Стюардесса по имени Федор

— Федюша? — Иван шел по яхте широким шагом, заглядывая в каюты на своем пути и обнаруживая в них лишь пустоту. Судно стояло на воде так ровно, будто та была песчаной равниной. — Куда пропал мой медвежонок? Поднявшись на верхнюю палубу, он обвел взглядом разбросанные у бассейна смятые полотенца и мокрые Федькины шорты. Легкий ветерок трепал выбившиеся из узла на затылке тонкие пряди русых волос, играл с ними, словно с шелковыми лентами, подхватывая воздушными пальцами и шутливо бросая в лицо. Готовящееся ко сну солнце мягко подсвечивало темно-бронзовый загар, сглаживая морщины и возвращая молодость: любимый режиссерами и фотографами golden hour являл себя во всей красе, искорками поблескивая в золотой оправе темных авиаторов. Куда ни глянь стелилась вспыхнувшая искрами гладь Средиземного моря, и белая яхта казалась заблудшей, одинокой невестой. — Ой, Федор! — Иван качнул головой, подхватывая лазурно-голубые плавки. — Узнаю, что валялся с голой жопой — выдеру его же тряпкой! — и Грозный поспешил в их каюту. Едва войдя, Иван замер — склонившись над туалетным столиком и выдвинув верхний ящик, стоял юноша в форме стюарда и что-то суетливо выискивал, сопровождая свои движения звоном, явно говорящим о содержимом шкафчика. Поло цвета слоновой кости приятно оттеняло чуть тронутую золотистым загаром кожу, а темно-синие шорты-бермуды так крепко обнимали круглые ягодицы и бедра, будто были малы ему минимум на два размера. — Что ты тут делаешь? — голос Ивана плеснулся в комнату стаканам ледяной родниковой воды, и юноша, вздрогнув, обернулся, полоснув голубым взглядом, будто зарницей. — Я… ну… — щеки у него покрылись яркими малиновыми пятнами, словно он был пойман на месте преступления, хотя глаза искрились хитринками, как только что открытое шампанское пузырьками, — прибираюсь… — Неужели, — брови Ивана взметнулись в удивлении вверх, а после губ коснулась понимающая улыбка, — на верхней палубе уборка нужнее, — он несильно кинул в юношу мокрыми шортами, и тот неожиданно ловко схватил те за сантиметр до столкновения со своим лицом, а после небрежно откинул за спину — прямо на пол. — М-м-м… — мальчик качнул кудрявой головой, — я подумал, — он, будто робея, отвел взгляд в сторону, — что я вам тут могу быть полезен, — он быстро облизнул губы — непроизвольно, взволнованно, — Иван Васильевич… — произнося это имя, он покраснел еще гуще и бросил на Ивана быстрый взгляд из-за завесы черных густых ресниц. — Возможно, — Иван подошел вплотную, уверенно взял мальчика за подбородок и прижался губами к его полуоткрытым губам привычным, жадным жестом, — тебе идет, Федюша, — свободной рукой он стремительно скользнул по Федькиной спине и с чувством сжал ягодицу, — может, в самом деле поменяем тебе место работы, м? — он хитро усмехнулся и снова поцеловал готового уже ответить на его карьерное предложение мальчика: сперва прижался одними губами — горячими и сухими, губами путешествующего на яхте человека — а после, обведя пухлые, намазанные увлажняющей помадой с липким малиновым вкусом, губки языком, без спросу ворвался в Федькин рот подобно древнему завоевателю. Федя, впрочем, был легкой добычей — сладко всхлипнув, он прогнулся в пояснице, прижимаясь уже нетерпеливо приподнявшимся членом к Иванову бедру и застонал ему в рот, покорно впуская настойчивый язык в самую его глубину. Отпустив Федькин подбородок, Иван мгновением спустя сжал в кулаке мягкие спирали кудрей, сминая те в собственническом жесте, а после — не отпуская ни губ, ни волос — потащил Федьку к аккуратно заправленной серым шелком кровати, на пути сбивая мебель и врезаясь в углы. Повиснув на высокой фигуре и крепко зажмурив глаза, Федька едва различал их хаотичные перемещения, полностью поглощенный желанием и поцелуем, и очнулся только тогда, когда его кожи коснулись прохладные простыни. — Разденься, — голос у Ивана был низкий, чуть охрипший от страсти и совершенно непреклонный — ему хотелось подчиниться немедленно, даже если бы он повелел Федьке прыгнуть к акулам. Не отводя затуманенного предвкушением взгляда и почти не моргая, Федька принялся дергать пуговицы и молнию в попытке избавиться от одежды, но та упрямилась и не поддавалась, словно вознамерившись подразнить нетерпеливого Федьку даже сильнее Ивана. Грозный смотрел на мучения Басманова без капли сострадания и даже будто бы с хищной, коварной улыбкой, и не спешил предложить помощь. Наконец, шорты и поло упали на светлый ковер, и Федька предстал Иванову взгляду совершенно обнаженным — ни обуви, ни белья на нем не было. — Умница, — снисходительно улыбнулся Иван и снова прижал Федьку к груди, целуя совсем уж грубо — прихватывая зубами, жестко вторгаясь языком, нетерпеливо разминая и разводя в стороны белые ягодицы. — Итак, — отпустив пылающие Федькины губы, задумчиво протянул Иван, — чем ты можешь мне быть полезен? — отпустив одну ягодицу, он сперва толкнулся в Федькин приоткрытый рот большим пальцем, а после медленно обвел им заалевшие губы. — Чем угодно, — Федька смотрел Ивану в глаза взглядом маленького, невинного олененка, и в глубине потемневшей в каюте лазури плескалось такое бесконечное обожание, что у Ивана перехватило дыхание. — Ложись, — он кивнул на кровать, и Федька тут же скользнул на матрас. Стыдливо отводя взгляд, он спешно подтянул пятки и развел бедра в приглашающем жесте, и тут самообладание едва не покинуло Грозного — между раскрывшимися, будто заморский цветок, половинками виднелось бледно-голубое основание купленной ими вчера игрушки. — Смотрю, ты основательно подготовился, — Иван усмехнулся, а Федька поспешно схлопнул бедра, будто вспугнутая рукой бабочка крылья. — Ва-а-ань, — смущенно протянул Федька и ойкнул — Иван резко схватил мальчика за лодыжки и дернул к краю — по шелковой глади скользилось отменно — а после столь же внезапно развернул, уложив к себе головой — кровати у Ивана все были как на подбор: высокие, словно в боярском тереме, такие, чтобы с удобством наслаждаться любовником, не сетуя на свой немалый рост. Нежно проведя подушечками пальцев по росчерку выступивших ярче ключиц, Иван столь же мягко огладил Федькину шею, обведя хрупкое взгорье кадыка, а после легко прижался ладонями к все еще горячим от румянца щекам. — Красивый мой мальчик, — ласково и тихо сказал он, большими пальцами едва ощутимо поглаживая Федькины зацелованные губы, — попробуем по-новому? — задавая вопрос, он внимательно всматривался в Федькины широко распахнутые глаза, будто желая сверить то, что он скажет, с тем, что он думает. Федор мгновенно кивнул — с Иваном Васильевичем он был готов пробовать все на свете. — Хорошо, — Иван улыбнулся одними глазами, придвинул Федьку ближе к краю, вынуждая свесить голову, и потянулся к резинке купальных шорт, не снимая одежду, а только приспуская — выпуская наружу давно отозвавшийся на их поцелуи тяжелый, массивный член, обвитый чуть выступающими синеватыми венами. Федька любил в качестве ни то прелюдии, ни то основного действия, прослеживать эти древние, дописьменные еще росчерки любви и страсти язычком или кончиком пальца, даря не столько удовольствие, сколько щекотку. Иван сделал шаг вперед, нависая над Федором, и тому показалось, что над ним остановилась мощная фигура Давида руки Микеланджело: такие же рельефные, литые мышцы пресса, груди и плеч, такие же сильные руки и бедра, и лишь одно весьма существенное отличие касалось теперь его приоткрытых губ. Совсем смутившись, Федька залился мучительным румянцем, поглотившим не только его лицо, но даже шею и плечи — ему вдруг стало так бесконечно неловко, как было разве что в первую ночь, и он зажмурил глаза до разлетевшихся под веками разноцветных звездочек. — Открой глазки, — голос у Ивана был спокойный, уверенный и бесконечно теплый, такой, каким он говорил только с Федей — по крайней мере, так считал сам Басманов. Он едва ощутимо хлопнул Федора по щеке — нежная, горячая кожа члена не столько ударила, сколько погладила — и Федя от неожиданности послушался и снова уставился на Ивана: такое он видел только в фильмах для взрослых и никогда даже не думал, что люди делают нечто подобное в реальной жизни. Иван тем временем скользнул головкой по Федькиным губам, и тот чуть высунул язык, несмело лаская в ответ. Иван его не торопил — терпеливо ждал, пока Федька не осмелел и не обвил солоноватое от выступивших капель навершие языком — раз, другой, третий. Наконец, Иван мягко коснулся Фединого подбородка, без слов веля открыть рот, и едва стоило Федьке послушаться, скользнул членом в горячую, мокрую глубину — неглубоко, будто на пробу. Федя испуганно вздрогнул, и тут же на его щеку легла заботливая ладонь и пальцы, лаская, скользнули к основанию шеи. — Не бойся, котенок, — Иван неотрывно смотрел Федьке в глаза, — открой ротик шире, — судорожно вздохнув, Федька послушался. — Хороший медвежонок, — уголки Ивановых губ чуть дернулись вверх, а Федька покраснел еще гуще, хотя это казалось уже невозможным. Сперва Иван двигался медленно, с каждым осторожным толчком бедер погружаясь все глубже, вырывая из Федькиного горла ни то всхлипы, ни то всхлюпы. Феде всегда казалось, что делать минет вот так — до крайности неудобно, но он быстро осознал, насколько был неправ. Нависая над Федькиным раскрытым, перемазанным слюной ртом, Иван легко проскальзывал по Фединому языку, словно по ледяной горке, прямиком в горло, вынуждая того всякий раз давиться и кашлять, и судорожно ловить ноздрями воздух, стараясь успеть между все ускоряющимся ритмом. Срываясь с уголков по-прежнему широко раскрытых глаз, горячие слезинки катились по Федькиным вискам и пропадали в спутавшихся кудрях, покачивающихся в такт Ивановым движениям. Свободной рукой Грозный ласкал Федькины проступающие на вдохе ребра и ежесекундно напрягающийся живот: гладил широкой, горячей ладонью, выводил кончиками пальцев едва ощутимые линии, сжимал потемневшие бусины сосков, выдавливая из Федьки новые стоны, а после снова принимался едва заметным касанием обводить выделяющиеся цветом окружности. Движения Ивана при том стали быстрее и глубже, и теперь он нарочно задерживался в финальной точке своего пути, удерживая Федину голову рукой, словно проверяя, насколько тому хватит дыхания. Сам Федька при том обеими руками крепко вцепился в Ивановы бедра, не отталкивая и не направляя, но будто держась за них, как если б они были залогом его выживания во внезапном кораблекрушении. Наконец, Федя жалобно всхлипнул и крепче сжал ладошку, и Иван остановился — медленно и осторожно покинул Федькин горячий рот, позволив тому напоследок облизать яркую от трения головку, словно та была чупа-чупсом, оставляющим на языке приятный солоноватый вкус. — Ты моя умница, — Иван опустился на колени и принялся ни то целовать, ни то вылизывать Федькин рот — в одном месте губа у Феди треснула тончайшей алой линией, и этому пострадавшему местечку доставалось вдвое больше ласки. Закончив с губами, Иван расцеловал все Федькино личико — от взмокшего, горячего лба спустился по правому виску на щеку, осыпал ту легкими, порхающими касаниями губ, по подбородку, как по мосту, переместился губами ко второй щеке и, расцеловав ту вдоль и поперек, по левому виску вернулся снова ко лбу. Федька за это время снова пришел в себя и начал ерзать, постанывая и вздыхая. — Продолжим? — Иван улыбнулся, и в глазах у него мелькнули жадные огни, когда вылизывающий Федьку взгляд наткнулся на нетерпеливо подрагивающий нежно-розовый член, от которого тянулась тонкая, прозрачная нитка к загорелому животу. Все волосы Федькой были безжалостно удалены, и оттого он казался каким-то ангельским, неземным мальчиком, спустившемся погостить с далекой звезды, где росли коварные баобабы и капризные розы. Не дожидаясь ответа, Иван накрыл горячим ртом Федькин член, покатал между щеками, словно барбарисовый леденец из долгожданного новогоднего подарка, выпустил почти полностью, позволяя контрасту температур сделать свое дело, а после снова заглотил до самого основания. Федька заскулил что-то невнятное, неразборчивое, и засучил пятками по простыне, то ли пытаясь сбежать от острого, как иглы, удовольствия, то ли, напротив, спеша ему навстречу. Заголосив особенно громко, Федька вспыхнул хвостатой кометой и рассыпался на миллиарды звезд, погружаясь на мгновение в небытие, а, когда очнулся, обнаружил, что лодыжки его лежат на Ивановых плечах, а сам Иван довольно утирает губы тыльной стороной ладони, возвышаясь над ним языческим исполином, получившим свою долгожданную жертву. Не говоря ни слова и даже не давая перевести Федору дух, Иван скользнул между Федькиных ягодиц пальцами, лаская, обвел торчащий плоский кругляш, покачал и мягко вытянул под влажный, хлюпающий звук, заставивший Федьку вздрогнуть и спрятать лицо в ладонях. — Ну-ну, котенок, тут нечего стесняться, — отбросив ненужный уже кусок бледно-голубого силикона в подушки, Иван оторвал Федькины руки от лица и прижал над его головой. Удерживая сложенные одна к одной кисти одной рукой, второй Иван щелкнул крышечкой черного, непрозрачного пузырька, роняя на Федькин член щедрые капли. Оставляя прохладные, мучительно стыдливые дорожки, жидкость поспешила ниже — туда, где ее уже встречали пальцы Ивана, поглаживающие мягкими круговыми движениями напряженные розовые складочки: три круга вправо и пальцы плавно погружаются в горячую тесноту, выныривают, снова чертят круги — теперь уже против часовой стрелки, и снова устремляются вглубь, после вновь возвращаясь к началу опять и опять, невыносимо долго. — Ваня! Ванечка! — залепетал Федька, дергая запястья, — пожалуйста… Не договорив, Федька снова покраснел — ему мучительно тяжело было озвучивать в постели свои желания, хотя Иван ни разу не дал ему повода для стыда и смущения. Иногда, он нарочно долго не понимал, о чем просит его юный любовник, но сегодня мучить Федьку не хотелось — в конце концов, он был несколько десятков минут тому назад настоящим умницей и заслуживал награды. Отпустив Федькины руки, Иван быстро раскатал тонкий латекс, закинул сползшие Федькины ножки себе на плечи и плавно вошел в податливое тело одним неспешным, текучим движением. Выбирая угол, Иван навис на Федором, сложив мальчика почти пополам и заставив коленями почти коснуться плеч, а после задвигался отрывисто и резко, каждым толчком вышибая из Федьки дух и звонкий, протяжный вскрик, ритмично сливающийся со шлепками кожи о кожу — идеальная музыка для его, Ивана, ушей. Удовольствие, тесно переплетаясь с отрывистой, волнообразной болью, вставало внутри Федьки девятым валом, закручиваясь в тугие спирали торнадо, бурля горячими озерами, грозящими хлынуть наружу. Скользя под безжалостными толчками Ивана все ближе к краю — кровати и удовольствия — Федька отчаянно цеплялся за простыни, сжимая гладкую ткань в кулаках. Почти уронив их обоих, Иван резко вернул Федьку в середину кровати, перевернул на живот, вздернул за бедра, вынуждая встать на колени, надавил на поясницу почти до хруста, заставляя прогнуться глубже и снова влетел в горячую, пылающую уже от их ежедневных уроков близости глубину, и задвигался совсем уж беспощадно, сперва удерживая Федьку за талию, а после — роняя и вжимая в простыни, заставляя при каждом движении тереться саднящим от желания членом об их прохладную поверхность. Совсем потерявшись в ощущениях, Федька кричал так громко, что спугнул бы даже летевших мимо чаек и сорвал бы голос, если б Иван не двинулся особенно резко, заставляя Федора сдаться внезапному, незнакомому ему до этого ощущению — простыня под его животом вдруг липко приклеилась к коже, а сам он едва не лишился чувств, снова взмывая в ночные небеса и рассыпаясь китайским фейерверком, утягивая следом и Ивана. Отдышавшись, они лежали на скомканных, грязных простынях: Федька — щекой на Ивановом плече, обняв того рукой и ногой, Иван — выводя на Федькиных спине и шее замысловатые узоры кончиками пальцев. — Ты где взял стюардскую форму? — улыбаясь чему-то одному ему ведомому, спросил Иван. — Да так… — Федька хихикнул, — одолжил у команды, — он снова тихонько засмеялся. — Ой, Федька, — Иван легонько шлепнул его по ягодице, — не стыдно тебе, а, разбойник? — Да брось! Все равно, стоит нам выйти из каюты, они через минуту примчатся убирать следы наших игрищ, — Федька зевнул, — вот и найдут свою форму! — Стюардесса по имени Федо-о-о-о-ор, — затянул вдруг Иван низким, хорошо поставленным баритоном. — Прекрати, — Федька вскинулся, рассмеялся и шлепнул Ивана по плечу, — я не стюардесса, а стюард! Твои гендерные стереотипы унизительны! Иван, однако, продолжил петь, и Федька, стукнув Ивана еще пару раз, но ничего не добившись, улегся обратно, демонстративно закрыв уши ладонями, хоть быть обожаемым, желанным и ангелом ему было весьма приятно. — Да, Федюша, придется мне в этом году оставить им больше чаевых, — закончив с песнями, сказал Иван без капли сожалений, запустив руку в Федькины лохматые кудри — те взмокли и спутались, и теперь вечером их ждала долгая процедура расчесывания, в которой Иван уже достаточно преуспел. Вдруг взгляд его упал на Федькины купальные шорты, которые он нашел у бассейна, и он спросил, поддев Федькин подбородок и заставив того посмотреть ему в глаза, — так почему твои плавки вдруг оказались у бассейна? Ты опять за свое? — Иван нахмурился, но злиться на Федьку сейчас совсем не получалось. — Какое свое? — Федька едва удерживал хитрую улыбку, — я ничего не сделал! — И, если я пойду и посмотрю записи с камеры, я не увижу, как ты подставляешь свою наглую голую задницу солнцу Ривьеры? — Иван приподнял брови и тоже едва подавил улыбку. — Ванечка, — Федька скользнул к нему ближе, почти прижался носом к его носу и доверчиво посмотрел в глаза, — чтобы смотреть на мою голую задницу, тебе не нужны камеры, — он прижался к губам Ивана своими — целомудренно, но крепко. — К тому же я знаю, что камеры ты отключил, — гораздо тише добавил Федька, снова сползая на Иваново плечо. — Ох, Федька, — Иван, наконец, рассмеялся — громко, неуемно, до слез, — тебе просто повезло, что твой попке и так сегодня досталось, иначе я бы выдрал тебя, как нашкодившего щенка! Федька, изобразив детскую почти невинность на лице, приподнялся на локте и посмотрел Ивану в глаза: — Так, Вань, ты именно это и сделал… — он покраснел, а потом вдруг рассмеялся так же громко, как до этого кричал, — совершенно ни за что! — давясь хохотом, настаивал Федя. — Не пойман — не вор, знаешь ли! — Тогда уж, не нудист, — поправил его Иван, утирая глаза. Новая волна веселья обрушилась на них океанским цунами, не давай вздохнуть, распластывая на простынях, лишая воли, и смех их несся над темными солеными водами Средиземного моря — ночь, проглотив алый кружок сонного солнца, рассыпала по небу искры, словно смешинки, чтоб люди по всему миру могли радоваться, целовать друг друга и иногда — когда одна из искорок начинала мигать и падать — загадывать самые сокровенные свои желания.