Извинения

      Всё чаще начинает казаться, что чёрная полоса в его жизни уже не собирается кончаться. Видимо, всему виной его вечное везение, слишком длинная белая полоса: Потому что несмотря на некоторые плохие моменты, с ним рядом до этого момента были все важные люди. Лили, Лукас… Джон.        Если и первых он в последнее время боится навещать и подпускать ближе из-за страха навлечь беду, но также грызет себя от беспокойства и желания держать на расстоянии вытянутой руки, чтобы уберечь, то Джон начал отстраняться первым, начал замечать, что времена меняются, — самым первым. И Линчу жаль, что он не заметил так же рано.       Фиолетовая земля, мутанты, непонятный портал времени, пропавший, а может уже и мёртвый Болтон, намеренное убийство, поход в психушку, новое предложение Лэмптона вступить в какие-то его ряды и возглавлять армию. Все события в его жизни начинают крутиться лишь вокруг одних проблем. Это всё так выматывает, не только физически, но и на психологическом уровне, что ему слишком часто становится страшно от того, насколько сильно он похолодел.        Маленькие моменты, которые раньше находили в нём теплый отклик, воспоминания, которые раньше вызывали настоящую широкую улыбку, то, казалось, неисчерпаемое желание помогать людям. Всё это в какой-то момент испарилось, будто и не было вовсе. Может быть у него действительно что-то отмерло в мозгу, когда его поджарили электричеством в той психбольнице, чтобы сделать из него безмозглую тварь-солдата. Но даже размышлять об этом, если честно, не хочется.       Вспоминая себя тогда, он завидовал самому же себе из прошлого, что ему было не плевать, что эмоции, которые он испытывал, были намного светлее, чем сейчас. Что его не преследовало это душащее безразличие, от коего хочется вырвать себе кости из-за самоненависти, потому что даже за своё равнодушие и бездействие не может вины почувствовать. Что он всё чаще ловит себя на мысли, что лучше бы не знал обо всём этом, лучше бы не лез в это дерьмо, послал своего якобы мёртвого дядю к чёрту и не брал в наследство его дом, что лучше бы жил как обычный парень, что…лучше бы он не втягивал Джона во всё это, даже если это значит, что они бы никогда не встретились.        Джон пропал вот уже как пару дней. У Линча опускаются руки, постепенно он перестает даже ощущать на языке едкий привкус ненависти к себе столь ярко. Становится настолько без разницы, что и ненавидеть себя нет смысла.        Описать это чувство невозможно. Когда в твоей голове мерзким шёпотом сидит мысль, начинающаяся на «Надо», скребется там, шуршит ногтями по черепной коробке, но твоё тело не в силах реагировать, оно сидит без движения, не шевелится, словно мозг перестал иметь контроль над собственным организмом. Он понимает, что со стороны знакомой и когда-то родной ему морали, сейчас нужно чувствовать горе, грусть, тоску за происходящее, за своё бессилие. Стыд и вину за то, что внезапное исчезновение Джона уже не воспринимается как нечто со красным знаком SOS, а как очередная проблема на его голову.        Он должен, попросту обязан чувствовать вину за то, что не чувствует ни её, ни тревоги, ни беспокойства за лучшего друга. Но не может.        Это неправильно считать пропажу своего друга проблемой. Неправильно без движения сидеть с усталым выражением лица, глядя на единственную улику в руках, которая у него есть.        Нос и открытые участки всего тела синхронно дернулись от очередного порыва морозного ветра, поскольку он вышел на крыльцо без крутки, в домашней одежде. И сидит на деревянных ступенях порога, чувствуя как начинает дрожать и замерзать.        Холод действительно отрезвляет, мешки под глазами перестают казаться ужасно тяжелыми, плечи удивительно легко дрожат, ощущаются беззаботно легкими. Одна лишь пластиковая баночка таблеток с потертой приклеенной этикеткой в руках ощущается до боли тяжелой, словно из свинца сделана.        Эти таблетки пил Джон после того, как что-то узнал, о чём до сих пор не знает Егор. После этого «что-то» Джон начал замечать больше, чем он. Начал молчать, начал отстраняться, начал ненавязчиво отговаривать глубже лезть в это дерьмо, но Линч его не слушал. И вот итог, прямо в его руках.       Глаза вспыхивают пламенем, слизистая обжигается кислотой. Губы поджимаются в тонкую полоску, изо рта невольно вырывается жалкий всхлип. Ему противно смотреть на свои худые, немощные от частых голодовок и изматывания своего тела руки, держащие очередное доказательство его бесполезности; которые не сделали ничего, что могло бы предотвратить всё это. Появление фиолетовой земли, совершение множества ошибок, которые в будущем повлекут за собой смерти миллиардов невинных людей, да он даже ошибку своего появления на этот свет не предотвратил, что тут дальше думать.        Он мог бы отказаться от наследства, мог бы побывать на том первом задании в Деревне вампиров, встретить Джона и после первой же опасности понять, что ощущение адреналина, своей нужности людям, заполнения своей дыры помощью незнакомцам того не стоит, а потом разойтись с Джоном, потому что их характеры и без того слишком разные, опасных ситуаций, сплотивших их, не существовало бы, если б он только мог осознать все последствия. Если бы только мог предугадать будущее, если бы он только знал…        Он поднимает усталые, бездушные глаза на баночку в руках. Из-за дрожащих рук было слышно то, как приглушенно бились небольшие таблетки об белые пластиковые стенки.       Плеча касается чья-то теплая рука. Он не поворачивается.        Обычный Джон в своём привычном свитере, джинсах и таких знакомых очках, со своими забавными пушистыми волосами с легкими кудрями, с зелёной железной банкой какого-то его любимого энергетика в руке присаживается рядом.        Линч слегка повернул голову, глядя на тоскливо улыбающегося друга. Джон смотрит в тучное ночное небо и его беззвучный голос перекрывается свистом ветра, тихим шелестом листвы. «Извини меня», говорит он одним губами, даже не смотря на друга, «Я же пообещал, что мы узнаем почему Болтон сказал, что меня в будущем нет».        Ах, вот оно как. Вот, какой фразы мозг Линча так боялся. На самом деле он знал, что тогда узнал Джон, от чего приятель настолько изменился. Но было легче забыть. В тот раз, когда Джон сам случайно сказал те слова, он не спал.        Он вновь смотрит на полупустую банку таблеток, на дне которых лежит мятый кусочек тетрадного листа с оборванными краями с надписью, выполненную размашистым и слишком уж непонятным почерком Джона.        «Извини меня».        Галлюцинация, которая выдает себя за Джона, теряет улыбку, сереет, искажается, как видит Линч боковым зрением. Кричит что-то бесшумно, в агонии, истекает кровью, становится бензиновым разводом и в одно мгновения вновь приобретает облик Джона.        «Извини меня».       Говорит она всё так же без звука. Плачет, бьется в истерике, но через одно мгновение это всё тот же Джон.       «Извини меня».       Говорит она. От её беззвучного голоса сотрясся мир Линча, перед глазами начало плыть.        Баночка таблеток падает в густой снег. И Егор надеется, что она пропадет навсегда, затеряется где-нибудь в другом измерении, чтобы он не нашел её даже когда снег растает. Только вот, тех пор, когда снег начнет таять, нужно ещё дождаться.       Галлюцинация пропадает. Он обнимает свои колени, бесшумно стучит зубами, весь сжимается. Холодно. Он один.