Дурацуки

      Она немного пьяная. Или не немного. Или даже сильно.       Ну и что, что несовершеннолетним нельзя пить. Ну и что, что она герой. Пол Японии лежит в разрухе, Токио вообще едва ли не стёрт с лица земли. От старшего поколения героев осталась лишь тень, и вся ответственность теперь лежит на ещё не окончивших школу подростках. Множество героев и людей, хороших людей, просто погибло. Столько сломанных душ и судеб.       Герои должны быть сильными, да? Через не могу. Через невозможно. Один единственный миг слабости для них - десяток-другой жизней обычных людей.       Герои должны спасать, помогать, жертвовать. Герои должны улыбаться. Но она больше не может. Сегодня её выдержке пришёл конец. Сегодня её душевная батарейка разрядилась в ноль и теперь она будет заряжать её самым кощунственным и неправильным методом ― пить. Взрослые так делают. А после всего, через что они прошли, их тоже можно назвать взрослыми.       Ей нужен этот вечер. В одиночестве. В слезах и соплях. В крике и боли. В тишине. И пусть только вино, хлюпающее в чашке, будет ей свидетелем, а уже наполовину пустая бутылка ― компанией.       Завтра она опять пойдет спасать, помогать, восстанавливать. И будет улыбаться. Честно. Она обещает, что завтра утром снова станет героем.       Но сейчас. После их победы. Ей просто хочется плакать. Сжаться комом в своей маленькой комнате в общежитии рядом с разрушенной школой и рыдать навзрыд в согнутые колени. Кричать беззвучным криком во всё горло. Тянуть себя за волосы и щипать за руки.       Глоток.       Вино такое приятное на вкус. Сладкое, совсем не отдаёт спиртом. Оно так красиво переливается в её чашке, отблёскивая от света настольной лампы ― единственного источника освещения сейчас. Алое как кровь.       Перед глазами немедленно возникает широкая улыбка одной не совсем вменяемой блондинки. Самая широкая и искренняя, которую она видела. Самая милая.       Да, она будет оплакивать смерть злодейки. Ненормальной, что убила немало людей. Той, которая тоже была причастна к плачевному состоянию их страны. Той, что не пожалела своей крови для одной умирающей героини. Девочки, которую отверг и превратил в монстра окружающий мир. Чертов мир, который они спасали ценой своих жизней.       В дверь ее комнаты постучали. Разумеется, она не ответила. Плевать, кто там и зачем пришёл, пусть идёт лесом. Сегодня вечером она не герой, а уставший подросток. Выжавший себя до последней капельки человек. Она не хочет...       В дверь снова постучали и знакомый голос громко позвал её:       - Щекастая, я знаю, что ты там.       Грубый, резкий голос. Как этот придурок вообще ходит?       Очако встаёт, пошатнувшись, снова делает глоток из чашки и идёт открывать. Ладно, оживших мертвецов нужно уважать. А уж вернувшихся с того света одноклассников ― тем более.       На пороге стоит Бакуго. В обычных штанах и футболке. С обычным недовольным выражением лица. Так и не скажешь, что меньше суток назад он был мёртв.       - Ну? - Очако смотрит на него с пьяным вызовом во взгляде. Сейчас она не героиня. Сейчас она и ожившему Бакуго может всечь. Ну или попытаться.       - Чё "ну"!? Чё так долго!? - как обычно отвечает он. Ясно, горбатого могила, может, и исправит, а вот Бакуго ― точно нет. Парень хмурится ещё больше и подозрительно принюхивается: - Стоп, щекастая, ты чё, бухая?       Она хочет ему ответить, что это не его гребанное дело и пусть идёт к... Деку, например. Два жертвенных придурка. Но Кацуки не даёт ей этого сделать. Он толкает девушку внутрь и закрывает за ними дверь, погружаясь в душный полумрак комнаты.       - Ты совсем офонарела!? Если тебя с этим найдут, Айзава тебя за живо сожрёт и не подавится, - он изрядно понизил тон, чтобы не орать на всё общежитие, но все равно кричал. Кричал на нее. Восставший из мёртвых грёбаний Бакуго кричал на неё. А она ведь тоже почти умерла. Как и вообще весь класс 1-А. - Ебать, ты чего ревёшь?       Очако чувствует, как по ее щекам снова начинают течь злые бессильные слёзы. Они такие обжигающие. Не хуже кислоты Ашидо. И особенно они горькие потому что этот придурок орёт на неё.       Урарака делает шаг к нему и припечатывает сжатым кулаком ему в плечо. Хотелось бы в грудь, конечно, но вдруг зашитое сердце не такое уж и крепкое.       - Из-за тебя, Дурацуки!       - Чё?       - Как ты мог умереть!? - снова бьёт. - Взять и просто умереть! Не ты ли кричал, что станешь номером один!? - удар. - Превзойдешь Всемогущего!? - удар. - А ты взял и умер!? - удар. - Дурак! Кацуки Бакуго, ты дурак!!       Ей было плевать, кто там её услышит. Кто придёт выяснять, что за крик. Её просто разрывало от этих боли и страха. За всё пережитое, за все смерти. За Химико, за Бакуго, за Полночь, за… за… за….       - Эээй... - он на секунду теряется, когда она делает ещё несколько шагов и обнимает его. Так крепко, насколько ей хватает сил. Утыкается в него и судорожно продолжает плакать. Как маленький безащитный ребёнок. Её слезы мочат футболку на груди. Очако плачет навзрыд.       Бакуго смотрит на вздрагивающую макушку. Его взгляд становится грустным и понимающим, а обычно искажённое недовольством лицо разглаживается. Да, они многое пережили. И все ужасно устали.       Он её обнимает. Также крепко, прижимает к себе. Прикасается губами к волосам. Гладит по голове. Позволяет плакать на нём, сколько ей будет нужно.       - Прости. Я больше не умру. Обещаю.