Вразумление и унижение.

      — Так, так, так… — при возвращении в свой коридор Сик меньше всего ожидал увидеть там Глаз. Пришлось резко остановиться. Только-только приподнятое настроение после встречи с Фигурой за считанные секунды улетучилось, словно его никогда и не было. Стоило Сику лишь услышать голос того самого манипулятора, который никому нормальной жизни в отеле не дает, так в груди моментально осела некая тяжесть, а челюсть сама по себе сжалась. Рядом с Глазами было некомфортно уже на подсознательном уровне. Да что уж там — «некомфортно» — скорее, просто невыносимо! Если раньше все было относительно терпимо, то сейчас все от злости внутри сжималось, если где-то рядом мелькала темно-синяя макушка. Глаза нес в этот мир только хаос, боль и разрушения. А именно поэтому только Сик и мог быть способным принять этот удар на себя. Остальные же бы сломались чересчур быстро, как и было с Халтом когда-то.       Глаза стоял, облокотившись одной рукой о стол. Лицо озаряла самодовольная ухмылка. В его руках находилась книга красного цвета в твердом переплете. С такого расстояния Сик, конечно, прочитать ее название не мог, но это ему сразу же не понравилось: Глаза никогда не заявится в коридор философа с книгой просто так. Во всех его действиях всегда будет какая-то причина. Слишком уж много чести прикладывать бóльшие усилия. Глаза предсказуем, как день. Правда, сам он с этим не согласится. Впрочем, Сик даже и не пытался что-то доказывать — нет смысла.       — Как это трогательно… — Манипулятор, завидя, что философ, наконец-таки, пришел, открыл книгу где-то на первых страницах. Точно… Теперь, кажется, Сик понял, что находится в руках у Глаз. Черт. — «Математика Любви?» Серьезно? Еще более бессмысленного растрачивания бумаги я не встречал… — Глаза усмехнулся, продолжив листать книгу. Сик продолжал стоять в некотором ступоре: хоть и голова работала, но тело не слушалось. Слишком быстрые перепады настроения: там, в библиотеке, было так спокойно и тихо, а здесь… Пока еще ничего не началось, но философ прекрасно знает, что будет потом. Этого принимать не хотелось. Слишком уж быстро сегодня пришло чувство вины. — Ты для кого все так красиво подчеркнул и пометил? Надеешься, что Фигура рано или поздно прочитает? — эта книга — «Математика Любви» — действительно заинтересовала Сика в свое время, и он, разумеется, читал ее и библиотекарю, ведь ее тема была вполне себе актуальной для них двоих. Однако данное чтиво было настолько — так показалось философу — увлекательным, что Сик с разрешения, конечно же, Фигуры сделал кое-какие пометки и выделил несколько особенно понравившихся ему цитат. «Математику Любви» они любили и обычно обратно на полку даже не убирали, потому что изучали и разбирали ее практически каждый день. Что ж, Глаза, по-видимому, и про это прознал. Вновь следил? А зачем? Чтобы опять громче всех кричать, что это его другие монстры донимают и что у них нет своей жизни? Или чтобы опять посмеяться? Ответ может быть любым. Точнее, правильного тут в принципе и нет: Глаза придумает любую отговорку, что ему не скажи. Даже на верное утверждение.       — Что ты… — первое, что вырвалось из философа. Неужели манипулятору действительно приносит удовольствие так измываться над другими, особенно над Сиком? Личная жизнь — это конфиденциальная информация. По крайней мере, должна быть таковой. Но Глаза, несмотря на все договоренности, снова посмел нарушить данное им обещание. Таким гнилым существам, как Глаза, верить было нельзя, однако и Сику делать больше было нечего: он пытался уберечь Фигуру и, пожалуй, в какой-то мере Амбуша от грязных игр манипулятора. Если закрыть глаза на некоторые моменты, то вполне получалось. Вместе с этим философ ощущал, как вся его честь и достоинство трескаются по швам и разрушаются до конца, не оставляя после себя ничего святого и чистого. Сик и не заметил, насколько привычной и обыденной в его жизни стала ложь. Она стала его частью, прорастая корнями глубоко в душу. Все из-за Глаз. Философ с каждым днем все больше задумывался о том, а нужна ли остальным жителям отеля такая жертвенность? Разве Сику за это хотя бы «спасибо» скажут? Разве после такого он заслуживает банальное «спасибо»?       — Ах, прости, забыл, что «Фигура может видеть гораздо больше, чем остальные», — одной рукой Глаза показал скобки, а второй с громким стуком закрыл книгу. — Тогда интересно, почему твое «Божество» не видит измены своей собаки-поводыря перед носом. Может, ему глаза получше разуть надо? — улыбка на лице манипулятора стала только ярче, когда он заметил, как Сик разозлился. Философ быстрым и уверенным шагом направился к Глазам, а тот, кажется, даже не противился: остался стоять в том же положении, каком и был. Через несколько секунд, когда недовольный Сик преодолел расстояние между ними, он грубо выхватил из рук манипулятора книгу. Что говорить о терпении, если даже последних нервных клеток совершенно не осталось…       — Ты сам виноват, что убил Халта. Теперь не пытайся сделать себе новую игрушку из меня или Фигуры. Я этого не позволю, и никто под твою дудку плясать не будет, — уж больно Глаза зачастил с шутками про недуг Фигуры. Лишь бы лишний раз задеть. Ничего нового, но в Сике подобное вызывает такой гнев, который, пожалуй, еще никто и ничто не вызывало. Просто мерзко. И так будет постоянно, пока Глаза не решит сгинуть, последовав по примеру того же Халта. В горле встал ком.       — Я? Из вас? Игрушку? — манипулятор рассмеялся. Его смех оседал тяжелым грузом на ушах, заставляя брови хмуриться еще больше. Противнее звука Сик еще не слышал. Он, вообще, старался не делить вещи на строго «черные» и «белые», но в случае с Глазами так не получалось. Внешность, поведение, характер и мировоззрение, которого, мягко говоря, нет — абсолютно все, связанное с трехглазым, философ относил к черному. Если раньше он и пытался разобраться в мотивах Глаз, даже как-то углубиться в его не особенно-то и глубокую личность, то сейчас Сик бросил эту затею: бессмыслица ради бессмыслицы. Глаза — олицетворение всего самого ужасного, что есть на этом свете. И если Ад все-таки существует, то там манипулятор будет самым почетным и желанным гостем. — К счастью, никому, кроме, разумеется, тебя, твой инвалид больше и не нужен. Не подумывал, кстати, о том, что ты самого настоящего рода извращенец, раз тебя слепые заводят? — Сик был на грани. Глаза это видел. И не останавливался. Он знал, что будет дальше. И продолжал, продолжал, продолжал, не переставая улыбаться. Уверенность и довольное выражение лица — вот, кто главный враг спорящих с тобой. — Или ты просто закрываешь свой гештальт, — видимо, и манипулятор выучил новомодное слово, — встречаясь со мной? Тебя ведь понять можно: у него ни одного глаза, а у меня — целых три. Джекпот, не находишь?       Все. На данных словах оскорбления Фигуры — Сик не считал это шутками — превысили своего лимита. Их и так с каждым днем становилось все больше и больше, словно Глазам такие издевательства приносили не только удовольствие, а еще и какую-то власть. Ну, скорее всего, так в какой-то мере и было. Сик как книга: задень его «божий одуванчик» — и он станет настоящим зверем. Такая банальщина и скукотища, аж тошно… Философы всегда противоречили сами себе. Они далеко не умные, они далеко не мудрые. Философы в большей своей части — те люди, кто не хочет брать на себя ответственность и банально подключать критическое мышление. Каждый может сказать, что «стакан наполовину полон», но а вот доказать — уже нет. Сик как раз из той же серии. Вроде не человек, а вроде такой же мусор. Хотя разницы между людьми, помоями и монстрами нет. Все одинаково ничтожны.       Книга из рук Сика моментально выпала — ничего, извинится перед библиотекарем позже, — и через считанные секунды он оказался вплотную стоящим перед Глазами. Философ зажал манипулятора у стены, расставив руки по бокам. Совсем скоро они могут оказаться где-нибудь на горле, если кое-кто не успокоится. А кое-кто не успокоится. Доведет до белого каления и еще гордиться этим будет. А Сик поведется. Разумеется, поведется, хотя голова вроде бы и работает. Будь философ таким же бесчувственным и бездушным, — если душа, конечно, существует, — то, возможно, у него бы получалось вести такие же игры без угрызений совести и вины, но в том-то и дело, что Сику есть, кого и что терять, а Глазам — нет. В своей топи манипулятор совершенно один, и ему там вполне комфортно — впрочем, там этому монстру и самое место. Ему плевать, что думает Сик. Если Глаза действительно захочет, он будет всеми силами пытаться утопить философа в том же болоте. Может, в Сике и не так уж много слабых мест, но если ими грамотно оперировать… Все банально просто: Сик — новая жертва манипулятора наравне с Халтом. Просто первый будет самую малость поинтереснее. Позабавнее. Обманул? Да. Но как будто вам не плевать, ей-Богу.        — Не тебе, без эмпатичному социопату, судить о чьих-то наклонностях, когда ты больнее всех вместе взятых в отеле, — процедил сквозь зубы, практически выплюнул Сик. Прическа Глаз потрепалась, отчего и третий — голубой — глаз стало видно. Он же и был самым странным, словно с самого начала говоря о том, что манипулятор не такой, как все. Только в случае Глаз это не есть хорошо. Наоборот же: телепортация и дополнительный глаз, учитывая поступки и поведение монстра, ставят на нем огромный крест. Жаль, что Сик понял это слишком поздно. Ранее, до знакомства с трехглазым, философ считал каждую особенность каждого жителя отеля каким-то произведением искусства, индивидуальной изюминкой. Например, Амбуш имеет разноцветные волосы, привлекающие взор и не дающие просто так от них оторваться; Свет же, в свое время совершенно внезапно появившаяся в отеле, помогает людям, а не убивает. И ведь у каждого монстра есть что-то такое, чего нет у других, и это не делает их лучше, или хуже. А вот Глаза как раз и исключение. Иногда в мыслях Сика даже проскальзывала мысль: «наверное, аж сама природа была против тебя, раз наградила тебя всеми твоими данными. Она предупреждала с самого начала». А деваться уже некуда: игра запущена, и обратного пути нет. Все слишком абсурдно, чтобы быть явью… — Лишь извращенцы поступают так, как ты, — Глаза заинтересованно склонил голову набок. Предвещая вопрос, Сик продолжил. И зачем только философ пытается ему что-то доказать? Не может по-другому. Не может. — Манипулируют, угрожают, разрушают и убивают. Как морально, так и физически. Это ты социопат, Глаза. Психопат. Не я.       Теперь хохот раздался прямо напротив Сика. Глаза буквально смеялся философу в лицо. При том так искренне, так по-живому, что руки Сика, опирающиеся на стену, напряглись еще больше. Совсем скоро он проломит стену, и от нее ничего не останется, коль ситуация разворачивается таким образом. А самым наилучшим вариантом было бы убийство Глаз. Однако здесь философ был абсолютно бессилен: ему не хватит сил на сие действо. Хоть и манипулятор разламывал все моральные принципы и установки в щепки, Сик четко знал одно: на такое мерзкое преступление он никогда не решится. Он считал, что не ему судить и вершить чужие судьбы. Ни под каким предлогом. Даже если и представить гипотетическую ситуацию, где Сик убивает Глаза, то тогда философ больше не сможет приходить к Фигуре: попросту не простит себе содеянного и больше не сможет врать. На Амбуша с Рашем и подавно Сик свой взгляд не осмелится более поднять. Чувство вины, несмотря на восстановленную справедливость, изживет и уничтожить философа изнутри. Смерть — это не выход. Насилие — это не выход… Было до появления Глаз. Сик, кажется, начинает сходить с ума…       — Социопатия? Серьезно? Откуда вы эти слова берете-то? — манипулятор нарочито закатил глаза и цокнул. Он, словно над ним сейчас не стоял заведенный Сик, готовый в любой момент наброситься на него, медленно провел руками по груди философа и пошел чуть вверх. Со стороны напоминало разминающий массаж, но даже и дураку понятно, что это вовсе не так. Глаза лишь отвлекает, отводит подозрение и гнев от себя, продолжая говорить, говорить и говорить. Сик отсюда не уйдет, пока они не сделают то, что нужно, и пока манипулятор не скажет всего того, что хотел. — Ты хотя бы знаешь, что такое социопатия? Откуда это слово, по крайней мере, пришло? Или первому попавшемуся тексту в книге так и веришь? — Глаза улыбнулся и обнял философа за плечи. Он на секунду приставил кончик своего пальца к носу Сика, вкладывая в данный жест абсолютное презрение и показывая всю глупость философа. Так Амбуш делал по отношению к Свету, когда та чего-то не понимала или не осознавала. Вот и полное отзеркаливание. Прежде чем Сик успел что-либо сказать, Глаза успел его опередить: — Понятие «социопатии» придумали для таких тугодумов и наивных, как ты, Фигура и Амбуш. Социопатия ничем не отличается от психопатии, а психопаты, в свою очередь, ничем не отличаются от остальной серой биомассы. Однако общественный строй, не принимающий исключений и особенностей, решил выделить себе неугодных и прозвал психопатов психопатами, наклеив на них клеймо «больных» и «умалишенных», чтобы под ногами не мешались, — Глаза нежно и осторожно погладил Сика по щеке. Точнее, это было бы «нежно» и «осторожно», если бы не наигранно; если бы тут не было лицемерия и надменности. Философ напрягся еще сильнее. Мнению Глаз он давным-давно перестал внимать и находить в нем хоть какие-то отголоски здравого смысла, но от этого злиться меньше не выходило: под чем Глаза, вообще, подобный бред придумывает? А может, это Сик больше не хочет принимать чужие точки зрения? Возможно. Ведь это не Фигура. И даже не Скрич. А треклятый Глаза, от прикосновений которого снова придется отмываться несколько часов. Ах, жаль, что не поможет. — А социопата, коим ты меня нарекаешь, придумали из воздуха, чтобы тоже отнести к группе неугодных: вроде бы психопат, а вроде бы и не совсем. А где первоисточники и доказательства? Хотя, правильно, зачем, если есть ты, псевдофилософ; Фигура, который видит каждого насквозь; Амбуш, чьи сопли Скрич постоянно на собственный кулак наматывает, и Раш, не замечающий своего кретинизма и чрезмерную озабоченность? Хорошая команда собралась, разумеется: ты сказал, — и тебе все, как и всегда, поверили. И, прошу заметить: в этом гнилом месте не доверяют мне, а не тебе. Может быть, тогда стоит задуматься и сказать, что социопат, психопат и виновник всех проблем человечества ты? — взгляд Сика посерьезнел еще больше, а в зрачках, кажется, стала отображаться такая глубокая ненависть, на которую он был только способен. Зубы из-за сжатых челюстей болели слишком сильно, но и прекращать было нельзя: точно сорвется раньше времени. А Глаза улыбался с ехидством: очередная клоунада, проведенная успешно. Даже с Халтом было не так весело, потому что чуть что, — он уже расплывается в извинениях и валяется в ногах, говоря слова о любви и умоляя не уходить. Жалость. А Сик противится. Не признается. И это только добавляет масла в огонь. — Ты ведь так красиво умеешь заговаривать зубы и выставлять черное белым, а белое — черным… Это, знаешь ли, талант, не думал?       Сик промолчал, прикусив внутреннюю сторону щеки. В последние встречи с Глазами философ довольно часто ощущал во рту противный металлический привкус, потому что манипулятор давал себе все больше и больше вольностей: оскорблял, высмеивал и угрожал. Сик, конечно, словам его не верил и старался в суть их не вникать, но получалось удачно далеко не всегда, а поэтому приходилось идти на крайние меры и молчать, как партизан. Какие-либо разговоры бессмысленны, хотя и хочется высказать все, что думается. У философа попросту нет сил более спорить: истратил всю энергию еще во время самых первых, бурных и страстных встреч с Глазами. Тогда ему казалось, что хоть где-то шанс на пробуждение совести есть. Правильно кто-то из приходивших в отель людей говорил: «когда кажется — креститься надо».       — Хм? — несмотря на плотно закрытый рот собеседника, трехглазый все равно находил темы для разговора. Было бы глупо полагать, что он закончит свою тираду и бесконечные монологи, смысл в которых напрочь отсутствует, но каково же было удивление Сика, когда Глаза решил выдать это: — Узнаю этот многозначительный взгляд… — манипулятор по-ностальгически хмыкнул, — Халт смотрел так же. Так же пытался говорить заумными фразами и пробудить во мне какие-то чувства, — резко спокойный голос Глаз превратился в очередной приступ смеха. Уже, правда, беззвучного, однако от этого не менее раздражающего. — И точно так же психопатом меня называл, представляешь?! Вы ведь так похожи в своем поведении… Как две капли воды.       — Что?! — брови Сика поползли наверх, и он отпрянул от манипулятора, разведя руками. И он сразу совершил две ошибки: первая — выпустил из своей ловушки Глаза, а вторая — показал свои настоящие эмоции по поводу сказанного, а значит, оголил новое слабое место. Сдержаться тут, как бы философ этого ни хотел, попросту бы не получилось: сравнение Халта с собой — самое абсурдное и мерзкое, что когда-либо ему доводилось слышать. При всем уважении к смерти монстра, Сик по-прежнему испытывал по отношению к бывшему парню Глаз одну неприязнь и полное отталкивание. Что ж, манипулятор прекрасно знает, что делает. Сволочь.       Хотелось выдавить из себя кроме «что?!» еще какие-нибудь слова, однако Сик вовремя опомнился, еле сдержавшись от того, чтобы рукой рот не закрыть. Все сказанное философом сейчас будет расценено как непринятие очевидного факта, а это еще одна большая лекция, в которой серого вещества не прибавится, а наоборот, — убавится. Сик и так позволил себе слишком много, так ярко отреагировав. Для Глаз этого вполне достаточно, чтобы разойтись и раздуть из мухи слона. Сделать из маленького огонька целый пожар. Это получалось у него, стоит признать, отменно.       — Что? Я думал, это очевидно, — с издевкой проговаривает Глаза и подходит вплотную к Сику, хотя он его и выпустил из своей хватки только что. Будто вообще без разницы, когда, где и как — манипулятор не боится философа никоим образом, что бы он ни делал. Трехглазый уперся носом в шею Сика, опаляя ее теплым дыханием. Глаза снова обнял Сика, частично повиснув на нем. — Вы оба такие же эмоциональные, импульсивные… Оба верите, что в мире не все такие плохие и ужасные, — манипулятор гладил плечо Сика, не прекращая свою речь, — однако вы оба не хотите принимать реальное положение дел и действительно думаете, что кому-то нужны. А еще… — Глаза поднял голову вверх, вглядываясь в изумленные и разозленные — действительно как книга — глаза философа. Манипулятор примерно прикидывал последствия тех слов, которые он намеревался сейчас произнести. По крайней мере, зато они, наконец, перейдут к делу, — вы оба любите меня. Просто Халт любил ванильно и сопливо с примесью зависимости, а ты меня ненавидишь, однако же и ненависть можно рассматривать как разновидность любви. Глупые.       Кажется, стоило только Сику услышать это, так его разум помутнел. В ушах зазвенело, мысли летели неимоверным потоком, а тело из-за злости бросило в дрожь. Первые несколько секунд в помещении стояло молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием философа. Вскоре Сик сорвался с цепи, показывая, наконец, свою истинную — оказывается, истинный облик это не есть истинная твоя сущность — натуру: он одним движением грубо схватил Глаза, повернул его к себе спиной и прижал манипулятора к твердой поверхности стола, сразу на него налегая, чтобы и мысли не возникло дернуться лишний раз.       — Кое-кто, кажется, разозлился? — на лице Глаз даже и скула не дрогнула. Ощущение, что ему абсолютно плевать, что его обездвижили и вновь поставили в уязвимое положение, хотя и Сик как никто другой прекрасно знает: манипулятору эту совершенно не нравится. Не нравится, но молчит. Потому что он, очевидно, ничего сделать с этим не сможет. Потому что, очевидно, Глаза специально сам до этого и довел.       — Замолчи, — шипит Сик, заламывая руки манипулятора за спину. Наверняка на теле Глаз останутся синяки и красные пятна: уж слишком сильно философ сжимает запястья и остальные участки тела. Но больше об увечьях, которые он приносит Глазам, Сик не думал: стало все равно несколько месяцев назад. Руку, правда, сломать бы ему не удалось, — в теории, конечно, Сик мог и убить, однако опять же без моральных принципов никуда, — но вот доставить дополнительный дискомфорт или держать в совершенно неудобной позе — вполне.       Глаза впервые в самом деле послушался и замолчал. Смирился, видимо, с ролью нижнего в этот раз. Впрочем, без разницы, хотя доминирование и руководство процессом куда приятнее… Зато сегодня Сик показал новую сторону себя — такую, какую, наверное, даже ангелок-Фигура еще не созерцал. Глаза обязательно еще подумает над этим и проанализирует, просто чуть-чуть попозже. Без внимания, проще говоря, ничего не останется. Философ еще успеет пожалеть о содеянном. Глаза теперь ему точно и вздоха спокойно сделать не позволит.       Сик, удерживая манипулятора в том же положении и давя на его запястья еще сильнее, — разумеется, не просто так, — нагнулся к его шее и, оголив свои зубы, принялся ее обкусывать. Можно сказать, даже кусать: болезненно, жестоко и с видимыми последствиями в виде крови. Философ долго на одном месте не останавливался. Его движения были быстрыми, однако довольно-таки мучительными и извращенными. Все так, как любит Глаза. Хоть из глаз манипулятора непроизвольно брызнули слезы и самому ему пришлось уткнуться носом в стол, дабы не издавать ненужных звуков, которые могут натолкнуть на некоторые мысли Сика, он действительно получал от этого настоящее удовольствие. На коже, правда, и живого места не останется, да и наплевать: Глаза — последний, кого такое будет волновать. Трехглазый ведь даже никому и не показывается, чтобы переживать о таких вещах. Хотя… Можно попытаться в таком виде наведаться к Фигуре. Он всяко яснее всех разглядит и учует неладное.       Внезапно чужая рука легла на горло манипулятора. Сик не душил, лишь слегка надавливал. По крайней мере, пока что. Второй рукой философ расправил рубашку манипулятора и залез под нее. Несмотря на то, что Глаз никто теперь не удерживал, Сик весом своего тела налегал на трехглазого таким образом, что тот по-прежнему оставался обездвиженным. Впрочем, он-то и не особо пытался выбираться. Интересно посмотреть, куда все это заведет далее, ведь настолько разгневанным и властным философ был, можно сказать, впервые. Глаза, конечно, знал, что в Сике где-то внутри такие черты и запрятаны, а поэтому лишь помог им проявиться. Сик должен еще «спасибо» ему сказать.       Пальцы с особой силой сжимали и щипали кожу на талии, животе, спине… В целом, где угодно. Каждое новое прикосновение было еще более больным и более ощутимым, но таким приятным для Глаз. Когда Сик резким одним движением скрутил соски манипулятора, тот слишком громко выдохнул, а на глазах снова выступили слезы. Тело вело себя по-другому, в отличие от… Сердца, которого нет?.. Не успевало одно место отойти от мучительного «удара», как в нескольких других уже наносились новые. По сути каждая адекватная сущность уже бы давным-давно начала вырываться и предприняла бы попытку убежать, однако Глаза на то и «социопатный психопат», что только плавился в удовольствии таких мук и боли. Он бы мог попросить даже еще, но, само собой, это было бы неразумно рассказывать о собственных слабостях. Если Глаза и знает обо всех так называемых «ахиллесовых пятах» других жителей отеля, то они определенно не должны знать о его. Добровольное самоубийство и ничего более. Да и, в конце концов, любителем подобного был Халт.       Сику хотелось разорвать белоснежную — уже не очень — рубашку манипулятора не потому, что он находился на каком-то пике возбуждения и страсти, а потому, что прекрасно знал, с каким трепетом и любовью Глаза относится к данному предмету одежды. Но это философ решил оставить на следующий раз. Сейчас он даже не расстегивал пуговицы и не стягивал рубашку с манипулятора, предпочтя остановиться только на нижней части тела. Ему нет никакого дела до полностью нагого Глаза, и это отчетливо прослеживалось в последних их встречах: все меньше разговоров, снятой одежды и прелюдий — точнее, она была ровно в таком количестве, чтобы возбудиться и забыть обо всем остальном. Дальше уже не шли, — и их, в принципе, все устраивало. Если ранее в их контакте был хоть какой-то мизерный смысл, то сейчас он отсутствовал напрочь: они просто удовлетворяли потребности друг друга. Да и разойтись окончательно тоже не могли ввиду… Некоторых причин. Вот поэтому так и издевались над собой и друг другом. Зато никто из монстров, кроме самого Сика, и не страдал. Тот еще благодетель, ха.       Тяжелое дыхание философа — впрочем, у Глаз было примерно такое же, — навело манипулятора на две мысли: либо Сик, как до глубины души оскорбленное существо, продолжает гневаться, либо он тоже находится в возбуждении. Собственно говоря, все стало ясно в тот момент, когда с манипулятора стали стягивать штаны. Про себя он тогда подумал: «наконец-то», ибо, хотя и не хотелось признаваться, руки Сика будут Глазам мерещаться еще какое-то время. В этом и все «прелести» нижней позиции. Уязвимость — мерзость. Трехглазый не привык быть тряпичной куклой в чьих-то руках, но в данном случае выбирать не приходилось. Да, ему сейчас нравилось, но… Главное перетерпеть.       — Я сам, — проговорил Глаза, призывая Сика отойти. Когда дело доходило до растяжки, манипулятор не терпел чужих пальцев в себе. Особенно если дело касалось философа. Помня собственные действия и то, как он по-издевательски сам разогревал Сика прежде чем войти, Глаза такого позволить философу точно уж не мог. Очередную месть получать желания особого, честно говоря, не было.              Сик усмехнулся, но сделал несколько шагов назад. А Глазам, в свою очередь, пришлось снять свои митенки и, слегка смазав пальцы слюной, войти сразу двумя в себя же. Философ, стоя позади и скрестив руки на груди, за этим наблюдал с легкой усмешкой на лице. Манипулятор, повернутый ко второму спиной, просто чувствовал тот взгляд Сика, обращенный на него. И спасибо, что не видит. Иначе бы трехглазый быстрее дал пощечину философу, чем они бы дошли до развязки.              Насаживаться на собственные же три — два быстро стали ни о чем — пальца было куда приятнее и расслабляюще, хотя и саморастяжку довольно сложно и неудобно выполнять. Однако деваться некуда. Когда Глаза понял, что тело готово, он слегка повернул голову — к слову, шея болела из-за многочисленных укусов, — и кивнул. Сик, никак не изменившись в лице, — странно: манипулятор думал, что философ как-то прокомментирует сложившуюся ситуацию. Так неинтересно, — встал обратно на свое место и, надавив на затылок Глаз, заставил его вновь уткнуться в деревянный стол, снова сводя его возможность двигаться до минимума.              Расправился философ со своими штанами довольно быстро. В его пренебрежительных касаниях, действиях и вздохах отчетливо прочитывалась неприязнь и желание закончить все как можно скорее. Будь на то воля Сика, он бы больше никогда не виделся с Глазами и не изменял Фигуре, загромождая свои плечи непосильным грузом в виде ответственности и чувства вины. К сожалению, отель был против него. Халт ведь был просто сдерживающим фактором. Ни одно здоровое существо не выдержало бы Глаза рядом с собой на протяжении столь долгого времени. По правде говоря, Сик периодами даже начинал понимать Халта и мотивы его суицида. Хотя… Истина все равно на поверхность больше никогда не всплывет. Все, что бы там Глаза ни говорил, — абсолютная ложь. Манипулятор, разумеется, будет обелять себя до последнего, оно-то понятно.              Приставив член к входу, Сик без предупреждения вошел во всю длину сразу. Трехглазый недовольно промычал из-за дискомфортных ощущений внутри, но свое «фи» не высказал: причина все та же — неразумно, да и философ как будто после этого сразу остановится. Конечно же нет. Ничего, поболит и пройдет, а в дальнейшем Глаза будет находиться в верхней позиции постоянно. По крайней мере, на это он рассчитывал.              На пару секунд Сик остановился, делая паузу. Все так же продолжая вдавливать голову Глаз в стол, другой рукой он ухватился за правое бедро манипулятора, чтобы было удобнее. После этого он начал потихоньку двигаться и постепенно разгоняться.              Манипулятор — благо, здесь его не ограничивали — принялся ласкать себя, стараясь попадать в такт грубых толчков Сика. С каждой новой фрикцией рука на бедре Глаз сжималась все сильнее, оставляя огромный красный след, который впоследствии явно будет болеть и напоминать о себе. Философ не жалел и не беспокоился, как было раньше. Сейчас он думал исключительно о себе и своем удовольствии. Ну, может, еще и о том, как бы Глазам похуже сделать в ходе своих действий.              Водить рукой по члену возвратно-поступательно и вместе с этим успевать за толчками Сика получалось не всегда, отчего манипулятор периодически сбивался с ритма, не испытывая особого удовольствия. Этот секс можно определенно отнести к однному из самых худших. Все-таки Глаза немного погорячился: позиция нижнего, хотя в такой роли он не впервые, такая себе. Потому что для Сика это хорошая возможность унизить и осквернить Глаза, а манипулятор, учитывая, как на него налегает философ, с этим ничего поделать не сможет. Да уж, вроде сам довел до такого, а теперь жалеет… С Халтом в этом плане всегда было легче. Послушная тряпичная кукла, ха-ха.              Сик настолько резко и грубо вдалбливался в Глаза, что со временем его буквально вдавили в стол, что он чуть к нему не прирос. Ноги отдавали тупой болью из-за врезающихся в кожу твердых концов стола. Пришлось терпеть и смаргивать проступившие слезы. Манипулятор намеренно, разумеется, не плакал, просто философ, переместив руку с бедра на голову трехглазого, решил потянуть его за синие волосы у самого их основания. Тут уж слезы непроизвольно пошли. Третий раз подряд. При этом сам Глаза партизански молчал, не издавая ничего, кроме редкого мычания в моменты попадания в нужную точку или особо болезненных моментов. Приятно или плохо — не разберешь.              Если бы Глаза не помогал сам себе, то он бы, вероятнее всего, не кончил практически одновременно с философом или не закончил бы вообще. Он даже и не заметил, когда и как это произошло, потому что впервые был в какой-то прострации, а не реальности. Что ж, ладно… Стоит признать, что сегодня манипулятор действительно дал слабину. Какой же чудовищный позор…              И хотя Сик вышел практически сразу же, не желая ни секунды задерживаться внутри Глаз, манипулятор не спешил разворачиваться и приводить себя в порядок: он выглядел довольно убого со слезами на глазах, растрепанной прической и раскрасневшимися щеками. Философу незачем на это смотреть. Сик не должен знать, что он был единственным, кто заставил трехглазого плакать. Пускай и эти самые слезы не были специальными и осознанными. Все равно.              И прежде чем философ успел вымолвить что-то изрядно мерзкое, Глаза, не церемонясь, поднял ослабевшую руку, щелкнул пальцами и за считанные секунды исчез. Осталась только синяя дымка.                     А Сик, откровенно говоря, и так все понял без слов.