Цейтнот

      — Вовкулака звонил. Опять воровали? — Оксанка отвернулась от окна и повела плечами. Девчонки, смирно сидевшие кто на диване, кто на стуле в арендованном офисе, запереглядывались. Некоторые из них закатили глаза. — Зачем?       Маринка перевела взгляд с цветка на подоконнике на нее и вскинула брови. Оксанка и сама удивилась своим словам: раньше ей было абсолютно все равно. Раньше она бы и проводить это собрание не стала бы. Раньше девчонки бы и не спалились.       — Вы мою позицию знаете, — продолжила она. Взяв паузу, Оксанка отпила воды из граненого стакана и ухмыльнулась, когда не нашла на стенке следов помады. Стерев улыбку, она снова обратилась к робленым: — еще раз попадетесь — убью. И пренебрегать мной не надо. Так же, как и нашей доблестной полицией.       Раздались смешки. Оксанка дала девочкам просмеяться, села за стол и остановила их.       Пора было начинать урок.       Вскоре повисла тишина. Робленые склонились и что-то шептали себе под нос. Экран нового — сенсорного! — телефона Оксанки вспыхнул.       «Прости, сегодня не могу, свалилось дело, давай позже».       Оксана нахмурилась. Чёртов оборотень; он переносит встречу который раз, и который раз не назначает новую дату. Что ей, одной всё это надо? У него ведь, очевидно, есть дела и поважнее. Интересно, есть ли у этих дел имя… удобная у него работа: все задержки можно свалить на неё. Знать бы, кто виноват в этом новом деле — уж она-то быстро ему расскажет, почему нельзя нарушать закон!       Раздался противный сигнал вибрации. Оксана вздрогнула. Её телефон молчал; значит, это кто-то из робленых. Какая наглость.       — Неужели так сложно отключить звук?       Катерина опустила глаза.       — Простите, — прошептала она. Оксана бы простила, но лицо девчонки озарилось мягким светом и она улыбнулась, набирая какое-то сообщение.       Оксана прикусила губу. Что-то внутри поднялось под горло и тут же схлынуло, оставляя после себя тошнотную ярость. Пальцы сжались в кулак. Захотелось кого-то ударить или что-то разбить. Вдох-выдох, нужно успокоиться, раз-два; но она не сдержалась и встала.       — Отдай, — прошипела она. Катерина вскинулась, сжалась и озадаченно моргнула, и этим ещё больше выбесила Оксану. — Я что, должна повторять дважды?       Катерина поджала губы, сглотнула слезы и протянула заблокированный телефон. Оксанка резко выхватила его и швырнула на стол. Он упал с гулким стуком, и Катерина вжала голову в плечи.       — Будете отвлекаться — в следующий раз будете отрабатывать все заклинания на себе. И если кто-то не сможет затворить себе кровь, вытекающую из какого-нибудь органа, или вспомнить отвод от роковой порчи… Что ж.       Сзади кто-то фыркнул. Оксанка, возвращавшаяся к столу, замерла.       — Беременна она, что ли, — послышался шепот одной из девчонок.       Оксанка задохнулась. Нахалка посмела смеяться над ней, своей хозяйкой, и ещё сидела в первом ряду, там, где она могла её услышать! Она обернулась и нашла девчонку взглядом. В горле у нее пересохло, ее повело, и в запястье врезался край стола.       Девчонка привстала. В глазах ее разлился ужас. Все притихли. Оксанка как-то вдруг оказалась рядом. Раздался резкий хлопок. Робленая пошатнулась и упала на колени соседки. Щека постепенно краснела. В углу её губ выступила тёмная капля крови, и Оксанка неосознанно облизнулась.       — Кажется, некоторые из вас начали забывать своё место.       Девчонки замолчали, и до конца урока сидели, не поднимая голов.       Оксанка вышла на улицу и замерла под полукрышком. Шел дождь. Мимо пробегали люди, осторожно вжимая головы в плечи и прячась кто под зонтами, кто под сумками, кто вовсе под пакетами. Какая-то обнаглевшая капля разбилась о нос замшевой туфли, и Оксанка резко подтянула ногу в укрытие.       Зонта у нее, конечно же, не было, а машина стояла на противоположной стороне улицы. Оглянувшись по сторонам, она пробормотала заклинание, отвела прохожим глаза, и привычно перебежала дорогу. Дверь гулко хлопнула, оставляя все звуки в каком-то внешнем мире. Оксанка швырнула сумку на заднее сиденье и шумно выдохнула, заводя мотор. На нее накатила усталость и странное тупое равнодушие. Зря она так сорвалась на девчонок. Не стоило: только нервы зря попортила и себе, и им. Правы они, наверно, что-то нервная она стала… она раздражённо ткнула в магнитолу. Сквозь помехи диктор натужно что-то бормотал про повышение цен, кризис и погоду на завтра. Она снова нажала кнопку. На Украинском Радио кто-то разыгрывал деньги. Злость опять начала подниматься в горле, и Оксанка переключилась на флешку. Агата Кристи начала что-то хрипеть про войну, и Оксанка, махнув рукой, оставила их.       Повернувшись, чтобы пристегнуть ремень, она краем глаза заметила свое отражение в зеркале и озадаченно присмотрелась.       Её волосы из привычных вдруг стали кислотно зелеными. С губ сорвался нервный смешок. Девочки, наверное, подшутили, нахалки… вот так даешь им силу, зарабатываешь у них авторитет, а они тебе за малейший срыв платят вот таким. Ужас… Щелчком пальцев она вернула волосам родной цвет и постаралась выкинуть это из головы. Получалось плохо: мысли то и дело возвращались к дурацкому образу, прокручивали момент и искали виноватых. Оксанка вдруг и сама поддалась на эту удочку, увела мысли в сторону: меняла оттенки, вертела головой, экспериментируя… Интересно, понравилось бы Вовкулаке. Фу, черт! Она раздражённо передернула плечами. Стоило только отвлечься, как старая сволочь опять тут как тут.       Мир, кажется, желал все-таки встретить свой конец. В дверь Оксанкиной квартиры настойчиво колотила соседка снизу, перемежая свою барабанную дробь криками «Открывай, зараза!» и «Я сейчас полицию вызову!». Весело, однако, было бы, если б старуха вызвала полицию, а приехал Вовкулака. Дела у него, паршивца блохастого, ишь ты. Оксанка подошла ближе.       — Не открывают? — сочувственно спросила она.       Старуха резко развернулась к ней и обрадовалась, увидев подкрепление.       — Ой, а вас тоже топит, да? Это все вот эта карга, заперлась там у себя и молчит. Я уж с полчаса стучу, так ничего, ни звука! Совести у ей нет, что ли?       Оксанка прикинула, сколько воды могло натечь соседке в квартиру, пока она ломилась в закрытую дверь, и мысленно присвистнула. Да, ремонт влетит в копеечку… Ну ничего. Если что, сотрет ей память: Хортицы ничего не узнают, а ей хорошо. И будет всем счастье.       — А может, у неё что-то случилось? В обморок в ванной упала и не слышит вас, например.       — Ничего она не упала! Такая упадет, жди дальше. — Старуха укоризненно смерила Оксанку взглядом. — Ты лучше помоги до неё достучаться, дочка.       — Зачем стучаться? — Оксанка подавила улыбку, отодвигая старуху в сторону и вставляя ключ в замок. — У меня есть более надёжный способ попасть в квартиру.       Старуха задохнулась от возмущения и замерла на пороге. Оксанка бегло осмотрела коридор.       — А воды у меня нет, так что заливает вас кто-то другой.       — Как другой?! — закричала старуха, возвращая себе дар речи, — Как другой?! Это же четвертый этаж, как другой?!       — Нет, — ответила Оксанка, медленно прикрывая дверь — бог знает, вдруг безумие заразно, — и сдерживая нахлынувшее желание расхохотаться. — Это двенадцатый. А четвёртый — это соседняя кнопка.       Замок задорно щёлкнул, отрезав сумасшедшую старуху от Оксанки, и она прыснула. Ну да, в лифте кнопки двенадцатого и четвёртого этажей и впрямь находились рядом, но кто же в здравом уме попрется на лифте, если нужно пройти всего один лестничный пролёт?       Оксанка заварила чай. Впечатления дня постепенно отпускали. Ревность исчезала, оставляя после себя легкую тоску и одиночество. Взгляд упал на забытые на столе ключи от машины.       Она улыбнулась. Дело? Что ж, хорошо; домой он в любом случае поедет, а она имеет полное право о нем позаботиться. Не так ли?       Она зашла за ним на работу. Дежурный улыбнулся было, но тут же стушевался, стоило ей удивлённо поднять бровь — впрочем, Оксанка была уверена, что слухи уже не остановить.       — Собираешься здесь прописаться? — спросила она, стоя на пороге его кабинета. Вовкулака вздрогнул, подпрыгнул и, увидев её, облегчённо рассмеялся.       — Я собирался пойти домой и завалиться спать, но, кажется, мои планы неожиданно поменялись.       — Хорошо поговорить с умным человеком, — усмехнулась она, — заканчивай тут и выходи. Я жду тебя в машине.       Вовкулака заметил на ней кожаные митенки и почувствовал, как в штанах стало тесно.       Из динамиков в недавно открывшейся азиатской забегаловке лилась какая-то восточная музыка, навевавшая ассоциации не то со старыми аниме, которые Оксанка не смотрела со времен детства сына, не то с номером сумасшедшего битбоксера.       — Что-то случилось? — спросил Вовкулака. Озадаченно осмотрев палочки, он решительно насадил на них суши.       Оксанка подавила улыбку.       — С ума схожу, — ответила она.             Резко исчезло ощущение причастности к этому месту, свет начал резать глаза, и Оксанка отвернулась. Она вспомнила, что буквально через несколько часов расстанемся с ним и вернётся в свою квартиру — просторную, чистую, но пустую, — и, поежившись, улыбнулась.       — Весомо. — Вовкулака прожевал суши и задумчиво поморщился: видно, рыба не пришлась ему по нраву, волка мясом кормят. — С твоей… профессией несложно.       — Конечно, — усмехнулась она, отправляя в рот кусок имбиря, — вот так перепутаю в следующий раз, добавлю в котел вместо двух глаз тритона три жабьих, и поселюсь на отшибе в доме с мягкими стенами. Ты меня там навещать-то хоть будешь?       — Никогда, — сказал Вовкулака, — я забуду туда дорогу и закручу бурный роман со своей уборщицей, а на твое содержание буду ежемесячно выделять деньги. Тысяч пять. Потом моя любовница узнает эту страшную тайну, бросит меня и… и не знаю что.       — И ты повесишься. В этот момент ко мне вернется разум, потому что на самом деле я варила приворотное зелье и все мои мозги ушли к тебе. На твоих похоронах и буду стоять в черной вуали с роскошным букетом красных гвоздик, поссорюсь с Рудым, а потом буду мстить всему городу за твою смерть, пока Хортицы не выйдут на меня и не прижмут к ногтю. Доволен?       — Доволен, — кивнул он, — только неправдоподобно. Оксанка, — Вовкулака как-то внимательно и немного смущенно посмотрел на нее, — я, понимаешь, если сейчас что-нибудь путное не съем, то не повешусь, а с голодухи помру. И не будет у меня любовницы. И уборщицы тоже не будет. Сразу перейдем к тому месту, где вы с Рудым друг другу глаза выцарапываете, хочешь?       — Хочу, — согласилась она, доставая кошелек, — но так и быть, пойдем кормить тебя. Несправедливо лишать твою будущую любовницу такого кавалера. Слушай, а она будет младше тебя лет на двадцать, да?       — Обязательно, — открыл он ей дверь и галантно поклонился, пропуская вперед, — можно даже на тридцать, я не расстроюсь.       Смеркалось. На улице зажглись фонари. Лёгкий ветер забирался под пальто, и Вовкулака притянул её к себе.       — Я знаю один прекрасный ресторан. Десять минут, и национальное блюдо турецкой кухни в наших руках. Согласна?       Оксанка смерила ларёк у аллеи подозрительным взглядом.       — Еще никто так красиво не называл шаурму.       Вовкулака забрал у продавца сверток и протянул ей. Оксанка замялась, посмотрела на него, на шаурму, потянулась и откусила уголок.       — Сволочь, — пробормотала она, — взял и сорвал мне новую диету.       Вовкулака рассмеялся и стёр с уголка её губ каплю соуса. Ему захотелось её поцеловать. Оксанка облизнулась, и он поддался.       Интересно, подумал он ночью, глядя в беленый потолок и поглаживая голое плечо спящей Оксанки, почему все-таки они всегда встречаются в его квартире?       Вовкулака вышел из ванной, вытирая короткие волосы, и замер на пороге кухни. Оксанка в одной рубашке что-то подпевала радио, переворачивая на сковородке гренки. Солнце палило в окно, заставляя ее прищуриваться. На столе стояла тарелка с беконом. В турке закипал кофе.       Он подошёл ближе и прижал Оксанку к себе. Она похлопала его по руке.       — Ещё раз будешь мешать мне готовить, получишь лопаткой по лбу. Он засмеялся и отстранился.       — Быстро ты со всем управляешься, — бросил он через плечо, отправляя в рот ломтик бекона и жмурясь от удовольствия. — И, по-моему, у меня не было яиц.       — А, по-моему, ты забываешь, что встречаешься с ведьмой. Тем более, со мной.       Вовкулака медленно обернулся к ней.       — Ты что, уже что-то украсть успела?       Оксанка пожала плечами.       — Скажем так, — ответила она, перекладывая гренки на тарелку, — есть у меня и свои секреты. Яичко з курочки, и все в таком роде.       Он помрачнел. Зажужжал вдруг его телефон, съезжая к краю стола. Оксанка подумала, что надо купить ему новый.       — Хортицы написали. Говорят, им что-то для Покрова надо, просили приехать.       — Я вызову такси, — сказала она и потянулась за телефоном.       — Оксанка, — окликнул её Вовкулака. Оксана озадаченно подняла голову. — Много ты знаешь таксистов, которые согласятся ехать в балку?       — Я могу…       Вовкулака ласково покачал головой. Никакое колдовство не могло заставить человека подвезти их в Иркин район.       — Административные законы сильнее магических, слыхала?       — Нет закона, запрещающего ездить в балку.       — Есть человеческие предубеждения.       — Я полечу!       — На глазах у всего города?       — На тебе поеду, — зарычала она.       — Волка в центре города поймают быстрее, чем ты успеешь меня оседлать. Хотя я бы, конечно, не отказался — во всех смыслах.       Оксанка вспыхнула и яростно замахнулась лопаткой. Вовкулака прыснул и отпрянул.       — Я отведу всем глаза!       Он сел поудобнее и приготовился.       Они вышли из дома, прекращая спор. Вдалеке мигнул светофор, переключая сигнал. Оксанка кинула на него злобный взгляд, недовольно поджала губы и вытянула руку, останавливая подъехавшую маршрутку. Вовкулака с лёгкой нервной улыбкой надел медицинскую маску.       — Зачем? — подняла бровь Оксанка.       — Запахи, — бросил ей Вовкулака и, рывком открыв дверь, полез вперед.       — Оксанка. Оксанка, черт тебя раздери!       Оксанка с трудом разлепила глаза. За окном мелькали дома и деревья. Перед глазами прыгало переднее сиденье. Её мутило, рот наполнился липкой слюной, и слишком неудобно стояла нога.       — Что с тобой? Плохо? Хочешь, выйдем? Тут немного осталось, пешком пройдем.       — Нет, — ответила она со слабой улыбкой, — со мной всё в порядке.       — Остановите на следующей, — крикнул Вовкулака, не обращая на нее внимания. Он попытался помочь ей встать, дал руку, но она не смогла поднять свою, и он вытащил её за плечи.       — Ничего, — прошептала она, жадно вдыхая свежий воздух. — Просто укачало. Ничего, сейчас пройдёт, такое бывает.       — Знаешь, что? Давай никуда не пойдём. Не нравишься ты мне что-то. Тебя вон трясет всю.       — Кто здесь главный фанат Хортиц? — спросила она, с трудом разлепляя бледные губы. — Нет уж, решил, пойдем.       Вовкулака страдальчески поморщился. Одна морока была с ее упрямством.       — Я твой главный фанат, — ответил он. — И единственный. Ты что, хочешь явиться к ним и сказать «Посмотрите, до чего вы меня довели?» Им не понравится.       Оксанка достала жвачку.       — Ладно. Твоя взяла. Но мы куда-нибудь зайдем!       Он расплылся в улыбке.       — Куда пожелаешь.       Беспокойство накрывало её плотной волной, проникало под кожу и сворачивалось клубком в районе живота. Оксанка ускорила шаг, пытаясь успокоиться. Поводов для него было слишком много, и это её пугало. События последних дней складывались для нее в пугающий паззл, и ей хотелось от них избавиться, но единственный способ мог подтвердить все сомнения, и уже это не давало его использовать. Чего стоило только неконтролируемое колдовство: она рассказала Вовкулаке о случае с волосами, но умолчала, как вместо яиц в его квартире к ней прилетала копченая колбаса, как не срабатывало заклинание, затворяющее кровь, и как она чуть не опозорилась перед роблеными, когда учила их в последний раз. Ей все чаще хотелось спать. Недавно она захотела кукурузные палочки, смоченные в водке, и с этого хотелось смеяться и плакать одновременно.       Ларек на другой стороне улицы привлек ее внимание.       — Можно сигареты? — спросила она у сонной продавщицы в окошке киоска.       — Вам каких? — глянула продавщица на пачки.       Оксанка смутилась. Она не курила, разве что когда-то давно, в лихие студенческие годы, на квартире богатого приятеля стреляла пару сигарет у одногруппников, и больше сигаретами не интересовалась; знала, конечно, что бывают с кнопкой и без, и ещё, кажется, какие-то, но в чем разница и зачем все это надо, в ее голове не укладывалось.       — Тётенька, — послышался сзади голос. Оксанка обернулась. За ней, засунув руки в карманы и слегка покачиваясь на пятках, стоял мальчишка лет пятнадцати и нагло улыбался. — Тетенька, берите. Не прогадаете.       Оксанка промолчала, посмотрела на кассиршу и, резко кивнув, повторила его слова.       Оксанка нашла бумажку, когда что-то искала на своем столе и никак не могла найти. Тонкая полоска бросилась ей в глаза, и она даже сначала не поняла, что это и как оказалось у нее. Потом вспомнила, что сама бросила ее перед уходом на совещание, чтобы не изводить себя ожиданиями. Любопытство проснулось в ней, и она подняла ее. Оксанка проглотила смешок. На бумаге розовели две короткие полоски.       В последний раз она видела их двадцать лет назад, когда молодой дурой выскочила замуж за институтского товарища и быстро столкнулась с последствиями. Последствия теперь жили на другом берегу Днепра, изредка приезжали в гости и порой подкидывали деньги, порой сами у нее просили.       Что ж, старая дура могла утереть молодой нос: тогда у нее хотя бы был законный муж.       Она потянулась к телефону и резко отдернула руку. Ей вдруг стало страшно. Она вспомнила сашкино детство, и ее затошнило.       — Оксана Тарасовна, — заговорил вдруг переговорник.       Оксанка быстро смяла бумажку и бросила ее в ведро. На глаза попалась купленная пачка.       Ослепительно светило солнце. Оксанка шла медленно, и Вовкулака подстраивался под нее. Голова кружилась, её тошнило, и она держалась за его руку. Время от времени она останавливалась и закрывала глаза. Ей нужно было добраться до лавки, сесть и размотать этот чертов шарф, мешающий дышать. Оксанка сделала очередной шаг и споткнулась. Она полетела вниз, стиснув пальцы на локте Вовкулаки и увлекая его за собой; судорожно попыталась вдохнуть, но не смогла; асфальтированная дорожка приближалась; колени пронзила острая боль, на выставленной в последний момент руке выступила кровь, и Оксанка почувствовала, что оцарапала щеку. В этот момент всё вокруг погрузилось во мрак, и она потеряла сознание, так и не сумев сделать вдох.       Оксанка открыла глаза и сразу зажмурилась. Солнце резало глаза. Саднили щека, ладони и колени. Тут же заболела спина от лежания на чём-то твёрдом и ребристом; наверное, парковая скамейка. Оторвался и упал на неё грязный жёлтый лист.       — Пани, — послышался голос сверху, — как вы себя чувствуете?       Оксанка сфокусировалась. Над ней нависал хилый человек в форме скорой помощи. Она слабо улыбнулась.       — Замечательно.       — Беременность возможна?       Она поискала Вовкулаку. Он стоял чуть поодаль, видимо, отведённый бдительными медиками в сторонку.       — Нет.       Оксанка сглотнула ком в горле и вдруг почувствовала, как вокруг руки сжимается что-то широкое и гудит.       — Вы не вертитесь, пани, — снова заговорил чертов врач, — сейчас давление померим, и все хорошо будет.       Она тихо чертыхнулась. В голову ей пришла замечательная идея, но, пока тонометр на ее руке, толку не будет.       — Низенькое оно у вас, пани, нехорошо. Точно беременность… А де пани?       Оксанка споткнулась, передернула плечами и ускорила шаг. Доктор ошалело оглядывался по сторонам, Вовкулака вертел головой, и вся бригада скорой вдруг потеряла из виду мастерски отведшую им глаза пани. Остановилась она только в самом центре парка. Неподалеку журчал Днепр. С реки тянуло холодом. Оксанка зябко запахнула короткий пиджак. Пальцы похолодели, и она спешно засунула их в рукава.       Оглянувшись, она заметила, как карета медленно уезжает из парка. Вовкулаки с ними уже не было.                   Внезапное понимание вдруг укололо её сердце. Оксанку снова затошнило, и она прижала руку к горлу.       — Мне вот интересно, ты правда думала, что я тебя не найду, или просто не думала вовсе?       Оксанка виновато обернулась.       Вовкулака стоял за спиной и очевидно ждал ответа.       — Зачем ты вообще их вызвал? — зло спросила она. — Не можешь не лезть не в свое дело? Профдеформация?       Он нахмурился, но сдержался.       — Интересно, — процедил он, — а что может сделать человек, не обладающий навыками ведьмы, когда на его глазах его же ведьма вдруг падает в обморок и перестает реагировать на все, включая что угодно, м?       Оксанка прикусила губу и подняла голову. Запоздало пришёл стыд за свои слова — в самом деле, он ведь за нее беспокоился, — и тут же обернулся гневом. Что она, стеклянная, сходить из-за неё с ума от какого-то обморока? Вовкулака положил руку ей на плечо, и она ошарашенно посмотрела на него.       — Я думал, что мы договорились рассказывать друг другу о своих проблемах. Во всяком случае, мне так казалось. И я стараюсь этому договору следовать. А ты?       Ей захотелось все рассказать. Оксанка была интриганкой и первой посмеялась бы над тем, кто посмел бы сказать, что это не так; она была злой, во всяком случае, эгоисткой точно; она была холодной и расчетливой и почти ничего не делала наобум, не подумав сперва и не проверив последствия тридцати трех решений пустяковой проблемы; но любая тайна, ей не принадлежащая, разрушительная тайна, тяготила её, и не раз у нее возникала мысль разболтать — случайно, нарочно, неважно, — и доказать, и наблюдать за последствиями сброшенной бомбы.       Но Оксанка все же была интриганкой, а значит, умела держать язык за зубами, и Оксанка была расчетливой, а значит, умела просчитать последствия — а сегодня она еще ничего не просчитала.       И она вымученно улыбнулась.       — Просто скоро проверка, — солгала она, — слишком много надо отследить, вот и не сплю ночами.       Вовкулака ей не поверил. Она бы и сама себе не поверила, но на лучшее ее сейчас не хватало, и пришлось довольствоваться тем, что вышло. Слава богу, вопросов Вовкулака больше не задавал.       — Хватит, — Оксанка обхватила себя руками, — иди сюда и обними меня, раз уж нашел.       Бомба сработала. Вовкулака расхохотался и шагнул вперед.       Не надо. Ничего ей больше не надо, она знала, что этим все кончится, знала, что к этому все придёт, но нет ведь, поддалась на его уговоры, поверила, как последняя дурочка, и что теперь?       Шины мягко зашуршали, когда машина затормозила. Вовкулака усмехнулся, подумав, насколько похожа эта сцена на ту, произошедшую несколько месяцев назад; но тут же нахмурился, вспомнив, почему вообще сюда приехал.       Оксанка, видит бог, старалась, но определенно не могла еще делиться с ним своими проблемами.       — Добрый день, — улыбнулся он девушке-администратору за стойкой. — Я бы хотел поговорить с вашей директрисой.       Девушка смутилась и попыталась что-то примычать, мол, ему туда нельзя, только по записи, и то не над, но не успела даже этого: Вовкулака уже шел по коридору. Раньше его пускали без вопросов, с вежливой улыбкой и тихим хихиканьем за спиной; теперь, видно, приказ сменился. И ведь черт знает, почему она оборвала все связи на этот раз! Сердце кольнула ревность: ну да, допустим, в последнее время он часто задерживался на работе и отменял их встречи, допустим, срывался со свиданий, но это ж его работа, что ему, увольняться теперь? А если она и нашла себе любовника… Руки его неосознанно сжались в кулаки, и он ускорил шаг.       Секретарша в предбаннике привстала, чтобы остановить его, и обреченно села назад, когда Вовкулака хлопнул дверью. Оксанка вздрогнула и подняла голову.       — Какого черта? — удивилась она. — Что ты здесь забыл?       Вовкулака испуганно выдохнул. Он не ожидал найти её такой, и теперь ошарашенно замер у дверей. Под глазами залегли крупные синяки и, кажется, даже мешки — хотя точно он из-за макияжа все-таки не мог. На плечах была шаль — пуховая, тяжёлая, с большими кисточками по краям — но Оксанка не мерзла никогда, и даже с ледяными пальцами бороться считала ниже своего достоинства.       Самым страшным, конечно, были её руки, мелко трясущиеся, бледные и как будто резко постаревшие. Оксанка заметила его взгляд и спрятала их под стол.       — Ты не отвечаешь на звонки.       Глаза её вдруг забегали. Она положила было руки на стол, затем, спохватившись, убрала обратно и начала вертеть обручальное кольцо, и даже пару раз немного покрутилась на стуле — чуть-чуть, в четверть круга.       — Я удалила твой номер, — вдруг выпалила она.       Вовкулака сделал два шага вперёд и грузно опустился на стул у её стола. Оксанка отъехала назад.       — Почему?       — Я решила, что так будет лучше.       — Опять? — просипел он. — Кому?       Оксанка промолчала, глядя в пол.       Вовкулака почувствовал, как тает у него в груди то, что он испытывал к этой женщине, как ему вдруг становится все равно, что с ней происходит сейчас и что будет потом, как пробивается леденящее равнодушие.       — Тяжело любить ведьму? — усмехнулась она, поднимая голову.       Вовкулака помолчал, но решил подыграть напоследок:       — Тяжело, когда тебя не любят.       Он встал и пошёл к выходу; Оксанка вскочила за ним, позвала его, хотела побежать, но споткнулась о ковёр и еле устояла, схватившись за стол, и ничего не успела.       Вовкулака шёл на автопилоте, по памяти огибая повороты, не замечая робко здоровавшихся с ним сотрудниц и едва не протягивая руку к стене, чтобы не упасть. Карусель выхода выпустила его на улицу, и под распахнутый плащ проник суровый осенний ветер. Вовкулака тут же задрожал и почувствовал, как корчатся щеки, подставляя себя подступившим слезам. Он возмущённо заставил их расслабиться. Дрожь прекратилась, и слезы остались в глазах. Вовкулака поднял голову. По небу летели с какой-то сверхъестественной скоростью облака, и холодная рука, сжимавшая его сердце, начала понемногу отпускать. Он понял, что будет продолжать следить за жизнью этой женщины, издалека и не вмешиваясь, будет снова выпивать по пятницам, но не чаще, и будет даже прикрывать воровство робленых, но не слишком. Одним словом, перейдет к чисто деловым отношениям — а то что он ей, мальчик на побегушках или кто, что им можно так бросаться?       Оксанка словно бы убила его. Ему стало как-то пусто и все равно, и теперь даже дышалось легче, будто он избавился от какой-то обременительной обязанности, и казалось, что ничего не случилось. Ну, подумаешь, расстался он с ней, оборвал серьезные отношения, ну и что с того? Они вместе-то были всего полгода, да и вряд ли бы вообще что-то вышло, с Оксанкиными-то загонами. Он сел в машину, включил плейлист, улыбнулся заигравшей музыке и полез в бардачок бросить удостоверение. Удостоверение упало, стукнуло, и Вовкулака, присмотревшись, резко захлопнул отсек. Внутри, рядом с корочкой, лежала маленькая бархатная коробочка с маленьким золотым кольцом.       Он рванул с места, сразу разогнавшись, открыл водительское окно и прибавил звук. До свиданья, — кричала Земфира, — мой любимый город, — и Вовкулака в такт качал головой и разве что не притоптывал. Мимо пролетела, посигналив, чья-то машина, и он ухмульнулся, выкручивая магнитолу наполную. Счастье вдруг переполнило его, и он расхохотался каким-то диким, лающе-воющим волчьим смехом, прерываясь, чтобы подпеть и продолжить смеяться, встречный ветер трепал его седые волосы, и Вовкулака повернул голову направо, ожидая увидеть Оксанку, но не нашёл её и умолк, пока не закричала снова Земфира, и он закричал вместе с ней: хочешь, кричали они вместе, сладких апельсинов, хочешь — вслух рассказов длинных, хочешь — я убью соседей, хочешь…       Вовкулака сделал круг, выехав за город на трассу, и домой вернулся только поздно вечером, бешено взбудораженный, словно на своих четырех лапах пробежался, но сердце его все еще билось, и он бросил машину в чьем-то чужом дворе, окруженном пятиэтажками с тёмными окнами, и, выйдя на улицу, воткнул в землю нож.       Через неделю Вовкулака вышел с работы, допивая купленный в автомате стаканчик кофе, и почти дошёл до стоянки, когда кто-то окрикнул его. Он обернулся и вскинул брови: со скамейки у дверей бежала отставшая от него Маринка.       — Я весь день вас тут ждала. Ну ладно, может, не весь день, но полдня точно.       — Зря, — хмыкнул он, — я мог уехать на дело и потом сразу домой.       — А я ждала, — тряхнула она головой, — и вовсе не зря. А если бы вы не пришли, я бы призвала. Или дом ваш нашла и туда пришла бы.       Вовкулака напряженно смерил девчонку взглядом. Решимость, с которой она бы его искала, его немного испугала. Вообще с Маринкой у него сложились не то чтобы приятельские, но вполне партнёрские отношения, и все в участке знали, что, если девчонку поймают на воровстве, тащить ее надо сразу к нему. Маринка в свою очередь сливала ему информацию обо всех кражах робленых и — в основном, конечно, — об Оксанке.       — Что-то случилось с твоей хозяйкой? — спросил он, не подавая, впрочем, виду.       — Случилось.       — Садись, — кивнул он на машину, — по дороге расскажешь.       Маринка послушно скользнула на переднее пассажирское и пристегнулась.       — Только ехать никуда не надо. Она жива и здорова. Вот только… крыша у неё едет, вот только что, — хмуро заключила она.       — Так какого ж черта ты меня так пугаешь, — прошипел он, — мымра белобрысая? Ты что, до инфаркта меня довести хочешь? Совсем делать нечего? Ну едет крыша у твоей хозяйки, мне-то что, я тут причём? Твоя хозяйка, ты с ней и разбирайся.       — Вы давно не приходили, — сказала Маринка, глядя перед собой, — поссорились? Это вы зря. Она переживает, ей сейчас нельзя переживать.       — Слушай, во-первых, не твоё дело, хожу я к ней или не хожу. Во-вторых, меня это не волнует. Вот если её прирежут в подворотне, тогда ладно, приеду, а просто так — да мне что, заняться нечем? — Вот будет труп, тогда и приходите, вспомнилась Вовкулаке расхожая шутка, но она поспешно ее прогнал. — В-третьих, пошла вон отсюда! Тоже мне, учительница нашлась. Еще ты мне нотации читать будешь!       — Дура она, — холодно процедила Маринка. — И я дура, полагалась на вас. А вы сволочь, каких поискать надо. Обрюхатили и в кусты, да? А я думала, это она вам ничего не сказала. А это вы во всем виноваты! И я хороша тоже, пришла, думала, хорошее дело делаю, да где там, — ругалась она, сбрасывая ремень и протягивая руку, чтобы открыть дверь.       Вовкулака щелчком заблокировал машину и схватил ее за запястье. Маринка вздрогнула, ударила по нему коленом и забилась в угол. Вовкулака её не отпустил, но поразился, как изменилось выражение ее лица. Губы Маринки яростно скривились, все тело напряглось, а в глазах смешались презрение и страх.       — Выдохни, — прохрипел он, — я тебя не трону, только скажи, что ты тут сейчас наплела. Кого я обрюхатил? Какие кусты?       — А, — ухмыльнулась она, — значит, все-таки не сказала. Оксана беременна. От вас, так ведь? Я б и сама не знала, но как-то Катерина заходит, а она сидит в туалете и… Ну, в общем, плохо ей, сами понимаете. Я у нее потом тест нашла, когда ее не было в кабинете. Она, конечно, потом Катерину выгнала и запретила рассказывать, а только Катерина мне все написала, и мы решили, надо мне к вам прийти. Вам ведь можно рассказать, правда? Она с ума сходит, я серьёзно. Одной девчонке недавно пощёчину отвесила, а ведь она ничего не сделала, ей просто парень написал. И срывается постоянно на нас. И ходит хмурая… нет, вы не подумайте, мы не что-то там, просто… мы ведь у нее не первые, сами знаете. А ну как разгонит? Мы себя, конечно, на первое время обеспечили, а домой все равно не хочется…       Вовкулака усмехнулся, разжимая пальцы. Маринка развеселила его: видно же, по глазам видно, что серьёзно беспокоится, и Катерина эта тоже, а ведь старается, врёт, держит марку. Ему вдруг захотелось закричать, гаркнуть так, чтоб галки с деревьев послетали, но он сдержался. Оксанка беременна, от него беременна! Что ж, это все объясняет. Гормоны взыграли, вот и психанула, стёрла его — ну что, в первый раз, что ли? Господи, подумал он, да неужели так бывает? А он-то напридумывал, уже чуть не расследование устроил, кто, с кем…       — Значит так, Таня Гроттер, — отстранился он, подавляя дрожь, — она дома или на работе? Дома? Отлично. Ты сейчас отсюда выметаешься, бежишь домой и там тихо ждёшь. А завтра я от тебя жду подробный отчет, как обычно, ясно? Да, и чтоб больше в ее вещах не рылись. Узнаю — все ей расскажу. Все, кыш!       Маринка робко улыбнулась и выскочила, довольная собой.                   Вовкулака побарабанил пальцами по рулю, успокаиваясь, и тронулся с места. По дороге он заехал в ближайший цветочный и купил цветов на все деньги. От торта отказался — не хотелось скатиться в мещанство.       Сердце колотилось, пока он набирал код домофона, ждал лифт и медленно тащился в нем вверх; казалось, дом сознательно его тормозил, и он бы взбесился, но его разбирало веселое предвкушение, и оттого ожидание не было таким страшным. На телефон Оксанка не отвечала.       Дверной звонок оборвался, оставив его одного. Вовкулака подождал и позвонил ещё раз, но спустя несколько секунд снова повисла тишина.       Он толкнул дверь, слегка напрягся, обнаружив, что она не заперта, но тут же расслабился, почувствовав с кухни запах сладких пирожков.       Вовкулака медленно, крадучись, по стеночке вошел на кухню и замер в проходе. Оксанка сидела за столом и смотрела на него, и оба знали, что это неслучайно, что она ждала его, что даже пирожки в миске посреди стола приготовлены для него, с расчетом, что он придет и съест, хотя с утра, когда она ставила тесто, она и подумать не могла, что он приедет.       Вовкулака хотел расспросить ее обо всем, но в последний момент чувства изменили ему, и он сбился.       — Оксана, — сказал он дрожащим голосом, — Оксана Тарасовна, выходи за меня замуж.       Оксанка замерла и посмотрела в зеркало на стене за его спиной. Вовкулаке показалось, что она советуется с ним, что-то у него спрашивает, кивает, — что же, правда, что ль, что зеркало ей отвечает? А может, и правда, мелькнуло у него в голове, и он подавил пробежавший по спине холодок.       Оксанка повернулась к нему.       — А зачем?       Вовкулака потянулся вперед и тут же шагнул обратно.       — Как зачем, — прошептал он, и тут же заговорил громче: — я ребёнка признаю, помогать буду, да и вообще ему отец нужен. О тебе буду заботиться. Улыбка зазмеилась на ее губах.       — А зачем? — повторила она. — Я, знаешь ли, привыкла к свободе. Чем ты будешь мне помогать? Забирать ребёнка из школы и на кружки возить? Я это и сама могу. А если ты куда-то вляпаешься, и его украдут, чтобы на тебя повлиять? Да и вообще я не решила ещё, оставлять его или нет — время пока еще, слава богу, есть. Что мы ему можем дать? Вечно работающих родителей и няньку? Прекрасное начало, ничего не скажешь. Какой смысл мне за тебя выходить?       Вовкулака опустил голову. Он начинал злиться, но держал себя в руках. Оксанка была расчетливой, и было бы смешно ожидать, что она так сразу броситься к нему в объятия, если даже не решилась все рассказать. Он помолчал.       — А ты все-таки подумай, Оксана Тарасовна, — бросил он наконец и положил цветы на стол.       Он достал из кармана бумажку со своим номером. Оксанка мельком взглянула на нее.       — Не надо, — торопливо сказала она, — я его знаю.       Вовкулака замер и, подавив улыбку, шагнул в коридор. Она вышла проводить его. Они молчали, пока он шнуровал ботинки, надевал куртку и перекидывал через плечо сумку, и только когда он уже вышел из квартиры, Оксанка крикнула в недозакрытую дверь:       — А все-таки я не пойду!       Дверь подъезда за ним с лязгом захлопнулась. Вовкулака рассмеялся и взъерошил себе волосы. Ничего, подумал он, он уже понял эту схему: шансов нет, сам виноват, а Оксанка все-таки в него влюбилась и будет его, надо только подождать, сама придёт, тоже ему, кошка, которая гуляет сама по себе. Она у него такая, взбалмошная, самостоятельная, а все равно придет, никуда не денется. Это сейчас она растерялась, но это ненадолго, главное сейчас не спугнуть, а то получится, как в прошлый раз.              Вовкулака вышел на балкон. Ему срочно понадобилось что-то там найти, но он тут же забыл, что именно, когда бросил взгляд вниз.       У подъезда стояла подозрительно знакомая машина. Оксанка стояла под фонарем, прислонившись к ее двери, и смотрела наверх. Снег падал на ее волосы и меховой воротник шубы, и Вовкулака почувствовал, как щемит сердце, а губы сами собой растягиваются в нелепой улыбке.       В квартире зазвонил домашний телефон. Вовкулака дернулся к нему, снова посмотрел вниз и, отбежав, снял трубку.       — В домашнем номере цифр меньше, — раздался знакомый голос, и он не смог подавить смех.       — Знаешь, я ведь думал не отвечать.       — Знаю.       Конечно, она знала. Она всегда все знала, а про него тем более, и кто бы сомневался, что это она просчитала тоже.       — Я пирожки принесла. Ты же их так вчера и не съел.       Ему показалось, что еще чуть-чуть, и он заплачет. За ее пирожки он готов был продать душу, родину и пару родственников впридачу.       — Мне нужно одеться.       Он в жизни так быстро не одевался, даже когда было срочное дело; накинул на плечи куртку наопашь, и выскочил в подъезд, захлопнув дверь — слава автоматическому замку! — сбежал по ступеням, чуть не пересчитав их костями, и подавил желание скатиться по перилам. Руки его дрожали, когда он нажимал на кнопку, чтобы выйти на улицу, и он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.       Оксанка ждала его.       — Пирожки в машине? — выпалил он самое нелепое, что пришло ему в голову. Оксанка с улыбкой кивнула. — Тогда пойдём.       Шел снег — первый в этом году. Они свернули в парк через дорогу. Там было тихо и красиво. Он сморгнул набежавшие слезы: Вовкулака любил его — и все-таки до одури любил Оксанку. Его бы, может, и не пробило, выйди он один; но видеть ее посреди всего этого вдруг оказалось невыносимо.       Оксанка шагнула на деревянным мост через овраг. Вовкулака сунул руку в карман. Он ещё тогда, в прошлый раз, переложил ее из бардачка в пальто, только не подарил, а теперь вот, все сложилось. Плакал его радикулит и парадные брюки! Он окликнул Оксанку и встал перед ней. Его в который раз поразило, как красива она в неверном свете фонаря, как снежинки целуют её щеки и тают на ресницах.       — Оксанка. Оксана Тарасовна!       — М?       Он, ей-богу, хотел сделать это красиво, но кто ж виноват, что так вышло — ноги подогнулись, и он почти упал на колени. Бархат коробочки казался почти черным снизу, и он понадеялся, что все это все же не слишком нелепо.       — Седьмой раз убедительно прошу вас выйти за меня замуж.       Она рассмеялась, запрокинув голову, а ему показалось, что в его душе от этого смеха расцветают пионы.