. Он даёт ему столько, сколько нужно. По кухне расползается запах жареных сырников. Илья пытается впечатать в память этот момент, пока мысли ломят голову: вдруг это последний раз, вдруг они больше никогда так не обнимутся, вдруг уже завтра Саша не возьмёт трубку, или перестанет отвечать, или наоборот, напишет длинное-длинное сообщение о том, как на самом деле Илья надоел ему со своим вечным нытьём, а вдруг-а вдруг-авдруг… — У тебя чего сердце так колотится? — вполголоса говорит Саша где-то рядом с ухом и мягко проводит руками по спине. Тёплая улыбка лучами солнца проскальзывает в голосе, и что-то родное и близкое укрывает его тихим спокойствием. Илья расслабляет объятия и делает шаг назад. — Спасибо тебе вообще за всё… «Если бы ты только знал, как много значишь». «Если бы ты только знал, что значишь для меня всё».

***

К утру они засыпают в максимально скрюченных позах на маленьком диване под монотонный фон, издаваемый колонкой. Казалось бы, на таком диване при всём желании не смогут с комфортом уместиться двое, но сейчас им было удобнее, чем когда-либо. Метель утихает, и теперь крупные хлопья снега тихо и плавно опускаются вниз, следуя каким-то витиеватым траекториям. Перед тем, как уснуть, Илья наконец-то чувствует спокойствие — впервые за бесконечно долгое время внутри его головы не бушует ураган, а рёбра не сдавливает свинцовой тяжестью. Сашины пальцы мягко перебирают его волосы, и он наконец-то чувствует себя дома. Он не в полупустой холодной квартире, больше похожей на свалку, чем на дом — на то, что должно им зваться, — он не один, не заперт в этой бетонной коробке наедине с собой. По крайней мере не сегодня. От свежих бинтов на руках ещё пахнет медицинским кабинетом, сияющей стерильностью и сашиными руками. Редкий момент, когда ничего и нигде не болит. Перед тем, как окончательно отключиться, где-то на периферии сознания сквозь сонный туман Илья слышит успокаивающий шёпот, сливающийся с бубнежом радио. — Всё будет хорошо, Илюш. Ты гораздо сильней, чем ты думаешь. У Ильи нет причин не верить ему.