Молитва

      В средней части церкви, высокие окна которой отбрасывали зловещие тени в эту разрастающуюся, желающую уничтожить все на своем пути бурю, было особенно темно.       Догорали последние свечи прихожан. Их тусклый свет становился все тоньше, окутывая в мрак расставленные иконы. Огромное помещение во мраке сужало пространство, заставляло остерегаться любого шороха. Но темнота больше не пугала.       Лэйн боялась света.       Она сидела на ледяном каменном полу, далеко не сразу подложив под себя мужскую куртку, лежавшую рядом, и бездумно, совершенно отстраненно смотрела в невидимую точку, прислонившись спиной к такому же ледяному камню. Бессознательно продолжала удерживать руку генерала, подперев коленом локоть, и молча ждала.       Позади нее в глубокой купели лежал Дмитрий, который должен был победить лихорадку в пучинах сковывающей конечности от холода воды.       А Лэйн старалась помочь.       Снежная лавина оторвала церковь от внешнего мира, погребая под собой их отряд. Она лишила генерала скорейшего исцеления, забрала у них возможность покинуть проклятый город как можно быстрее, немедля, узнав его самые грязные тайны… Лишила надежды.       Дмитрий держался до последнего, но сознание вскоре потерял. Упал в руки Лэйн, которая, даже не задумавшись о непомерности тяжелого тела мужчины, удивилась иному — генерал оказался уязвим. Обмяк в ее руках, упираясь лбом в предплечье девушки, опустился на колени, повиснув безвольно, и так закрыл глаза.       Открывшаяся картина оторвала Лэйн от внешнего мира. Не отдавая себе отчета, она цепко держала его за рукава куртки, подалась вперед, чтобы мощное тело не кренилось назад… Непонимающе уставилась на генерала, и любая разумная мысль ускользала от нее, оставляя в растерянности, изумлении.       Лэйн взглянула на Анну, которая, очевидно, не была готова увидеть нечто подобное, ошарашено плакала, не отрывая от брата взгляда. Крупные слезы орошали милое лицо, обжигали холодные глаза. Казалось, время замерло.       Анна, резко соскочив с места, понеслась к двери. Отряд, немедля осознав ее намерения, разбежались по церкви, отчаянно пытаясь найти любую лазейку, что сможет вывести их из церкви. Лэйн же, не шелохнувшись, держала генерала в руках, пока не онемело тело. После медленно, устала села каменный пол, больно ударившись, но Дмитрия опустила особенно осторожно. Теперь его голова покоилась у нее на груди.       Все выходы были заблокированы. Осознавая, что время ускользает, тает, словно снег, они метались ранеными зверьми по церкви, но выхода не было. Подбежал Ноа, что-то сказал, и вроде бы Кира, как всегда, заспорила, да только голос дрожал, выдавая страх… Лэйн даже не вслушивалась. Они кричали, Анна стремительно теряла рассудок, видя брата, и пока кто-то нашел туннель, девушка срочно принялась искать что-то, что сможет сбить жар. Дать ее брату немного времени.       — Купель… — бросила бесцветно девушка.       — Что?! — закричала Анна надрывно.       — Там была купель…       Отряд без объяснений понял мысль Лэйн.       Грег и Кира быстро обошли церковь, нашли купель и незамедлительно перенесли Дмитрия туда. Не проронив ни слова, каждый из отряда бежал к выходам из церкви, которые завалило снегом, и, стараясь зацепить как можно больше, стремительно возвращались к купели.       Анна по пояс раздела брата, и каждый поначалу клал горсти снега на пылающее огнем мужское тело, постепенно, изнуряя себя, заполнив пространство. Дмитрий медленно оседал, стоило снегу таять, и через время уже по плечи лежал в воде. По команде Анны Грег осторожно согнул колени генерала, который не умещался в полный рост в этой купели, а сама же девушка, удерживая брата за голову, полностью опустила его под воду.       Холодный рассудок и жесткость, которые должны были быть присущи только Дмитрию, переняла и Анна. По ее приказу Лэйн осталась с генералом, контролируя его состояние, пока остальные должны были как можно скорее найти отсюда выход.       Отряд разошелся, отправившись искать любой возможный выход из церкви, а Лэйн осталась в средней части. Сторожить генерала и не дать ему проиграть темноте.       Было страшно.       Выждав определенное время, девушка, как и наказывала Анна, осторожно потащила, расходуя последние силы, генерала из воды, устроила его в сидячее положение.       Пламя свеч, что, казалось, на короткие мгновения стало ярче, осветило бледное лицо Дмитрия. Сейчас, находясь рядом с ним так близко, она видела каждую неровность его лица, щетину, обрамляющую и без того осязаемую суровость нрава, маленький рубец над губой… Пугающе безмятежное, отчужденно спокойное выражение…       Разумеется. Дмитрий, которого она знает, разнес бы эту церковь, но вытащил каждого из отряда, непременно бы нашел способ выйти, преодолеть лавину, выбраться из-под ее завалов.       Генерал всюду, куда бы ни пошел и чем бы ни был занят, оставлял чувство защищенности и опоры. Протягивал руку помощи и, не нуждаясь в лишних словах, вытаскивал каждого из тьмы. Будь то тьма внешняя или закравшаяся в самых глубинах души.       А сейчас же вокруг него темнота. Это было настолько непривычно, что Лэйн тянулась к мужчине ближе. Он был без сознания, особенно уязвим здесь, в этой купели под хрупкой, заваленной снегом церкви, но одним своим видом мог возвратить это шаткое чувство спокойствия.       Испытывая странную, совсем не разумную неловкость поначалу, столь бесстыдно рассматривая генерала, она вдруг стала всматриваться. В памяти, будто вспышками, далекими отголосками, Лэйн слышала его басистый голос, раздающий приказы, его строгий, жесткий тон, где-то особенно грубый, но под собой скрывающий нечто иное… Отчетливо видела блеск его холодных голубых глаз. Ей казалось, они были острее лезвия самого точеного ножа. А все же взгляд порой горел странным огнем — невысказанных чувств, погребенных эмоций, непростительных сожалений.       Думать об этом было… так странно. Особенно чувствовать совершенно инородное в груди, отчего щипало в глазах. Точечными движениями кто-то касался сердца, оставлял после себя трещины. Они ныли, зудели, не давая покоя, и Лэйн не могла это просто так оставить.       Девушка перевела взгляд ниже. Толща воды, впитывая в себя темноту и тусклый свет свечей, все же не могла скрыть глубокие шрамы, которыми был исполосован генерал. Мощное сильное тело приковывало к себе, но не от привлекательности или вожделения к мужчине Лэйн сейчас робела… То было… волнение.       Каждый шрам был символом борьбы.       И не нужно даже знать о том, кто именно оставил этот след и за что сражался генерал, какую преследовал цель. Дмитрий воевал, ему было важно победить, он что-то отстаивал, защищал… До последнего не отпускал, несмотря на боль и страдания. Порезы были глубокими, какие-то — рваными, зашитыми наспех…       Каждый искаженный толщей воды шрам говорил ей о жизни.       Дмитрий жил. Некая удивительная сила, заставляющая генерала держать идеальную осанку, властно и безапелляционно раздавать приказы, жестко и без колебаний принимать решения, на который далеко не каждый сможет хотя бы осмелиться… Оставляла его при жизни. Заставляла злиться, ругаться, плотно обедать, передвигаться с места на место, убивать и спасать, разгадывать тайны…       Что это могло быть? Что дало ему право так самонадеянно, самоотверженно принести себя в жертву ради чего-то призрачного? Оно было таким. Лэйн тому сути понять не могла.       Слегка нахмурившись, Лэйн коснулась горячего лба мужчины, и трепет, так чутко переплетаясь со смущением и откровенностью, сдавил грудную клетку в тисках. Совершенно не значащий ничего жест — генерал без сознания, и касание холодной ладони состояния не изменит, — но Лэйн будто бы почувствовала жизнь внутри Дмитрия. Немного отклонилась назад, опускаясь на колени. Однако взгляда уводить не спешила.       Тишина и пугающее безмолвие церкви давили на плечи, невидимой рукой вспарывая грудную клетку, — то, от чего бежишь при свете дня и долгими сутками напролет, в этом месте разрывало сердце, вырывалось, хотело найти выхода. Малейший звук, будь то тихий треск церковных свеч или плеск воды, когда снег окончательно растворялся в глади, эхом отбивался от высоких стен, стремился на самый верх, будто желая быть услышанным на небесах.       Лэйн подняла голову к потолку и увидела расписные стены. Лики святых и ангелов освещала тонкая полоска света — часто исчезала, гонимая пургой, а свечи до неба достать не могли.       Вера для одних людей была единственным, что удерживало при жизни и давало надежду, а потому ничего другого им не нужно было. Лишь молитвы во имя спасения, во имя убежища в вечном покое рядом со своим Господом. Церковь была божьим домом, заходя в который большего и не хотели.       Здесь не было катастрофы, поглотившей человечество, не было голода, смертей и выживания, не было и отчаяния. Дмитрий же без сомнений готов был сровнять церковь с землей, чтобы найти ответы. Чтобы жить.       А ради чего?..       Дмитрий вдруг дернул головой, заломив в исступлении брови, и задрожали пушистые ресницы от невозможности раскрыть глаза. Обездвиженный, он, словно ведомый импульсами, хмурился, отмахивался, и свет, что проливали на него свечи, только беспокоили.       Машинально, совершенно не думая о чем-либо, Лэйн, словно безвольная кукла, встала и пошла к выходу. Открыв дверь и даже не среагировав на жуткую метель, грозившуюся сорвать с петель дверь, она взяла большую горсть снега обеими руками и, толкнув дверь ногой, вернулась обратно.       Выложив на помост снег, она подошла к купели, не различая ничего вокруг: водную гладь выдавал лишь тусклый лунный свет, что едва заметно искрился на поверхности.       Каждое движение Лэйн было спокойным, отстраненным. Подчерпнув немного снега, она приложила ладони к оголенной шее Дмитрия с разных сторон. Держала, пока не растаял снег, и услышала короткий стон, полный облегчения. Генерал прекратил двигаться. Девушка вытащила его руку из воды и приложила пальцы к запястью; тишина позволила безошибочно почувствовать пульс, что был едва уловимым.       Следующая горсть коснулась разгоряченного лба, осторожно коснулась щек, обогнула плечи и обхватила запястья.       Генерал боролся за жизнь. А что есть эта жизнь? Наверняка не погребенная под гневом природы земля, что истребляла всех на своем пути. Не эта суровая зима, что лишала сил, не отсутствие продовольствия, воды и элементарного, человеческого тепла. О зараженных и отродьях думать и вовсе не хотелось. Сейчас в жизни нет смысла. Его выдумывали, если хотели жить. Лэйн цеплялась за книгу, лишь бы не сталкиваться с тьмой. А Дмитрий?..       Пограничное состояние между жизнью и смертью не останавливало его, не ставило под сомнение эти вечные, не имеющие ответов вопросы. И Лэйн ему помогала.       У Дмитрия была сестра. Никогда не выражающий особых эмоций, никогда не озвучивающий слов больше, чем того требовала ситуация, он всегда защищал Анну, оберегал. Любое его действие было направлено на ее безопасность, притом порой ни ее, ни свое собственное сердце не щадил, о чувствах не вспоминал.       Это ведь позволило ему столь решительно поднести пистолет к виску, едва он понял, что несет для других опасность? Взглянуть перед смертью на сестру…       Лэйн задрожала. В помещении было невозможно холодно, но она поднесла мокрые заледенелые ладони к лицу, омылась, похлопала себя по щекам… Вновь взглянула на генерала.       Анна была единственным, что удерживало целостность генерала все это время. Дорогой сердцу человек, напоминание о жизни, о счастье, что может испытывать человек, имеющий родных, любимых. Может, поэтому его борьба была столь остервенелой, жесткой, бескомпромиссной? Чтобы выжить, чтобы жить?       Вода начинала теплеть. Лэйн нашла небольшое ведро — туда скидывали догоревшие свечи — и принялась быстро черпать воду из купели, сливая прямо на каменный пол. Думать о правильности и разумности было некогда.       Побежала к двери… Без остановок носила горсти снега, кратно дольше, но не сбавляя темпа сбрасывая его в купель, для начала окутав холодом снега грудь и лицо Дмитрия.       Отряд не возвращался. Казалось, будто и вовсе пропал. Лэйн потеряла счет времени, а единственная горящая свеча, минуты которой были сочтены, лишала последней надежды. Однако Лэйн не думала ни о чем, кроме генерала. Хаотичные мысли обрывками посещали ее, заставляя бережно складывать части воедино.       А она? Было ли у нее хотя бы что-то, ради чего можно подставить собственную плоть, но не отпустить, не дать уйти?       В голове медленно проносились воспоминания. Не спешащие бередить и без того кровоточащие раны, которые никогда не затягивались, омрачая собственное существование, Лэйн сдавалась им, падала, словно в бездну, и задумывалась.       Последняя свеча догорела. Церковь погрузилась во тьму.       Без колебаний девушка схватила генерала за запястье и обхватила крепкое запястье, где-то глубоко внутри себя, без внешней реакции удивляясь тому, насколько большой, мощной была его рука в сравнении с ее.       Подушечек пальцев слабо касался пульс Дмитрия. Ускользал, стоило потерять бдительность, и Лэйн была вынуждена уступить тишине и мраку.       Сколько себя помнила, она ведь и сама… боролась. Никогда — ради кого-то, всегда — ради себя. И не было такого, чтобы благими намерениями из-за другого себя под удар ставила, чтобы другой все мысли о себе вытеснил.       Вечно сама по себе, не то сбегая от тьмы, не то растворяясь в свете, Лэйн никогда не искала ни в ком поддержки и не ждала ее даже от самой себя. Ее благополучие, как бы абсурдно это ни звучало в новой реальности, зависело лишь от нее самой.       Ни на кого не надеялась, никому не доверяла, никого и не искала.       Так что же ведет такими людьми, как Дмитрий? Только ли безопасность сестры? Память об отце, долг службы, идея в человечество?       А может, причиной тому была… любовь?       Насколько сильным и бескорыстным должно быть это чувство, чтобы… чтобы так вот… поступить?       А смогла ли бы Лэйн полюбить кого-то настолько, чтобы без колебаний приложить пистолет к виску, если ее любимому человеку будет угрожать опасность от нее же?       В голове сразу проигралась сцена. Желая защитить Дмитрия от зараженного, Лэйн не позволяет ему закрыть себя, а напротив — что есть мочи толкает генерала в сторону, подставляя себя под удар. Позволяет укусить себя, впадает в забытье… Лежала бы сейчас вместо него. А может, и вовсе бы погибла. Что двигало бы ей в такой момент? Вернее, что должно двигать?..       Что-то клокотало внутри. Задрожали губы, и Лэйн все пыталась что-то смахнуть с глаз, но под веками нещадно щипало, а после нечто вновь превратилось в слезы.       Она крепче обхватила руку генерала. Плача, другой рукой приложила горсть снега ко лбу. Дрогнувшая ладонь легла на смоляные волосы, касалась наугад. Лэйн гладила его по голове и плакала. Бесшумно так, давилась собственными рыданиями, пока в груди свербело. Пустота зияла, заставляла сгибаться надвое от боли, но руку генерала ни в коем случае не отпускать.       Девушка прислонилась лбом к мужскому предплечью — кожа уже не полыхала огнем. Лэйн всхлипнула — не то от облегчения, не то от страха — и, почерпнув ладонью воду, умыла лицо генерала. Пальцами коснулась рубца над губой…       Что двигало Дмитрием? Уж не то ли, от чего сейчас плакала сама?       Это был росток надежды.       На связь, что образовалась между ними двумя. На безоблачный морозный день, в котором могут быть простые разговоры. На ласковые и счастливые сны, в которых чудятся — о, иначе и быть не может! — бережные касания, тепло другого человека и какой-то вне сомнений ничего не значащий диалог. На спасение, после которого можно выйти на улицу, не боясь ни смерти, ни разлуки, и встретиться вновь. Улыбнуться и начать все сначала.       На сердце Лэйн проросла надежда на то, что она имела право защитить Дмитрия так, как защитил ее он. Что она могла… уберечь другого. Пусть и эгоистично лишь ради себя.              Нельзя… Генералу умирать нельзя. Всем естеством воспротивившись этой мысли, она снова умыла лицо мужчины, уже не стесняясь, касалась щетинистых щек и острых скул. Нежно обводила пальцем глубокие на лбу морщины…       Она хотела его уберечь.       Решая больше не мучить Дмитрия, девушка положила снег на небольшой кусок ткани, обернула вокруг головы так, чтобы холод успокоил воспаленный организм. Ни на мгновение после не отпускала руки.       Ощущения вели ее, путались в лабиринтах памяти, вскрывали такие ненужные сейчас воспоминания, и девушка позволяла им вести. Они преобразовывались, сталкиваясь с грозным силуэтом генерала, разбивались о его суровый ледяной взгляд, что после разливался теплом в груди, бушевали от случайных мыслей, которые не возникли бы у простого лаборанта к генералу…       Это — то, чем был ведом генерал, желая забрать свою жизнь?       Дмитрий искал глазами Анну, иначе не могло быть. Зачем так делают люди? Перед смертью хотят взглянуть на то дорогое, с чем бьется сердце? Запечатлевают то важнее, что не устоит перед объятьями вечности?       Если в этом был смысл, то девушка его поняла. Как никогда точно, осознавая, что перед смертью обязательно бы нашла его глаза… И непременно бы защитила, узнай о подобном чувстве она чуть раньше. Вид ослабленного, пребывающего в забытье генерала ее пугал.       Лэйн никогда не чувствовала в себе столько силы. Темнота обостряла эмоции, а потому, едва Луна осветила воды в купели, бросая свою искрящуюся тень на лицо генерала, девушка вдруг ощутила себя живой.       Вот оно что…       Жить — значит, надеяться. Наивное желание разглядеть будущее хотя бы на один шажок. Убедиться, что там есть все что тебе дорого. А кто не живет, тот просто существует, ибо нет жизни без веры.       Нет жизни без любви. В том числе к этой самой жизни.       Лэйн верила, что генерал преодолеет лихорадку. Она верила в то, что дальше у них будет следующий путь. Наверняка сложный, наверняка запутанный, но будет. Там же будут и неизменные замашки генерала, их ошибки, их встреча нового дня, проблемы… Их взгляды и разговоры. Так должно быть у тех, кто чувствует? Но разве это не слабость?       «Сила всегда происходит из слабости. Найди свое самое больное, никчемное и уязвимое место и обрати его в оружие», — прокрутила в голове его столь нужные слова.       Лэйн вновь нащупала его пульс… Сердце билось. Так было единственно верным. А слезы не проходили. По-прежнему отрешенная и подавленная, вместе с тем со слезами уходил ее страх и волнение от новых обуявших в этой кромешной тьме чувств.       — Если… Ты, генерал, — прошептала Лэйн, осознанно глядя на мужчину. Иначе. — Если ты — моя слабость… То должен стать и моим оружием…       Проснись.       Свалившаяся усталость больше не могла удерживать ее наяву. Холод и мрак окутывали, потому очень сильно хотелось спать. Отряда все не было… А Дмитрий не просыпался… Уткнувшись лицом в изгиб локтя, Лэйн уснула.       Крепкая, насколько это было возможно, девичья хватка на руке генерала ослабла. Но спустя время непременно будет перехвачена иной, намного более сильной и цепкой. Полной жизни.       С рассветом появится и надежда.