Видение

— Знаю, Володя, только обо мне и думаете. Можете не скрывать, чего уж сделаешь теперь? — Сергей стоит у письменного стола, рукой проводя по засохшим чернилам. Незавершенное стихотворение, ему посвящённое. — Серёжа, что вы снова тут? — Владимир смотрит в упор. Не прогоняет, лишь складывает руки на груди. — Покоя мне не дадите никак. — Ещё скажите, что против что-то имеете, — Поэт глаза закатывает. — А помните, на одном из вечеров такой скандал прогремел, мы с вами ещё полгода разговаривать не хотели. Зря только, Володя, время потеряли, — Есенин, вразрез с собственными словами, даже бровью не повёл, только улыбнулся. — Всегда у нас взаимный интерес был, хоть и на публике вражду разыгрывали. Помнится мне, я ваши стихи Мариенгофу нахваливал. — А как же не помню? Вы столько извинялись потом, на всю жизнь запомнил, — Владимир хмыкает, — Мы ведь и обнялись тогда в первый раз. Так нелепо это выглядело. Вы низенький такой, Серёжа, совсем маленький. И меня вспомните, глыба под сто девяносто. Маяковский к Есенину направляется, да тот к окну отходит. Не даёт ближе подойти, грустную улыбку из себя выдавливает. Темно за окном, ни в одном доме свет не горит. Одна свеча на столе Володькином стоит, рядом со стихотворением недописанным. Сергей её и зажигает. — Не скучаете, Маяковский? — поэт бедрами о подоконник опирается, руки по бокам расставляет. — Одиноко без вас тут. Без глаз ваших, без лица вечно серьёзного. — Скучаю, Есенин, — глаза отводит. — Одиноко, говорите? Так приходите чаще, приходите каждый день. Оставайтесь, если хотите, — произведение своё в руки берёт, вздыхая. — Зачитаю, Сергей? Есенин улыбается. Лучезарно так, по-мальчишески, как только он умеет. Кудри золотые назад зачесывает, пальцами в волосы зарываясь. — Я б остался, Володь, правда. Знаешь, так даже скажу: «Я б навеки пошёл за тобой, Хоть в свои, хоть в чужие дали. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить» Маяковский отвернуться не может, смотрит долго. Милый, милый балалаечник. Его Серёжка, проблемный до жути, но родной. Родной лишь на словах и коротком времени, проведенном вместе. Нежно любимый, ни разу мужскими руками не тронутый, ни капли не изменившийся за последние месяцы. Владимир листы со стихотворением встряхивает и замирает. Глаза прикрывает, с мыслями собирается. Кажется, с ума сходит совсем, ведь слышит его всё ещё. — Прочитай, Володенька, конечно. Я за этим и пришёл сегодня, — Серёжа ближе подходит, напротив становится. — Читай, Щеник, ну же. Мир вокруг как останавливается, когда Маяковский первую строчку проговаривает. Понимает всё. Снова, снова это наваждение! Вы ушли, как говорится, в мир в иной. Есенин смотрит виновато. Вплотную подходит, бумажки из рук трясущихся забирает, лицом в грудь чужую утыкается. — Прости меня, Володя. Сможешь? — руку устраивает рядом со своим лицом, сжимаясь и меньше становясь будто. Маяковский молчит. Молчит с пару секунд, а после выдаёт сдавленное: — Ты не виноват. Знаю, не виноват. Сергей отстраняется, снизу вверх смотрит. Глазами хлопает и губы поджимает, подбирая слова. — Я не приду больше, Володенька. Отпусти, натерпелся. Осознал уже, раз стих посвятил. Нет меня здесь. — Останься, Серёжа, я прошу тебя, — смотря прямо перед собой, в никуда выговаривает поэт. — В твоей памяти я останусь молодым и красивым хулиганом. Твоим заклятым конкурентом и чертовски талантливым парнем. Не довелось при жизни нам с тобой друг другом насладиться, зато в видении последнем свиделись. Образ Есенина рассеивается. Свеча гаснет, а исписанные листы оказываются на полу. Маяковский устало глаза потирает, ощущая ночную прохладу. — Конечно останешься, Серёжа, один ты в голове сидишь, — Владимир хмыкнул, добавив тихое: — До скорой встречи.