не давайте святыни псам

      — Эндрю! — Позвал его Жан. Он его проигнорировал. Эндрю прошёл мимо постоялого двора «У Красотки», откуда доносился еле уловимый шум арфы и флейты, свернув к скрытому в тени старых зданий заброшенному прилавку. В висок начали вбиваться буквы — одна за одной, впечатывая в голову фрагмент за фрагментом, обжигая череп изнутри, покрывая его мозги чёрным туманом, норовя превратить его разум в пепелище. На фоне и так раздражающих уличных визгов это ощущалось почти как попытка убийства. Если он прямо сейчас убьёт притащившего его сюда Жана, это рассмотрят как самооборону? Или опять примут за отказ проходить испытания и страдать во имя богов? Наконец, абортированная фраза прояснилась — Что есть угасание света?       — Восход Истины, — сквозь зубы процедил Эндрю. Тень дёрнулась и лениво выложила перед ним товар.       — Эндрю, — снова принялся жужжать над ухом Жан, уже не скрывая ноты раздражения в голосе. Он его проигнорировал. Эндрю скользнул рукой к чёрным свечам, надеясь понять, какие требовались для сегодняшнего ритуала. К сожалению, это было не жертвоприношение. Никогда не жертвоприношение. Разве не упростило бы это его жизнь? Кого он бы выбрал в качестве козы без рогов первым? Касс? Жана?       — Для долгих ночей, — прошептала тень, уже более явно принимая очертания продавца, с головы до пят покрытого чёрной тканью. Да не-у-же-ли. Неужели всего этого цирка было недостаточно, чтобы у Эндрю не осталось сомнений, чем они тут занимаются? Он набрал свечи с еле видимыми на свету узорами перевёрнутых треугольников разных размеров — что-то всё равно совпадёт, а что-то останется на другой раз. Затем потянулся к небольшому зеркалу из обсидиана. Его поверхность казалось настолько глубокой, будто почти бесконечной, а отражение — словно искаженные облики на водной глади. Красивое.       — Хорошо поглощает то, что отбрасываемо, — пробормотал торговец, кинув взгляд на зеркало, продолжая поддерживать этот фарс таинственности. Хорошо, что хоть в мозги опять не полез. Эндрю закатил глаза. Жан рассерженно цокнул и пнул его по икре, в знак предупреждения. Ты должен вести себя взрослее, Эндрю, прекрати нарываться, Эндрю, ты создаёшь проблемы нам всем и самому себе, Эндрю.Ничего нового, Жан — это открытая книга: ему даже не нужно было открывать рот, чтобы высказывать своё мнение. Эндрю закрыл глаза. Если он ничего не видит, его тоже никто не видит. В конце концов, думать об этом было приятно. Неважно, прав он или нет — ощущения одинаковые. Исчезнуть самому было бы неплохо. А ещё лучше — если бы исчез весь мир. Существование этих созданий было губительно для них самих — каждому из нас не повезло родиться. Ещё один удар по икре. Не сработало.Придётся отложить размышления о вреде появления на свет на потом. Эндрю кинул на прилавок несколько серебряных эксов и спрятал покупки во внутреннем кармане домино. За это мгновение торговец успел раствориться в тенях вместе с товарам, словно его никогда тут и не было. Им следовало последовать его примеру — никогда нельзя предугадать, не перепутает ли кто из пьяных зевак с таверны этот путь с дорогой домой. Жан, видимо, был в корне с ним не согласен. Он будто врос в пол, слегка согнув ноги в коленях, зубы стиснул так, что мышцы на челюсти задрожали, а плеча — напряглись. Сейчас ударит пролетело где-то в подсознании, но глаза уже искали тени вокруг. Он позволил тени от самого Жана окутать себя, представив как ломается пространство, искажается структура реальности, а тьма становится частью его самого. Воздух исчез — только холодная, густая, абсолютная темнота. Секунда — а затем всё вернулось. Обжигающая теплом атмосфера и ослепляющий солнечный свет. Эндрю вынырнул из тени в конце переулка за спиной Жана и наблюдал, с каким отчаянием тот попытался толкнуть воздух к стене. Если Эндрю и было весело, то Жану определённо нет: его взгляд выражал полную готовность пойти на убийство. Огромным везением было, что Жан выдрессирован подавлять эмоции и контролировать себя.       — Перестань вести себя как ребёнок, — выплюнул Жан, вновь приблизившись к нему, — и перестань привлекать к нам внимание.       — Тебе стоило подумать о лишнем внимании до того, как ты запланировал припечатать меня к стене. И Жан, — Эндрю толкнул его пальцем куда-то под рёбра, — я не делаю то, чего не хочу. Напряги свою память — я говорил тебе это трижды за утро.       — Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Эндрю! У нас есть задани-       — У тебя есть задание, — поправил Эндрю уже в который раз. Что-то здесь не складывалось — Жан впервые так упёрто настаивал на чём-то, хотя дело, в общем-то, было плёвым: поговорить с предательницей, невозмутимо принять отказ на предложение вернуться и после сообщить, что ничего не вышло.       — У нас есть задание, — продолжил настаивать Жан, — и мы оба знаем, что только ты с ним справишься. Натали со мной даже разговаривать не станет.       — Ты плохо её знаешь. Она сбежит как только меня увидит. Она не настолько глупа, чтобы полагать, что я приду один и ты не спрячешься где-то в тенях, — слукавил Эндрю и направился к выходу из переулка. До возвращения в Подгород нужно было сделать кучу дел на поверхности и в их интересах разобраться с этим как можно быстрее. И в интересах головной боли Эндрю.       — Натали так не поступит. Она тебе доверяет, — глухо произнёс Жан. Следом Эндрю услышал звук следующих за ним шагов.       — И ты хочешь, чтобы я это доверие предал? — упрекнул его Эндрю и обернулся. Жан ничего не ответил, лишь продолжил идти и стыдливо держал взгляд у себя под ногами. На самом деле Рене доверяла им обоим и только им. — Тебе она тоже доверяет. По крайней мере, ты мог бы хотя бы попытаться с ней поговорить, а потом уже приставать ко мне. Я всё ещё не вижу ни одной причины, почему ты на самом деле пытаешься заставить меня это сделать.       — Потому что это очень важно, Эндрю, пойми наконец! У нас может не быть второго шанса. Натали должна узнать, что её простят, если она вернётся сама, мать настоятельница сказала, что-       — Жан, да плевать ей, она не вернётся. Можешь так и передать Касс, — бросил Эндрю, не удержавшись от желания в очередной раз позлить Жана. Его фанатичную преданность можно было бы даже назвать комичной, не будь в этом столько трагедии: еле вырвав из себя поклонение одному культу, он так и не смог существовать на свободе, выбрав заместо старого другой и посвятив всего себя служению.       — Не смей произносить имя власти Бога, — ожидаемо среагировал Жан перед тем, как ускориться и отправиться ко входу в трактир. — Непостигнутое не называется по имени.       — Можешь передать Касс, — продолжил Эндрю, забавляясь, — что она не вернётся. Она сбежала и отреклась от клана не для того, чтобы потом томиться в ожидании прощения и прискакать обратно по первому зову, — и это была абсолютная правда. Рене ненавидела то, кем ей приходилось быть и кому молиться. Её побег всегда был вопросом времени и возможности, а теперь, когда она уже нашла себе место под покровом света, вся их операция по возвращению низводилась до статуса бесполезно потраченного времени.       — Она просто не ведала, что творит. Сомнения и привязанности затуманили её разум, — раздражённо бросил Жан как идиот, которым он и был, и отворил дверь в Красотку. Даже днём здесь как всегда — ничего, кроме непроходимой рутины. Всюду глаза, пьяные голоса, запах хмеля и душной тушеной еды. Не успев ни единой мыслью охватить обычную обеденную жизнь посторонних, он ощутил первобытное желание повырывать им всем языки; без всякого труда, покидав припрятанные кинжалы из одной тени в другую, попутно задевая пьяные рожи постояльцев. Ни одному из нас не повезло, Эндрю, мы все появились на свет, будь спокойнее. Со-бытийствовать, принимая спокойствие как спутника, никак не помогло бы с нарастающей болью — тут же возразил он самому себе. Жан направился прямо к трактирной стойке, бегая взглядом по лицам работников. Судя по появлявшимся на них гримасах боли, тот вбивал в их несчастные головы буквы и слоги. Что ж, возможно, после подобного вмешательства кто-то из пострадавших — обладающий меньшей сдержанностью — не выдержит и устроит резню в надежде на тишину, избавив Эндрю от массы проблем. Наконец, послышался приглушённый кашель от только что подошедшего кельнера.       — Восход Истины, — едва слышно процедил тот, прислонившись к стойке. Несколько секунд ничего не происходило. Жан продолжал увлечённо разглядывать бутылки за спиной трактирщика, а кельнер пялиться на входные двери напротив, со всех сил сжимая руками поднос.       — Было несколько, — продолжил шептать он, слегла покачиваясь на дрожащих ногах, — заливали горе не просыхая. Больше недели. Один не получил даже ошмётков от сына после восстания. Шахтёрского. Вторая подалась в блудный дом. Из-за долгов. Посадил в головы идеи. Спокойствие можно обрести в небытии. Погасив лживую искру. Слушали внимательно. Должны прорасти. Вторая так точно. Ей терять вообще нечего. С-смотрела как на спасителя. Жан продолжил блуждать взглядом по окружению, старательно изображая скуку и безучастие, пока кельнер уже чуть ли не сгибался от боли. Да пропади ты в бездне, Жан решил быть настолько безжалостным и по-тупому драматичным, продолжая мучить бедного парня телепатией. Они здесь были единственные в полностью чёрном облачении клана, с надетыми на головы капюшонами и молчавшими. Все и так прекрасно понимали кто они и зачем они здесь.       — Эту — в Сумерки. Обратиться к Роланду. Второй пока не… — он резко стиснул зубы и зажмурил глаза, — не это. Не спрашивал. Рано, — выдохнул и силой сжал рукой передник, еле держась на ногах. Пора было заканчивать.       — Фьють, — свистнул Эндрю, вклинившись меж ними и привлекая трактирщика, заслужив сердитый взгляд Жана и благодарный кельнера, — чёрное вино и боше.       — Боше на пряностях? — выдавил тот, замерев и опустив глаза на стойку. Что и требовалось доказать.       — Ага, и послаще, — Эндрю повернулся в сторону Жана, — есть что добавить? Жан красноречиво промолчал.       — Ну, мы за столом в углу подождём, принесёшь же? — Эндрю кинул взгляд на приходящего в себя парня, на что тот лишь кивнул. Кинув медяки, он ухватился за рукав Жана, утаскивая его за собой. В дальнем закоулке хотя бы народу не было, не полная тишина, но хоть какое-то облегчение. Можно было бы попробовать попросить Жана соткать вокруг них купол абсолютной тиши, но тот всё равно бы отказался из вредности.       — У нас нет на это времени, ты же в курсе? — пробурчал Жан, с визгливым скрежетом отодвигая тяжелый стул.       — В курсе, — честно заявил Эндрю, усаживаясь напротив, — это моё виноватое лицо, разве не видно? — указал он на своё по-обыкновенному пустое лицо.       — Итак, Натали, — напомнил ему Жан, сложив локти на стол и сцепив кисти в замок. У Эндрю не было ни шанса вынудить Жана оставить этот разговор — надо было что-то решать. Но простым Эндрю точно быть не собирался.       — Итак, — повторил он, откинувшись на спинку стула, — у тебя два варианта, — протянул Эндрю, для наглядности выставив два пальца перед его лицом. — Либо заканчиваешь с отговорками и называешь настоящую причину, почему не можешь встретиться с ней сам и я подумаю, либо можешь продолжать нести чепуху и я продолжу тебя игнорировать. Вспомни о своём обещании. Тик-так. У тебя есть время пока мне не принесут мёд, — к несчастью Жана, тот не видел приближающегося к ним позади себя парня с подносом. Ожидаемо, никакого ответа. Эндрю честно дал ему шанс признаться в чём бы там ни было, но тот лишь повернул голову, вперив взор в полуоткрытые ставни, и закусил губу. Как-то…смущённо. О — пронеслось в голове.       — О, — вырвалось изо рта. — Да ты должно быть шутишь, — шокировано выплюнул Эндрю, в ответ на что Жан одарил его раздражённым взглядом и вернулся к разглядыванию улицы. Градус напряжения снизил вовремя подошедший кельнер, ставя кружки на стол — едва не опрокинув медовуху — с видом, будто предпочёл бы оказаться где угодно, но только не здесь. В ожидании ухода последнего, Эндрю принялся пить не сводя взгляда с Жана. Сладко. Тот видимо перенял его тактику игнорирования.Но всё равно слишком отдаёт грубой горечью от трав.       — Тогда я тем более не понимаю, что ты от меня хочешь и зачем, — раздражённо выдохнул Эндрю, не дождавшись ответа, и подтолкнув вино ближе к Жану, — найди свои яйца, постарайся не растерять их по пути до её храма и не впутывай меня в свои любовные проблемы, нелепый.       — У меня нет любовных проблем, — тут же яростно отрезал Жан, схватившись за бокал, — влюблённость лишь иллюзия на пути единения с вечной тьмой, ложь реальности, от которой следует освободиться и испытание, что нужно преодолеть. Лишь отказ от личного «я» приведёт нас к истинной свободе и истинной любви — к любви к Той, кто Гасит Искру. Эндрю слышал всё это миллион раз и в разных вариациях за последние тринадцать лет, поэтому отключился от речи пытающегося убедить самого себя Жана, за которой маячила очередная богиня. Сосредоточился на алкоголе. Проблем тут как раз было полно: во-первых, его одностороннее фанатичное мышление не оставит Рене в покое для её же блага, потому что она просто ещё не поняла, что лишь через поклонение Алессе открывается путь к истинному ночному познанию и избавлению от страданий и он лишь желает ей, глупой, самого лучшего. Во-вторых, никакие боги и никакая вера не могут выкорчевать чувства, сколько бы Жан их не отрицал, а между ними и кланом фанатик естественно выберет клан. В-третьих, Жан — что-то близкое к другу, и наблюдать за его страданиями откровенно говоря не сильно хо… Эндрю — острой болью пронеслось через всё его ощущаемое, раскроило сплетение кишок, забилось под веком и выскреблось на каждой поверхности каждой косточки. Вот же задница, а не создание.       — Слушай сюда, — рявкнул Эндрю, вскочив с места, чуть не опрокинув напитки со стола. Как бы ему не хотелось, была лишь одна возможность избавиться хоть ненадолго и от Жана, и от боли, и от шума, и от людей, и от будущего нытья, — ещё раз влезешь в голову просто так — спущу с тебя кожу. Последуешь за мной — сломаю обе ноги. Можешь начинать готовить оправдания для Касс — результат разговора ты прекрасно знаешь, не лги самому себе, — он залпом допил остатки боша и с грохотом поставил бокал. Жан виновато поджал губы и согласно кивнул в ответ, благоразумно воздержавшись от нравоучений. Эндрю бросился к выходу, изо всех сил пытаясь не вытошнить рёбра от пронизывающей боли, старательно отвлекая себя вдавливанием ногтей в ладони. Солнечный свет ударился в радужку глаз — порезал нервы, обнажив их до ноющей плоти. Резал, как ножи скульптора, выскабливающие новый шедевр образа страдания из глины. Каждую клетку будто перемололи в рубке, после кое-как состряпав новую оболочку из фарша, мимикрирующую под живое. Эндрю добрался до ближайшей глубокой тени, позволяя тьме окутать собственный труп. Едва успел вдалеке заметить подходящую тень для конечной точки перемещения. На секунду всё прекратилось — его обдало ледяным объятием темноты, заставляя исчезнуть и мысли, и боль. Начало поглощать. Растворять. Утаскивать в глубину. Он почти поддался искушению исчезнуть. Жан. Эндрю обещал остаться. Мысль оказалась ледянее абсолютной тьмы, отрезвляя сознание. С силой вырвавшись из цепких любящих лап, он вновь вывалился наружу под слепящие колющие лучи. Нужно было идти, пока точки в глазах не стали предзнаменованием погружения в темноту, но не благостную, а вынужденную, обморочную. Пока не растянулись и не захватили в плен зрачок, оставив тело беспомощно сопротивляться притяжению. Нести этот гул в висках и пляску боли на костях былого покоя, что шествовала вперёд и дальше — от самой макушки, скользнув по ключицам, спускаясь к рёбрам и кусая желудок. Плиточная дорога будто заговорщически перемигивалась с болью, расплываясь перед его шагами, превращаясь в одно сладкое липкое нечто, а весь мир начал подыгрывать — шум и гам переполненных улиц сливались в один монотонный стук молотка, словно черви точат дерево и, насмехаясь, отсчитывают секунды до потери сознания. Кидаться в спасительные объятия тени Эндрю больше не рисковал — слишком велик был шанс поддаться соблазну и проверить все, что он думал о смерти на собственном опыте. Ужас смерти, что парадоксально, ошеломлял его куда меньше ужаса жизни в данный момент. Чем больше ступал он по раскалённой плитке, тем дальше казалась конечная цель и отчаяннее положение. Казалось бы — появляешься из ничто с непреодолимой тягой к выживанию, но изначально обречённый на смерть. Выглядит несправедливо, но сейчас куда более несправедливой ощущалась необходимость выполнить задание. И наличие у всех подряд способностей к телепатии, которыми эти все подряд не гнушались пользоваться. Возможно, ему стоило приложить больше усилий в служении, чтобы за столько времени наконец самому получить право обучиться этой технике и затыкать ей же подобных любителей, но. Слишком много чести для Касс, слишком много чести для клана, для этого мира и для этих богов. Появившийся за поворотом полуразрушенный храм Кейли ощущался победоносно и чувство это приятно проглатывалось и согревало пищевод, но пропасть, отделяющая его тело до входа, казалась практически бездной. И с её непосредственным означаемым, и с ругательным. Эндрю разваливался — неуклюжесть проникла даже в кончики пальцев, а рефлексы оказались в плену морока. Ещё одно осознание практически заставило его сердце встать — он точно не может завалиться туда через главный ход и потребовать выдать Рене. Добрых вымышленных богинь он конечно не боялся, но встречаться с её агрессивными почитателями, собранными Ваймаком с самого дна Кингспорта, не то чтобы страстно желал. Может, если он сложит руки в молитвенный знак и встанет в центр кучки монахов у входа его не заметят? Ладно. Нельзя строить планы рассчитывая на глупость окружающих. Видимо, все же придётся походить по грани собственной воли. Вдох и шаг в тень — черные щупальца сразу же уволокли его, разрушив присутствие тела в этой реальности. Рывок веры и- Рывок. Рывок. Рывокрывок, рывок веры и выдох — вывалился под капюшоном зелёной листвы на заднем дворе. Устроившись у основания дерева, он позволил его теням обернуть своё тело мрачной пеленой. Теперь оставалось только замереть, затаить дыхание и ожидать. Едва ли Рене почувствует колебания теней после прощания с техниками клана, но её выученная наблюдательность могла сыграть ему на руку — намётанный глаз различит игру света и тени и увидит фальшь в созданной им иллюзорности. Покой и тишина здесь были воистину утопическими — чужие голоса и тела оставались где-то за границей доступной ему архитектуры, не замечаемые даже краешком сознания. Даже боль, казалось, совершила несколько шагов назад и извинилась за своё присутствие. Спокойствие. Умиротворение. Нежные касания травинок и хрупкий шелест пения птиц. Пульсация маны. Жизнь. Невозможно было удержаться, невозможно было устоять, невозможно было не восхититься достойному восхищения, пока оно не будет исчерпано. Эндрю чуть не пропустил металлический скрип двери, сопровождающий появление Рене. Взгляд её мгновенно опустился на его укрытие и впился ровно в его глаза. Заметила.       — Эндрю, — Рене покачала головой и проказливо поманила его пальцем, — выходи, тут никто не кусается. Милая Рене. Она опустилась рядом с ним прямо на землю и, усевшись, откинулась на широкий ствол сосны в ожидании. Недолго сопротивляясь желанию побыть сложным, Эндрю вылез из теневой паутины, растянулся поперёк неё и положил голову на её колени, замерев в этом положении и подняв глаза наверх. Над ним синело теплое необъятное небо, завешенное кудрявой листвой с отблесками от солнца, но ободряющая и кроткая улыбка Рене ощущалась куда теплее.       — Соскучился? — её улыбка растянулась в простительно-наглую, которую та даже не попыталась скрыть. Рене отодвинула капюшон с его лба и принялась аккуратно перебирать пряди волос.       — Не говори ерунды, ренегатка, — насмешливо ответил Эндрю, отказываясь потакать её ожиданиям, — я здесь вообще-то на задании: отправили на серьёзные переговоры в качестве эмиссара, кроме меня, говорят, никто не справится.       — А ты собираешься попытаться? — ехидно усмехнулась Рене, ткнув его пальцем в лоб. Эндрю не стал отвечать на этот вопрос, рассчитывая, что Рене сможет считать легкую иронию и сарказм с его выражения лица и взгляда. Её смех пронёсся красноречивой музыкой понимания между ними.       — Но это может подождать, так ведь? — заговорщически прищурилась Рене с озорным блеском в глазах, нежно потянув за прядку. Оценив, насколько низко он готов был пасть в своей драматичности, Эндрю быстро принял решение выложить всё, как на духу.       — Дважды за сегодня мне передавали мысли и у меня от этого ужасно болит голова, настолько ужасно, Рене, что мне кажется, что я сейчас умру, а может лучше бы и умер. Сет с Жаном за утро поругались четыре раза, четыре, а так как тебя нет, никто больше не способен их успокоить и мне пришлось всё это выслушивать. У нас, вроде, появились новые результаты вербовки, что наверняка обернётся кучей проблем, а ещё всплыли кое-какие странные новости, поэтому мне придётся после переться до Роланда, а потом ещё и идти на литургию, а ещё, — он выдержал трагическую паузу и перевёл полной боли взгляд на её лицо, — мне подали в Красотке отвратительно горькую медовуху, а её распитие планировалось как лучшая часть дня и, скорее всего, целой недели.       — Вот оно что, великий эмиссар пал под натиском пива и головной боли? — протянула она с нежной улыбкой и явно снисходительными нотками в хрипловатом голосе, переходя от перебора волос на поглаживание головы. — Я помогу справиться с болью, — уже серьёзнее продолжила Рене, прикрыв глаза и положив на его переносицу указательный и средний пальцы. Лёгкое, почти невесомое прикосновение энергии скользнуло по его виску, как прохладный ветерок в летнюю жару. Вросшее в череп напряжение начало медленно вытекать, пульсация стихла, кости перестали дрожать. Вместо тяжелого фонового гула пришло ощущение ясного, как солнце, сообщения о подлинной сущности облегчения. Легкая дрожь пробежала по телу, будто пытаясь сбросить прошлое наваждение и успокоить болезненные волны, на смену которым пришёл покой.       — Ты полезная, — вместо всех этих чувств лениво проурчал Эндрю, прикрыв глаза.       — Всегда к твоим услугам, — довольно хмыкнула Рене, озорно потрепав его по волосам. Через мгновение, её безмятежное лицо сменила маска вымученной незаинтересованности. — Жан и Сет…?       — Жан и Сет…? — повторил Эндрю, приподняв бровь, призывая её к пояснениям.       — Как они, Эндрю, — устало уточнила она, с ноткой порицания во взгляде. О. Он должен был догадаться о её заинтересованности в их делах, пока она упорно прикидывается безразличной.       — Сет как обычно делает вид, что его ничего не волнует, но градус угрюмого недовольства вокруг него повысился до уровня катастрофы. Жан чуть более прозрачен в своих чувствах — ноет и ноет, продолжая утверждать, что ты ошиблась и скоро это поймешь. Кстати, Жан, — Рене поджала губы, а в её глазах проскользнули разные оттенки тоски. Эндрю моргнул и вместе с этим исчезло и это выражение с её лица. Показалось? — Он меня сюда и прислал: просил передать, что если вернёшься сама — Касс смилостивится над тобой, простит и примет обратно.       — Эндрю, — удручённо выдохнула она в ответ, покачав головой, — я больше не смогу так жить. Я не могла спать без луны и звезд. Ребёнком молилась свету и тьме ещё до того, как узнала имена богинь. Но методы клана… Теперь я единственный свет, что я вижу — это свет надежды. Мне дали ещё один шанс. Я не могу вернуться       — Рене, — твёрдо отрезал Эндрю, приподняв её голову за подбородок и вынудив посмотреть в глаза, — я говорю это не для того чтобы тебя уговаривать. Я говорю это, чтобы потом не лгать в ответ на вопрос передал ли я тебе эту информацию. Я уже сказал им, что ты не вернёшься. Тебе не нужно пытаться оправдываться ещё и передо мной. Смотреть на открытое, переполненное признательностью лицо Рене было практически невыносимо. Перед глазами промелькнули образы, смотрящие на него из прошлого — с презрением, отвращением, бессмысленной жалостью. Смотрящие как на оружие, возможность, приманку. Смотрящие с жадностью и предвкушением, как на то, что можно использовать. Сейчас во взгляд Рене было почти невозможно поверить и понять, чем он его заслужил. Чем он заслужил Рене. Не удержавшись, Эндрю скользнул кончиками пальцев по её руке, гоняясь за ощущением реальности, желая удостовериться в её действительности. Настоящая. Из запертой двери в храм послышались глухие приближающиеся шаги. Двое. Портить эту и без того недолгую встречу всеобщей истерикой и паникой не хотелось.       — Тебе пора, — сдавленным полушёпотом бросил он на прощание, ненадолго сжав её плечо, и провалился в глубину её тени, растекающейся подле его лежащего тела. Безмятежная улыбка Рене была последним, что он наблюдал, перед тем как мир погрузился во тьму.