Влюблённость взатяг

На винокурне в ноябре вечер ощущается острее, чем в городе. В Мондштадте — фонари, пьяные прохожие, снующие туда-сюда сослуживцы. Там нужно по вечерам чистить лошадей, проверять их стойла — и не заметишь, как время перетекает в ночь. Здесь же Крепус все дела предпочитает заканчивать до наступления темноты, а потому в сумерках на улице никого. Ярко блестят самоцветы звезд на небе, над Драконьим хребтом переливается северное сияние. Кэйа смотрит на него, поджимая ноги, двумя глазами, не боясь, что кто-то заметит постепенно чернеющую склеру правого, поражённого Бездной. Он так сосредоточен на этом, что не замечает ни холода заморозков, ни странных шорохов со стороны озера — наверняка очередные слаймы пытаются пожевать чей-то огород. Слух улавливает лишь уверенные шаги, спешащие к нему, и Кэйа быстро надевает на себя повязку. Посмотрев в сторону, он видит, как Дилюк почти прыгает к нему — и в следующее мгновение горячие руки с мозолями и мелкими ожогами пробираются под пальто, а щёки осыпают поцелуи. Люк весь как пожар — обжигающий, пылающий даже в самой жуткой тьме. Кэйе кажется, что он бы смог собой осветить Бездну — по крайней мере успешно справляется с той, что затаилась в его душе. — С днём рождения, — Рагнвиндр клюёт его в уголок челюсти, а после отстраняется, чтобы покопаться в складках своего плаща. Алые локоны кудрявятся из-за влаги, и Кэйа не удерживается от того, чтобы придвинуться ещё ближе, перекинуть свои ноги через Дилюка и пригладить их. Капитан кавалерии краснеет от этого жеста, ненадолго замирает, но после достаёт наконец небольшой свёрток. Кэйа смотрит на него с удивлением — Рагнвиндры уже сделали ему подарок на праздничном ужине, и он не ожидал чего-то подобного. Аккуратно сняв небольшой бантик из ленточки (концы которой явно подпалены), он снимает бумагу, чтобы обнаружить в нём тёмную коробку. Дилюк смотрит на него с нервным ожиданием, и Кэйа, хмыкнув, наконец убирает крышку. Внутри оказывается серьга в форме ромба, с острым вытянутым концом. Она чем-то напоминает перо, и он аккуратно оглаживает серебряный корпус и внимательно рассматривает серовато-голубой камень внутри. Дилюк вздыхает, словно ждёт приговора, а когда Кэйа поднимает на него взгляд, замечает у парня яркую красноту щёк. Не то чтобы для кого-то из них появление влюблённости не было закономерным исходом — Люк даже недавно рассуждал вслух, что уже год подбирает слова, которыми сообщит отцу об их отношениях, — но все ухаживания сопровождаются этим очаровательным смущённым лицом. Хмыкнув, Кэйа протягивает ему серьгу и просит, словно боясь нарушить тишину последнего осеннего вечера: — Поможешь?.. Люк со слегка дрожащими руками забирает украшение из его рук и, осмотрев повёрнутое к нему левое ухо, принимается осторожно закреплять замок. У Кэйи прокол появился на шестнадцатилетие — новенькая монашка из монастыря баловалась с серёжками и предложила сделать и ему. Правда, его коллекция бижутерии не стоит и одного взгляда на не дышащего Дилюка, старающегося как можно аккуратнее застегнуть украшение. Когда у него это наконец получается, Кэйа улыбается и принимается красоваться, вертя головой туда-сюда. Его лицо отражается в глазах Дилюка, и его взгляд, следующий за ним — лучший комплимент на свете. — Ну что, мне идёт? — немного игриво спрашивает Альберих, откидываясь назад и опираясь на руки. Отросший лавлок от этого движения слегка задевает новое украшение — и Кэйа смотрит на такую же прядь у Рагнвиндра. — Очень, — Люк, словно заворожённый, и сам касается синих волос, убирая лишние, а его лицо в темноте всё ещё пылает алым цветом. — Ты самый красивый. От этих слов в груди словно начинается весна и всё расцветает. Кэйа подаётся вперёд, не беспокоясь о том, что их увидят или услышат, и прикасается своими губами к его. Влажный язык проникает внутрь, и Дилюк коротко ухает-стонет, а после отрывается, чтобы выдохнуть влюблённое «Кай», и зарыться пальцами в его тёмно-синие волосы. Кэйа не может насытиться, чувствует, как ледышка его личности тает под руками Рагнвиндра. Он — единственный, кому Альберих может доверять, кому Кэйа бы свою жизнь отдал без сомнений. У него есть секреты — и о его каэнрийской крови, и о том, что один из его дядей — предатель человечества, создавший Орден Бездны, и что Вотан изначально намеревался сделать из Кэйи шпиона. Но в этот момент обычно мучившие Альбериха мысли отступают, и он наслаждается горячими прикосновениями. Перед закрытыми глазами сверкают звёзды — но ни одна из них не может быть ярче Дилюка, не имеет на это права. Когда они снова отстраняются, Люк достаёт сигарету и прикуривает от пальца, распространив вокруг себя жар Глаза Бога. Крепус недавно узнал о новой пагубной привычке сына и долго ругался, впрочем, вскоре сам вручил ему бумагу и табак для самокруток. «Если уж куришь, то кури хорошее, а не то, что в Ордо в казармах выдают», — проворчал он и скрылся в своём кабинете. Правда, даже после этого Дилюк не перестал прятаться и избегать отца в моменты редких перекуров. Кэйа лежит на его плече, чувствуя тяжесть нового украшения, и внимательно наблюдает за тем, как Люк втягивает щёки, а кончик сигареты тлеет в такт. В голове самые неприличные мысли — и Альберих решает испробовать их чуть позже, когда винокурня заснёт, и никто не помешает ему спрятаться в чужой спальне. Вдруг Дилюк, пару раз моргнув, вдыхает дым, поворачивается к Кэйе и целует, попутно наполняя его рот и горло смогом. Тот достигает лёгких, и парень отрывается, чтобы откашляться. А после сам без слов, одним взглядом, просит повторить. У Кэйи влюблённость взатяг — до дна лёгких, чувства через кровь достигают сердца и разгоняются по всему телу, как этот горький дым, и он будет кашлять, но выносить его мерзкую горечь, пока вечно смущённый Дилюк так безбожно глубоко его целует. Пока делится своим внутренним пожаром, даже таким изощрённым способом. Кусачий мороз уходящего с ветрами времени последнего дня осени пробирается под раскрывшееся пальто, но Кэйе он не страшен. Ведь даже в самой глубокой чаще в промёрзших лесах Снежной Люк сможет согреть его одним своим присутствием. И горьким дымом во рту.

***

— Мастер Дилюк, я прошу прощения… Дилюк устало вздыхает, поднимая взгляд на заглянувшего в его комнату в таверне Чарльза. Бармен стоит, явно чувствуя себя не в своей тарелке, одетый в тёплую куртку — хоть в Мондштадте и нет осадков из-за защитного купола, от холодных осенних ветров жителей он не спасает. Дилюк быстро кидает взгляд на часы — уже час тридцать ночи, таверна должна быть закрыта, да и замывается Чарльз обычно быстро, а значит, что-то заставило его задержаться на добрых минут двадцать. Рагнвиндр поднимается и кивает в сторону коридора. — Что-то случилось? — он хватает со стола ленту и завязывает немного жирные волосы в хвост. Последние три дня он разбирался с документами с винокурни и таверны, накопившимися за его отъезд, с новой системой регистрации оплаты налогов — времени помыться нормально не было совсем. Поспать, впрочем, тоже. — Как вам сказать, — Чарльз со вздохом проходит по коридору, и Дилюк догоняет его только на лестнице. Рагнвиндр уже хочет поторопить бармена с объяснениями, но необходимость в них исчезает, как только они спускаются на второй этаж. В пустой и чистой таверне, в самой глубине, за столиком сидит, нет, лежит Кэйа. Ему на голову съехала эта дурацкая меховая накидка, а когда-то подаренная Дилюком серьга в форме пера — иронично, что винодел выбрал именно её и вручил Птице, — загадочно сверкает, отражая свет от настенных канделябров. Чарльз мнётся у спуска вниз, явно не понимая, что ему делать. Только бармен хочет подать голос — Рагнвиндр прерывает его коротким: — Иди домой, я разберусь. Чарльз, благодарно кивнув и пожелав хорошей ночи, исчезает сразу — только звенит у чёрного входа в «Долю ангелов» связка ключей. Дилюк быстро спускается вниз, осматривает таверну, чтобы удостовериться в качественном выполнении уборки, на всякий случай дёргает двери — закрыты, не придётся выгонять поздних выпивох, желающих нарушить режим работы заведения. После подходит к стойке, пересчитывает кассу, ориентируясь на короткую записку Чарльза — и удовлетворённо кивает. Нанять этого некогда «бедового» работника винокурни в таверну оказалось хорошей идеей, даром, что на сборе винограда он себя плохо показывал. Бросив взгляд на второй этаж, Дилюк берёт пепельницу, достаёт из ящика под стойкой портсигар и возвращается в тёмный угол, в котором притаился Кэйа. В тишине слышно, как он мерно сопит, видимо, слишком утомлённый окружающим их хаосом. Вокруг ног нынешнего капитана кавалерии расползается иней — Альбедо говорил, что ему может быть сложно контролировать Глаз Бога, если Кэйа голоден. Дилюк смотрит на эту картину с каким-то трепетом в груди — и с небольшим неудовольствием понимает, что ни страшные признания Альбериха, ни трёхлетнее путешествие по Снежной, ни правда о его химеризме не заставили разлюбить. Он садится напротив, наблюдая за тем, как Кэйа дёргается и поднимает на него поддёрнутые дымкой глаза. Пьян. Так пьян, что совсем не понимает, где находится, но подсознательно не считывает Дилюка как опасность — и оказывается прав. Расположив пепельницу на столе, Рагнвиндр прикуривает, делает затяжку, две, наблюдая, как дым поднимается к потолку и проникает через щели на третий этаж. Кай что-то бормочет про то, как рад видеть мастера Дилюка, и отключается снова. — Так сегодня тридцатое, — наконец соображает винодел, туша сигарету. — Ну, значит, с днём рождения, Кай. По телу растекается усталость, но он не может позволить имениннику остаться в таком виде спать всю ночь. Встаёт, поправляет стул и, присев, обнимает Кэйю за талию, чтобы поднять, закинув себе на плечо. В воздухе перехватывает спящее тело поудобнее, а после, медленно вышагивая по таверне, доходит до лестницы и поднимается на этаж с комнатами для рабочих. Сам поспит в соседней — кажется, горничная недавно прибиралась там, хотя внутренний голос шепчет ему, что самое приятное — это улечься рядом с Кэйей и заснуть, уткнувшись носом в его ключичную впадину, вдыхая запах мороза и мускуса от смуглой кожи. За такими мыслями не замечает, как стянул с офицера рабочие сапоги и дурацкую меховую накидку, чем-то напоминающую крыло. Кэйа весь оброс этими птичьими украшениями, словно желая показать всем свою истинную сущность — и даже это Дилюку кажется в какой-то степени очаровательным. Вдруг сдаваясь порыву, он всё же опускается на постель, и, хоть и не решается прикоснуться губами к чужим, стаскивает повязку. Осматривает шрам, оставленный его мечом, и маленькую линию Скверны, от которой сердцу становится больно. Эта влюблённость давно проникла также глубоко, как привычка курить табак, и Дилюк вряд ли когда-нибудь от неё избавится. Разве что если ему вырвут сердце и лёгкие с корнем, чтобы ни шанса не оставить. Рагнвиндр поправляет доставший до груди Кэйи лавлок, жалея, что отрезал свой на следующий день после восемнадцатилетия, слишком обиженный на Альбериха, и выпутывает одну прядку из плена замочка ромбовидной серьги. Даже уставший, вдрызг пьяный, с кругами под глазами и шрамом на веке — Кэйа остаётся… — Ты самый красивый, — озвучивает окончание мысли Дилюк, запечатлевая поцелуй на синих волосах. — И будешь всегда, Кай. А после, быстро поднявшись и схватив документы, сбегает в другую комнату, пока Кэйа спокойно спит, пожалуй, впервые за три года и шесть месяцев.