I wanna be your dog

«Тот, кто становится зверем, избавляется от боли человеческого бытия»

***

Губы были сухими, дым последней, пятой подряд сигареты приятно драл горло, и я бесцельно слонялся призрачным городом, дождливым, осенним днём. Так, как это всегда бывает, когда постепенно, а затем внезапно лишаешься всех морально и этически важных «маяков», за которые отчаянно цепляются люди, пытаясь заякориться в этом своём обществе, дабы не прославиться диссидентом и очутиться изгнанным отребьем на эшафоте перед тысячами тихих овец, звавших тебя другом. Пришвартоваться среди беспросветного океана негде. Да, я лишился дома. Да, у меня не осталось ничего, болезнь съедает изнутри, а промозглый городишка ненавистнее, чем когда-либо за восемнадцать лет. А, к чёрту. Я слишком устал. Вой тормозов, трение шин об асфальт, специфический запах ударяет в нос и в меня почти врезается какая-то нелепо жёлтая винтажная машина. Безразлично смотрю на круглого, несуразного человечка за рулём, с лысиной и в комичных очках. Он, кажется, находит ситуацию вопиющей и что-то недовольно вопит, забавно раскрасневшись от возмущения, активно жестикулируя. И напоминает этот мужичок карикатуру, или шаблонного, жадного на деньги персонажа из дестких мультиков с серой моралью. Наверное, он какой-нибудь офисный клерк, «с девяти до шести». После работы заедает стресс перед очередным сериалом всевозможной канцерогенной дрянью и потягивает пиво. Безусловно, гордится возможностью использовать страховки с больничными. Пошлые, сексистские анекдоты находит апогеей юмора и периодически травит их в окружении коллег. И, конечно, кичится своим ахуенно жёлтым корытом, точно из хиппи-коммуны шестидесятых. Скорее всего, он увековечится прыщавым, низкорослым девственником, мастурбирующим ночами на чью-то мнимую состоятельность, успех в стиле «американской мечты» или, может, на чужую свободу. Свобода... Как эфемерно и субъективно. Глупо, вообще-то. Свобода страшна, к ней никто не готов. Плох ли этот человек? Вовсе нет. Он обычный, таких миллионы. И это абсолютно нормально. Только он будет жить эту нормальную жизнь, а я нет. Обнаруживаю себя посреди дороги, задумано глядя на красное сияние, что красивыми, аморфными линиями, отражается в луже от сфетлофора прямо по курсу и расплывается гипнотичными кругами от крупных, прохладных капель. В голове тишина. На лице мерзкая, циничная улыбка, почти как у него. Почти такая же искусно раздражающая, что хочется незамедлительно вмазать по собственной физиономии стерев с неё эту липу. Демонстрирую водителю средний палец, который давно хочется увелечить до таких размеров, чтобы любой мудак со своего конца света им ежедневно любовался. Когда я стал видеть мир как он? Слишком долго смотрел в его глаза? И всё же, этот человек столь же нормален как и я... И наоборот. Ноги сами несут. Казалось бы, в никуда, но направление подсознательно известно. Убежище на времена шторма, разжигающее в нём же пожар и сладостно испепеляя. Нет, я знал куда пойду как только покинул пропитанную медицинским смрадом палату под провожавшие спину сочувствующие взгляды. С какого хера вам мне сочувствовать, вы, дилетанты? Это вы блядские калеки с вечными, праздными жизнями. Наделённые глазами, ушами и голосовыми связками остаётесь аматорами в проявлении чувств. Я не жертва. Я никогда не стану жертвой. Но я так, блять, устал... Этому одно лекарство. Далее, всё предрешено. Нет, я не жертва. Очнулся от потока бессвязных мыслей уже в потёмках подъезда, провонявшего дымом, мочёй и прочей человеской грязью, постучав в дверь самого живого человека в жуткой цитадели зомби. Нет, самого живого из всех, кого я знал. И самого сейчас жизненно востребованного. Желанного. Стук достаточно настойчивый, требовательный. Кажется, костяшки давно не соприкасаются с оббивкой из чёрного дерматина, но грохот с плавным диминуэндо ещё разливается в сознании. Парень за стеной знал, кто нарушающий одиночество самозванец. Парень за стеной ненавидел трель дверного звонка и об этом знал я. Потому, эта кнопочка и висит нерадиво, припорошенная хорошо выдержанным слоем пыли. Наверняка, парень за дверью сейчас сидел в не меньшей темноте. Наверняка, тихо ругнулся в голос, заслышав стук, и сейчас степенно шествует отпереть бункер. Щелчок замка. Предсказуемый удар прилетает в правую скулу, голова рикошетит в дверной косяк, губа рассекается о зубы и металлический вкус заполняет ротовую полость. Вот Саске и не изменил себе в радушном гостеприимстве. Горло продолжает гадко сжиматься, но губы растягиваются в этой «его ухмылке», а глаза вызывающе смотрят в чёрные напротив и я вновь чувствую себя ничтожеством, но твёрдо стою на ногах на ровне с ним. Саске презирает жалость и показную слабость, нацеленную на провоцирование слабости другого. В конце концов, мы в одной лодке. - Пошёл нахуй отсюда. Нет, у Саске в квартире даже темнее чем в парадной, а его молочная, не шибко здорово бледная кожа — красиво контрастирует с окутывающим его синеватым, точно холодным мраком. Саске зол и прекрасен. Именно таким я его хочу прямо сейчас. - Ты знал кому отмыкал замок. Ты хотел этого, - парировал я. Учиха научил меня флегматичности, силе, напускной невозмутимости. Жестокости, в какой-то мере. - И впрямь. Давно руки чесались набить тебе морду. - Набей, - сокращаю дистанцию перешагнув порог, пытаясь приблизиться к уязвимой, не окрепшей ненависти в его глазах и задержаться там, - До, или после того как трахнешь меня? Он устал не меньше моего. Он знает меня. Только он может мне помочь, уничтожить и убить. Только его прерогатива. Порывисто прислоняюсь к его холодным губам, которых, оказывается, болезненно не хватало всё это время. Удар по солнечному сплетению. Опытно выверенный, не слишком сильный, но достоточно, чтобы я согнулся пополам закашлявшись, хватая воздух и хрипло смеясь одновременно. Горло сжимается. Воздух выбит, сердце болит. Никаких всхлипов, чёрт возьми. Смех. Он не должен видеть мою слабость в таком ключе. Я знаю зачем здесь, и меня устроил бы любой исход. - Я так заебался, Саске... Я хочу быть твоим. Пожалуйста. Я очень хочу... почувствовать. Мне так пусто..., - не разгибаясь и задыхаясь произношу я очевидное. То, что он знает и без слов, но хочет чтобы я попросил. Учиха закрывает входную дверь и резким движением выпрямляет меня прижимая к ледяной стене коридора, не сильно удерживая за шею и запястья, мучительно целует размазывая сочившуюся кровь. Поцелуи с таким Саске... Они злые, жадные, болезненные. С неисчерпаемой ненавистью и желанием отомстить, доказать что-то, отыграться. Но при этом, с беспрекословным принятием, пониманием и... Страхом? Воздух едва поступает, на глазах выступила не удержавшаяся на силе воли влага, я блаженно улыбаюсь. Здесь достаточно темно чтобы не заметить этот горький, досаждающий блеск. Я изголодался по его холоду и его боли. И я чувствую. Я добровольно сдаюсь. Он целует нежнее, благоразумнее, и позволяет отдышаться оторвавшись от моих опухших губ, покрывая лёгкими поцелуями фиолетово-красную скулу, по которой уже струится нечто солёное, не контролируемое, слишком сокровенное и презренное. Саске отстраняется и смотрит пару секунд в мои глаза. Нет, эту битву мне не выиграть. Прекрати же, прошу... Капитулирую. А битва ли это? Одна досада в глазах омутах. А мне нужна твёрдость. Саске слизывает мои слёзы и кровь, словно, пытаясь залечить изувеченное. Но он не извиняется, нет... Становится слишком жарко, близко, невыносимо сладко и горько, тело дрожжит, а ноги, обессиленые пеной дней — уже не держат. Держат сейчас, ласкают и наказывают только его руки. И без них — я ничто. Навсегда. - Не реви, моя потерянная, грустная девочка, - произносит он прямо в ухо, скручивая ком ещё туже и жарче, и неожиданно сжимает мою отвердевшую под джинсами плоть, так, что я упускаю тихий стон, роняю голову на чужое твёрдое плечо, пытаюсь толкнуться навстречу, поймать ласку, но не отыскав отдачи разочарованно знакомлюсь с земным притяжением. Только здесь я могу быть самым слабым и самым сильным одновременно. Да, устал... Его руки вновь не дают терять связь с этой реальностью, ловко перехватывая, прижимая к себе и сопровождая в комнату, позволяют рухнуть на кровать. Комната Саске. Наша комната, наше укрытие от враждебного мира и наш же саркофаг. Здесь светлее чем в коридоре. На улице ещё не окончательно стемнело и голубоватый свет пробивается через окна вместе с фонящим отстукиванием по поверхностям каплей. Саске, умостившись сверху, без особой спешки снимает с меня одежду, раз за разом, невзначай, елозя бёдрами и касаясь моего возбуждённого члена. Я пытаюсь стянуть с него футболку, но он одёргивает мою руку. - Саске, пожалуйста... - Тише, маленькая плакса. Он спускает свои штаны вместе с бельём, целует и подставляет твёрдо стоячую плоть к моим губам. В последующих наставлениях не нуждаюсь. Я сосу. Отчаянно, особенно душевно и откровенно, пытаясь отдать этому минету всего себя, растворившись и забирая с собой одного его. Его: красиво закусывающего влажные губы, очаровательно румяного и жмурящегося, такого всего взлохмаченного, изогнутого, странного, уязвимого, приглушенно мычащего, всё сильнее толкающегося глубже и держа меня за волосы как за нечто, опасно ускользающее. Саске боится. Саске обороняется, но теряет амуницию. Он не страшнее меня. Он тоже глупый ребёнок. - Хватит, - говорит он отстраняясь. Спускается ниже, чувствую его пальцы намеренные растянуть меня, подготавливая тугое колечко мышц. Беспокоится, что-ли? - Стой... Саске. Выеби меня сейчас же, прошу. Не переживай о подготовке. Я знаю, на что иду. Саске тоже этого хочет. Саске всегда не прочь причинить боль. - Ты об этом сильно пожалеешь завтра. Предупреждает. Заботливо. - У нас нет завтра. Нет будущего. - Тебя какая тринадцатилетка покусала? Или ты выглядишь старше своего возраста? - Мне всё ещё восемнадцать, Саске. От юношеского максимализма недалеко ушёл. Но разве ты факт о будущем оспоришь? - Этот факт мне нравится. - А если бы мне было тринадцать, ты не трахнул бы меня? - Заткнись, придурок. Снова целует и я тянусь ближе. Но так близко как хочется, всё равно не выходит. - Знаю, трахнул бы... Головка его члена горячо упирается и плавно продвигается внутрь. Зажимаю собственную руку зубами, прокусывая кожу, и опять пытаюсь сдержать ненавистные слёзы. Он хмурится и целует меня. Интересно, ему это необходимо так же, как и мне? - Я, оказывается, болен..., - тихо признаюсь я разорвав поцелуй. Саске молчит пару секунд, обдумывая, и привычно глядя своей чернотой мне в испачканную душу. - Давай это не замечать. Давай это презирать, - сказал он, прикрыв глаза, сдвигая тонкие брови, резко толкаясь глубже и сжимая меня всего в защищающих от внешней грязи объятиях. Я раскрываю рот в оцепенении, тяжело дышу и едва всхлипываю привыкая к резкой боли. Это я не хочу не замечать. Я хочу чувствовать всё именно так. Саске замирает позволяя привыкнуть к наполненности и успокаивающе целует, гладит всего меня. Я ненавижу любовь, но если это она, то она прекрасна. А если нет, то у нас остаётся ненависть. Она, словно, Учиховский грип, запросто передающийся на всех, с кем они, время от времени, контактируют. Ты можешь попытаться излечить от недуга, но осуществить этот, чистого вида, альтруизм, похоже, из ряда миссии невыполнимой. Теперь в моей голове живёт маленький, озлобленный на весь мир, и так по любимому циничный Саске. Если я скажу ему слово о любви – я получу только боль. Такие у нас отношения, или как ещё эту странную хуйню можно назвать. Мы ссоримся, дерёмся, трахаемся и молчим. Потому что уже всё понятно. Ничего не сможет быть иначе. Да и не сдалось оно нам. Ведь я оказался слишком слаб. Мои слова теперь навсегда ничто, а это самое «навсегда», для меня наступит уже очень скоро. Нельзя потерять контроль. - Семь минут в раю, Саске. Придумай, как ты хочешь уничтожить нас.