Ненависть со вкусом корицы

Возле дверей моей комнаты уже ждала мать. — Драко! — нетерпеливо позвала она. — Мисс Грейнджер уже прибыла и ожидает тебя в библиотеке! Где ты шатался? — Простите, матушка, — сквозь зубы процедил я. — Как раз собирался. Нарцисса Малфой одарила меня своей холодной улыбкой и повела в сторону библиотеки. Свет вползал в Малфой-мэнор узкими полосами, разрезая пыль, как клинки. Бледный известняк фасада отдавал холодом, а кованые решётки на окнах бросали на пол рисунок — клетка, нарисованная солнцем. Коридоры тянулись перспективами зеркал и позолоты. Вдоль стен — портреты предков, гобелены со змеями, резные карнизы, мрамор, камень, стекло. Ничего лишнего. Ничего живого. Я шёл рядом с матерью, и звук наших шагов тонул в коврах. — Драко, — негромко произнесла Нарцисса, едва касаясь моего локтя. — Помни, что сегодня важно. Для нас всех. «Для нас всех». Для отцовской репутации, для газетных заголовков, для министерских шепотков — не для меня. Но я кивнул, потому что так проще. Двери распахнулись, и холод библиотеки ударил по лицу запахом потёртой кожи и старого дуба. Здесь было слишком светло и слишком холодно одновременно: высокие окна, стеллажи до потолка, на каминной полке — часы с тонким, как игла, тиканием. Если бы у молчания был дом, он жил бы тут. Она стояла у окна. Гермиона Грейнджер. В Мэноре. Солнечный луч зацепился в её каштановых кудрях — непослушных, как всегда, — и волосы вспыхнули тёплым золотом. На ней было платье графитового цвета, лаконичное и безупречно сидящее: мягкая линия плеч, узкая талия, тонкий пояс, высокий ворот с крошечными перламутровыми пуговицами. Ткань держала форму, но двигалась за ней, подчёркивая её фигуру без вызова — элегантно, со вкусом. Слишком со вкусом. Над тонкими запястьями — аккуратные манжеты, на ногах — простые кожаные ботинки. И поверх — лёгкая накидка. Всё — будто нарочно, чтобы я заметил. А я заметил. И именно это бесило! Проклятье! Почему она выглядит… как женщина, а не как раздражающий придаток Поттера? Потому что ты не на поле битвы, а дома, идиот! Я сжал челюсть сильнее, стараясь заглушить ненужные мысли. Это не отменяет того, что она Грейнджер. — Малфой, — сказала она сухо, но голос прозвучал твёрдо. В чужом доме она держалась прямо; Мэнор её не пригнул. — Грейнджер, — отозвался я, нарочито растягивая её фамилию. Я позволил себе ленивый взгляд, скользящий ниже, чем следовало. — Даже удивлён, что ты сумела подобрать одежду не из секонд-хенда. — Зато не пришлось тратить состояние ради показного величия, — парировала она, и её карие глаза блеснули в утреннем свете. Внутри что-то щёлкнуло. Я почувствовал, как липкая злость поднимается от солнечного сплетения к горлу. Её спокойствие раздражало больше, чем крик. Люциус, опершись на трость, повернулся ко мне без улыбки. — Драко, — начал он как человек, который объявляет распоряжение, — мы с мисс Грейнджер обсудили разумный, выгодный всем вариант. Она временно поселится в южном крыле. Это благоразумно с учётом… — пауза, в которой прозвучало имя, которого мы не любим произносить, — послевоенного положения. — Послевоенного положения? — я усмехнулся. — Ты называешь это «положением»? Люциус поднял взгляд. Тёплого в нём не было никогда. — Я называю это стратегией. Ты путаешь эмоцию с волей. Мы на виду у Министерства, у прессы, у общества. Гости в доме — сигнал. Правильный сигнал. — Гости? — я шагнул ближе. — Или трофеи? Или шахматные фигуры для твоей очередной партии с Министерством? Я — не пешка, отец. И она — не твой ход. — Ты — Малфой, — его голос стал мягче, опаснее. — И обязан понимать, что семья — это прежде всего дом, репутация, влияние. Поттер — герой не потому, что кричал громче всех, а потому, что делал то, что требовалось. Ты можешь ненавидеть его сколько угодно, но ты завидуешь его свободе — хотя свободой это не назовёшь. Он обязанности принял. Имя Поттера ударило, как всегда. В висках стукнуло. Поттер «принял обязанности». А я принял клеймо, страх и дом, в котором даже тишина командует. — Ваша логика трещит по швам, — вмешалась Гермиона, и мы оба повернулись. — Я не ваш символ, мистер Малфой. Я здесь, чтобы что-то исправить после войны, а не для того, чтобы украшать чьи-то статьи в «Ежедневном пророке». — Никто не просил вас украшать, мисс Грейнджер, — Люциус кивнул ей холодно, — вас попросили сотрудничать. Это взаимно полезно. — Полезно кому? — я вскинул бровь. Нарцисса, всё это время молча стоявшая у камина, положила ладонь на каменную полку, как дирижёр на край сцены. — Довольно, — сказала она спокойно. Спокойствие матери всегда тише крика, но действенней. — Драко, твои выпады сейчас — демонстрация слабости, а не силы. Люциус, твоя «стратегия», озвученная таким тоном, звучит как приказ, а не как договор. Вы забылись. Мы с отцом замолчали почти одновременно. Тиканье часов стало громче. Нарцисса перевела взгляд на Гермиону — тот мягкий, безжалостно учтивый взгляд, от которого у любого гостя исчезают колкости на языке. — Мисс Грейнджер, — сказала она ровно, — здесь холоднее, чем кажется. Утро сырое. Позвольте моему сыну показать вам сад и привести в чувство после… разговора. Влажный воздух помогает, а фонтан там красив. И — главное — тише. Я почувствовал, как во мне поднимается протест. Встретил взгляд матери —протест умер. — Прошу, — сказал я, отворяя двери. — Сюда, Грейнджер. Она задержалась на миг — оценивающе оглядела библиотеку, где тяжелели книги о чистоте крови, где пол облизывала тень. На её лице мелькнуло неприятие — не к нам, к дому: к его холодному нутру. Но она кивнула и пошла следом. *** Коридоры Мэнора хороши, когда идёшь по ним один: колонны, нишевые статуи, узорчатые панели, зеркала с узкими рамами. Когда идёшь с Грейнджер — они словно сужаются, потому что каждый портрет на стене начинает смотреть не на меня, а на неё. — У вас здесь… — она не закончила. Подбирала слово, которое не будет для нас оскорблением. — Сурово. — Воспитательно, — отозвался я. — Дом умеет выпрямлять спины. — Дом умеет запугивать, — сказала она тихо, но твёрдо. — В Хогвартсе свет по утрам тёплый. — В Хогвартсе по утрам Поттер, — не удержался я. — Вечный фон твоей жизни. — А у тебя — фамилия, — парировала она. — Вечный фон твоей. Мы вышли во внутренний двор. Сад лежал перед нами правильными линиями: самшитовые бордюры, гравийные аллеи, партеры роз, каменные вазы на постаментах, белая чаша фонтана с мраморными змеями, из пастей которых струилась ледяная вода. Влажная трава блестела, над розами висел тонкий туман, и с каждого лепестка свисали капли. Запах — густой, сладкий, немного приторный. — Красиво, — признала она. — Холодно, но красиво. — В этом и суть, — пожал плечами я. — Я заметила, — она посмотрела на мраморных змеев. — Символика тонкая. — Змеи — наш герб. — отрезал я. — Очевидно, ты не рад меня видеть. Я ухмыльнулся, останавливаясь напротив. — А ты ожидала, что я встречу тебя с букетом роз? — Нет, — она чуть наклонила голову. — Я ожидала, что ты хотя бы попытаешься вести себя взрослее. Взрослее. Ха! — Ты много говоришь, — прошипел я. — В отличие от тебя, я не прячусь за маской самодовольства. Она задержала на мне взгляд — прямой, изучающий. — Гарри считает, что… — она запнулась. Гарри считает. — Поттер считает — ты делаешь, — я скривился. — Вот и весь твой выбор. — Нет, — её голос потяжелел. — Мой выбор — слушать совесть. Гарри не мой поводырь. Так же, как твой отец не твой мозг. Я замер. Фраза была меткой. Мэнор за моей спиной будто напрягся кирпичиками. Я шагнул ближе. Она не отступила. Я видел каждую деталь в ней — не потому, что хотел. Потому что не мог не видеть. Как ровно посажены перламутровые пуговицы на вороте. Как колышется под графитовой тканью дыхание. Как на виске выбилась прядь — тёплая, живая, неправильная, раздражающая в своей правильной неаккуратности. И то утреннее — не косметика, не трюки, а уверенность. Элегантность без позы. Она красива. Мысль вспыхнула и жгла, как клеймо. И именно это — худшее. Потому что красота — слабость. Моя, не её. — Послушай, Грейнджер, — начал я, и голос сорвался на тихий смешок, — ты пришла в дом змей и читаешь нам лекции об этике. Ты правда думаешь, что твой гарри-метод «диалога» что-то здесь меняет? — Я не «читаю лекции», — ответила она. — Я напоминаю, что у вас был выбор. У всех был. Ваш отец сделал свой. Вы тоже можете. — Мы сделали, — я снова шагнул. Её духи — не сладкие, сухие, как лист гербария, и почему-то это только злило. — Мы выбрали выжить, когда его Лорд требовал преданности. Мы выбрали остаться целыми и не сгореть, пока ваши львы играли в героизм. Мы — не твоя кафедра моральной философии, Грейнджер. — Нет, — она подняла подбородок. Её голос звучал спокойно, но каждое слово било по нервам. — Я не в восторге ни от этой идеи, ни от тебя в целом. — продолжала она. — Ничего «властного и сексуального», как о тебе шепчутся многие глупые девицы, я не увидела. Передо мной сегодня предстал всего лишь взбесившийся мальчишка, которому родители в очередной раз диктуют правила. Если тебе так дорога твоя «свобода», то у тебя есть выбор — отстоять своё мнение, даже если за это придётся заплатить фамильным титулом или отцовским расположением. Но вот я, в отличие от тебя, понимаю, что моя семья действительно нуждается в помощи, и, если ради них мне придётся играть по этим правилам — я буду. — Она скрестила руки на груди. — Только такому эгоисту, как ты, никогда не понять, что значит забота о других. Вы — люди, которые всё ещё прячутся за словом «мы», чтобы не говорить «я». Скажи «я», Малфой. Это страшнее. Я услышал собственное дыхание — короткое, сухое. Фонтан плескал за спиной, как ледяной метроном. — Хорошо, — сказал я тихо. — Я. Я не хочу тебя в своём доме. Я не хочу видеть, как ты ходишь по нашим залам в одежде, которая… — слова соскользнули в горле, — которая заставляет обращать внимание. Я не хочу ловить себя на том, что замечаю твоё платье, твои волосы, твой… — я сжал зубы, — шаг. Я не хочу думать о тебе как о женщине. Устраивает? Что-то мелькнуло в её глазах — не победа. Понимание? Жалость? Нет — сталь. — Тогда перестань убеждать себя, что это мой грех, — сказала она. — Это твой. Мир сузился до двух точек: её взгляд и моя злость. Всё остальное — мрамор, розы, отцовские приказы, даже Мэнор — исчезло. — Ты слишком много болтаешь, — выдохнул я и в следующий миг оказался чересчур близко, чтобы это можно было назвать учтивостью. Я прижал её к холодному камню садовой стены ладонями — не сильно, но достаточно, чтобы остановить. Это был не жест мужчины, это был жест человека, у которого треснула выдержка. И я… поцеловал её. Никакой нежности. Резко, жёстко, как ставят точку. Поцелуй-оскорбление, поцелуй-вызов, поцелуй, чтобы заставить её замолчать, чтобы заглушить её правду, чтобы перекусить ту нить, которой она вытягивала из меня «я». Камень был холодный, воздух — влажный, её губы — тёплые. Она дёрнулась — но не от страха. От ярости. Её пальцы вцепились в лацкан моей мантии, и на миг она ответила — не уступкой, а сопротивлением. Как будто говорила: я не отступлю даже здесь. Я отстранился первым. В горле стоял вкус железа и розового воздуха. — Вот видишь, Грейнджер? — голос мой прозвучал тихо, но ядовито. — Ты ненавидишь меня, но стоило коснуться, и ты уже отвечаешь. Гермиона вытерла губы тыльной стороной ладони — медленно, демонстративно. Глаза у неё были обжигающе ясные. — Малфой, это был не поцелуй, а твой очередной способ самоутверждения. Если думаешь, что меня этим можно сломать — ты глупее, чем я считала. Я рассмеялся, приблизившись так, что наши лица снова разделяли лишь миллиметры. — О, я и не собирался тебя ломать. Но, знаешь… — я наклонился к её уху и прошептал: — иногда ненависть и страсть — одно и то же. Её дыхание на секунду сбилось, и я понял, что удар пришёлся в цель. — Смотри, Грейнджер, — я резко схватил её за руку, — ты даже не представляешь, куда лезешь. — А ты не представляешь, с кем связываешься, Малфой. Думаешь, Волан-де-Морт был худшим, что я видела? Ошибаешься. Она развернулась. Гравий хрустнул под её шагами. Я остался у фонтана — один, как и положено хозяину дома, который только что провалил урок гостеприимства. Вода в чаше была прозрачной и до боли холодной; я зачерпнул ладонью, прижал к губам. Помогло плохо. Зачем ты это сделал? Я поморщился, провёл рукой по губам, словно пытаясь стереть след. Отвращение жгло — не только к ней, но и к себе. Зачем ты это сделал!? Я бил ладонью о мраморный край фонтана. Потому что она правдива до боли! Потому что в ней есть то, чего я не умею — «я». Потому что заметил её платье. Потому что Поттер живёт в каждом её слове. Потому что я устал быть фигурой. Потому что выучил только ходы, а не речь. За спиной тихо прошелестела ткань. Это была мать. Я не обернулся. Её силуэт отразился в воде — прямой, лёгкий. — Сад помогает лучше, чем спор. — сказала Нарцисса, вставая рядом. — Она ненавидит меня, — сказал я. — Она тебя не боится, — поправила мать. — Разница принципиальна. Со страхом можно жить, с ненавистью — тоже. С правдой — сложнее. — Отец будет доволен? — спросил я, хотя ответ знал. — Отец будет делать вид, что доволен, — Нарцисса чуть улыбнулась уголком губ. — А теперь — подними голову, вытри лицо и пойми: проблема не в её платье. — Я знаю, — сказал я после паузы. — Именно это и бесит. Мать кивнула. Осторожно погладив меня по плечу, она ушла так же тихо, как пришла, оставив меня с садом, который больше не казался моим. Я посмотрел на стену, к которой минуту назад прижимал Грейнджер. На камне блестела одинокая капля росы. Почему я это сделал? Потому что старые заклинания очень крепкие. Потому что быть Малфоем — привычка. Потому что я всё ещё учусь говорить «я» и каждый раз сбиваюсь на «мы». Потому что утро было слишком светлым для того, чтобы спрятаться. Я выпрямился, вдохнул запах роз и железа фонтана и пошёл обратно — туда, где мне придётся и дальше носить свою маску.