Рваная шапочка

***

Небольшие кусты дикой смородины свободно затмили листвой узкую тропинку, царапая тонкую ткань поношенных до дыр штанов. По этим путям уже как несколько десятилетий ходило лишь две пары ног: милая бабуля Ситлали и ее неродной внук Оророн. С каждым годом все чаще маленький мальчик начинает уходить из уютного бабушкиного очага во внешний мир, и с каждым разом он будто становится больше, взрослее. И вот, по тем же изведанным ими дорогам пробирается уже подросший юноша, наступая то на пыльную гладь тропинки, то на беззаботно растущую на ней траву. Могучие стволы деревьев аккуратно обрамляют изгибы светлой полосы. Сквозь пелену прошедших лет уж не понятно: это люди проходили мимо древ, опасаясь врезаться в них лбом, или это растения уступили, не осмеливаясь взойти на эту земляную ленту. Оророн над этим не раздумывал. Он шел, не думая, куда идет, будто бессознательно, сворачивая то направо, то налево, и вслушивался в вечерний лес. Ровно как и улицы поселков, он будто затухал: там становилось меньше шума, меньше мельтешащих перед глазами насекомых, но именно ближе к ночи становилось по настоящему живо. За дневной суетой жужжащих пчел и надоедливых мух нельзя было услышать тот скрытый текст, что вторили сверчки, поддавшиеся древнему инстинкту. Шипение листьев над ушами, вызывающие болезненную ностальгию о временах, когда на старой облущенной лавочке сидели они — бабуля Ситлали и её дорогой внук. Над их головами проносились летучие мыши, а под ногами ползали тёмные букашки. А в уши бил лишь этот шепот. Тихий, равномерно проникающий в голову и долговременную память. Из воспоминаний вырывает цокот бутылей с молоком, купленных на рынке ещё в обед. Удивительно, что к вечеру не разбился ни один из стеклянных сосудов, ведь дух детского озорства ещё пока не до конца покинул юношескую голову. Пара шагов, и в однообразной массе стволов начинают мелькать силуэты знакомых акаций и выложенная из круглых камней дорожка, ведущая к домашнему крыльцу. Оророн давно задавался вопросом, сколько же лет этой клади, ведь, сколько он себя помнил, в одиноком домике в лесу жили только он да Ситлали. Внук никогда не сомневался в силе своей бабушки, но вряд ли она могла бы выложить все это сама. Ноги уже сами несут к их излюбленному месту: к небольшому навесу перед входом, где они часто сидели в грозу и любовались небесными вспышками. Дом ещё тогда был уже стар, и маленькому Оророну часто капала на спину вода, проходившая через щели в досках. Тогда ему сразу же несли его любимый плед со странными ушастыми зверями, похожими на огромных летучих мышей, и прижимали ближе к родному теплу.

***

Розововолосая женщина ходила по крыльцу и вглядывалась в темневшие кусты за лесом. Уже холодало, но она все никак не могла выбросить дурные мысли из головы. Казалось, было не о чем беспокоиться, ее малыш Оророн уже почти взрослый, ей больше нет надобности провожать его каждую дорогу. Секунды мучительного колебания прервались, и Ситлали решила довериться внуку. Он вернётся. Дверь в дом со скрипом отворилась. Ее уже было хотели закрывать, но она не поддалась. "Неужто петли на столько заржавели?" Пронеслось в голове. Взгляд был кинут на злосчастные железки, но лишь пару мгновений, и живот скрутила неожиданность. — Оророн, как ты так тихо.. Оказалось, тех мгновений было не достаточно. По щекам зажгли царапины от чужой прижатой ладони ко рту. В полумраке стояла фигура порядком выше. В голове мгновенно всплыли всевозможные способы и средства для обороны. Но все это кануло в Лету, как только темный силуэт протолкнул оторопевшее тело внутрь избы. Удар о деревянный пол не выбил из сознания алгоритм действий, и женщина мигом встала на ноги. На глаза попался канделябр, стоявший на тумбе у входа. Рука сама потянулась к потенциальному орудию. Закрытое пространство не сулило ничего хорошего, но варианты были в дефиците. Атака, и острые кончики держателей для свеч впились незнакомцу в шею около ключицы. В полутьме заходящего солнца не было понятно: инструмент врезался в толстую кожу или это было громоздкое одеяние. Ясно было лишь одно: оппоненту было больно. Из темной массы выскользнула рука и схватила чужую конечность, проталкивающую острие все глубже в плоть. Снова знакомая режущая боль, такая же, что сковала нижнюю половину лица. Вспышка адреналина, и порезы продлеваются до кисти. Чудом удалось вырваться и перейти к отступлению. "На втором этаже был старый обрез" Ноги будто ватные, понеслись к скрипящей лестнице. В глазах рябили пятна, а сквозь нагнетающую мглу было слабо видно все поверхности. Один миг, один удар об твердые доски ступеней. К пульсирующей боли в переносице добавилась и тянущая на затылке. Ее волосы ощутимо намотали на кулак и потянули с пущей силой на себя. Вместе с черепным пульсом затрещало по швам и синеватое платье, ранее украшенное рельефными впадинами. Теперь его разрезали рваные дыры, оголившие часть бедра и ногу. Нужно предпринять ещё хотя бы несколько попыток, не сдаваться. Подсвечник остался лежать около входа, из оружия были лишь голые кулаки. Несколько ударов в бок у грудной клетки лишь сильнее раззадорил нападавшего. Раздался грохот. Суставы на руке были хладнокровно раздроблены, будто тесаком рубанули мертвое мясо на разделочной доске. Затем ещё один стук, ещё и ещё. Ни одной целой конечности. Осталось лишь молить, чтоб Оророн в очередной раз привел домой "соседа" дровосека, живущего в самом дальнем углу близлежащего города недалеко от леса. И ни в коем. Ни в коем случае не шел сюда один. Меж колен была просунута чужая нога. Ее отвели в сторону к лестничным перилам, что при столкновении с коленом Ситлали вызвало сильнейшую агонию. Сзади стал ощущаться пах самозванца и его твердая возбуждённая плоть. Пара движений по скрытым под тканью ягодицам, и светлая кожа показалась наружу. Даже в потемневшем доме можно было разглядеть хрупкий силуэт спины, лежащий на ступенях и дрожащий от унижения и колкой боли в конечностях. Что-то сзади зашуршало. Лязг металла пронзил уши не хуже чужих рук, хватавших до этого то за плечи, то обратно за розовые пряди. По оголённой ноге, а за тем и по внутренней стороне бедра, скользнуло вверх что-то склизкое и противное. Чужая ладонь в который раз прошлась от плеча к талии, царапая всё на своем пути, и вдруг она переместилась к лицу, плотно вжимая заострённые металлические кончики перчаток в нижнюю часть лица женщины. Мгновенный толчок даёт повод сломанным суставам запылать болью вновь. Лишь через время все внизу начинает сводить в немыслимом катарсисе, как похожие шлепки выбивают весь воздух из лёгких. До болевого шока остаётся совсем немного, но мучитель будто специально прогнозирует грань, с которой тело потеряет сознание и превратиться в груду бессознательной плоти для утех. Удары кожи о кожу становились все чаще и яростнее, и с каждым разом шлепки становилось все влажнее от алой массы, стекающей с бледных бедер на раскрасневшийся член, а затем и на ступени, чьи древесные волокна жадно впитывают кровь, а затем, когда предел настигнут, выталкивают ее на уровень ниже и ниже. Ноги хоть и были сломаны, но дрожали от каждого нового шлепка, пока предоргазмическую плоть разом не вынули и не вставили в отверстие выше. Новое чувство - новая боль. Она расползалась по всему телу, и уже было не понятно, где именно и что болело. Ещё ровно двенадцать мучительно долгих толчков и пришла очередь завершающего акта. Острая ладонь на розовых прядях взмыла наверх и раскрыла череп об угол ступени, как сочный арбуз о нагретый летним солнцем асфальт. Новая белёсая вязкость излилась в истерзанную плоть и вытекла по тем же путям, что и кровавая лужа на лестнице. Уже совсем стемнело, но на старой древесине все же можно было разглядеть бездыханное опороченное тело. Достав чувствительную плоть из медленно остывающей материи, Капитано встал на ноги и взялся за всё те же светло-розовые пряди и направился на кухню, волоча будущий деликатес к ужину.

***

Первая деревянная ступенька, вторая. И третья, как обычно, прогибается и издает скрипучий шум. В этот раз было что-то по другому. Если бабули нет на кресле под крыльцом, то она наверняка шуршит где-то на кухне, но сейчас там нет даже запаха домашнего хлеба, что обычно сочился через дверь. Странно, но Ицтли совсем не выглядела как пожилая особа, даже наоборот, но атмосфера, появляющаяся во время готовки ее фирменных хлебобулочных изделий веяла мысли об обратном... Дверь... На ней какие-то странные царапины. Осторожно обойдя главную дверь и проскочив через скрипучую ступень, парень направился к черному ходу. Крынка с молоком осталась покоиться на кресле. С каждой секундой за рёбрами скручивалось больше. "Как же правильно поступить.. Пойти сейчас и помочь бабуле, или это не в моих силах? А может позвать дядю Мутоту... Он то точно поможет... " Шаг замедлился "Нет! Вдруг уже будет поздно..." И вновь он направился к черному входу, но уже бегом. На верхней балке дома над проходом ещё давно был оставлен запасной ключ. Дверь открылась бесшумно. Бабушка Ситлали всегда держала петли на этой двери в безупречном состоянии. Лишь один шаг внутрь дома лишил глаза всякой видимости. Оророн проморгался, и через какое-то время начали виднеться хоть какие-то силуэты мебели и поворотов стен. Аккуратные крадущиеся шаги и вытянутая вперёд рука привели его к лестнице. Юноша шагнул на ступени, ведь на кухне не было никакого шума, значит бабуля, вероятно, была где-то на втором этаже. Как только нога оторвалась от лестницы для следующего шага, к подошве приклеилось что-то вязкое и липкое. По спине прошлась крупная дрожь. Судорожный взгляд вновь направился вверх по лестнице, и Оророн начал живее взбираться по ступеням, в надежде увидеть невредимую Ситлали, освежёвывающую дикое животное, возможно, недавно напавшее на нее. Но, буквально, за метр до следующего этажа одна из дощечек издала истошный скрип. В ночи он раздался будто вой сирен, с потрохами сдающий местонахождение его катализатора. Откуда-то сзади, со стороны кухни, где раньше бурила голову тишина, раздались шорохи, а затем и медленные тяжёлые шаги, все отчётливее приближающиеся где-то за спиной. Оророн вновь двинулся вперёд, не желая снова издавать хоть какие-то звуки. Коридор с одиноко стоящим цветком на тумбе, поворот, дверь. Сердце билось в припадке, глуша артериальной кровью в висках мысли о спокойствии. Кожаная кобура с обрезом висела на гвозде прямо за этой дверью, но руки трясло, не давая возможности ухватиться за металлическую ручку двери, а пот, приступивший по всему телу, заставлял их скользить по гладкой поверхности. Приложив больше силы, все таки удалось подчинить механизм, но кожа на спине сплошь покрылась мурашками, чувствуя чужое тело, подошедшее опасно близко. Темный силуэт руки мелькнул где-то сбоку и невесомо лег на оголенную шею, слегка полоснув острыми краями рукавиц под кадыком и чуть не задев пульсирующую вену неподалеку. Юноша ещё давно дал себе обещание не использовать "грязные приемы" когда бы то ни было, но в миг все его убеждения, веры, правды и нравы были вдребезги разбиты желанием убраться подальше от еле блестящих в свете луны орудий пыток. Один судьбоносный поворот, рывок, и широкая подошва с неожиданным шумом врезается в промежность, ещё совсем недавно находившуюся в опасной близости сзади. На шее лёгким флёром стекает что-то тёплое, но это остаётся незамеченным никем. Вместо того, чтобы убраться отсюда и никогда больше не возвращаться, ноги несут по изначальному маршруту. Так же быстро как и открылась, дверь с грохотом затворяется, чуть не прищемив пальцы нападавшему. Щеколда на ней уже давно как оторвалась и была потеряна, потому, немедля, Оророн пересёк комнату в порыве взять наконец заветный обрез. Снова поворот назад, и перед приоткрытой дверью стоит Он. Придавленный курок. Осечка. Ещё одна. И ещё. А медленно, будто играясь, Он подходил ближе. Некогда огнестрел приобрел смысл оружия ближнего боя, но все тело вновь обволок страх и пошевелить им было уже невозможно. Или же это были чужие руки, схватившиеся за столь желанное орудие обороны, издавая жуткий лязг металла о металл. Эту мелодию сопроводил глухой стук тела о деревянный пол, поддерживаемый скрипом последнего на бэк-вокале. Ранее предмет, что был надеждой, стал бременем, впивающимся в грудь. На щеках было слышно Его зломерзкое дыхание, несмотря на элемент наряда, напоминающий какую-то странную маску. Жалкие потуги быть сильнее, смелее, пришли к идее просто напросто смириться, ведь будет же больнее. Всё то безу́держное буйство запеленало жалкое смирение. Маскируя пыл желания сражаться, пришла податливость как у безвольно болтающейся на нитях деревянной куклы. Всё пройдёт. Невесомое движение второй руки вдоль тела снизу вверх отдалось тысячетонным прессом где-то в глубине, как и отлетевший к стене бесполезный кусок древесины с железом. Вечерняя прохлада, уже давно зашедшая через приоткрытую дверь, прошлась по раскрывшимся из-за рваной одежды участкам кожи и перешла к шее, на которой уже засохшая кровь приобретала новую влагу. Кажется, это был язык, высунутый из-под приподнятой маски. Темную макушку прижали к половице и оттянули вбок, ещё пуще открывая порез на шее и создавая положение хуже, чем прежде. Горячий, склизкий кусок плоти разгуливал по чужой шее: руки, скрытые под толстой кожей перчаток, хаотично блуждали по всему телу, придавливали к полу, трепали темные пряди волос. Промеж ног покоилась чужая, и, будто час пробил, её резко двинули вбок. Тот час же юноша почувствовал затвердевший пах, бесцеремонно и болезненно врезавшийся в его собственный, инициируя очередной оттенок боли. Переместив свои лапы на бедра и не дав и доли секунды, Капитано дал волю первобытным инстинктам, двигая тазом то вперёд, то назад, но продлилось это не долго. Руки потянули вниз — непонятно, они спускали или же рвали хлипкие штаны, при этом оставляя порезы на бедрах и ногах напротив. Наконец, затихнувший в воздухе запах железа сменился свежим. Как только от ткани снизу остались лишь лоскуты, воздух вздрогнул от лязга пряжки на массивном кожаном ремне. Ещё пара машинальных действий, и на воле уже торчал налитый кровью, и в ней же испачканный вперемешку с семенем и предэякулятом член, похабно покачивающийся из стороны в сторону от дрожи его перевозбуждённого хозяина. Оророн лежал неподвижно, сквозь пелену неверия слушая дыхание собственное, еле заметное, и чужое, в чём слышалось лишь дикое, извращённое и зверское желание чужого тела. Казалось, парень мог просто встать, сбежать и никогда больше не возвращаться в этот пресловутый лес. Он даже не был связан. Бабуля Ситлали никогда бы не сдалась, и не простила бы его за то, что он сам опустил руки. Но где же она сейчас... Голову будто разрубила напополам молния от осознания, что за запахом собственной крови, пота, железа и запаха туалетной воды недруга скрылся зловонный аромат протухшего мяса, запах которого пытаются спасти в кипящей воде. Ноги дрогнули, будто рефлекторно, на что им ответили, раздвинув их ещё шире до боли в основании ног, оставляя новые раны на коленях. Меж ягодиц скользнуло что-то омерзительно липко-влажное, перед тем как до основания ворваться в чувствительное нутро и порвать его хрупкие стенки. Изо рта невольно вышли звуки, чудовищно схожие со скрипом половиц под его источником. Всё внутри начало гореть то ли от ран, то ли из-за грубых толчков, выбивающих воздух из лёгких и мысли из головы. Вдруг всё это прекратилось. Подёргивающийся член неожиданно оказался снаружи, но стоило на секунду расслабиться, как Оророна перевернули на живот, схватились за затылок и впечатали в древесину под ним, фиксируя верхнюю часть тела и приподнимая нижнюю так, чтобы та доставала до пульсирующей плоти сзади. Омерзительное дыхание в загривок прерывается укусом чуть ниже. Он входит снова, но в этот раз почти безболезненно из-за свежей крови на члене. Пара толчков вперёд и до ушей доносится постыдный стон. Всё нутро будто загорается и вмиг замерзает от живота вплоть до открытой полости рта. На пол что-то капает... За ухом раздается низкий сиплый смешок, сминающий все внутренности и разрывающий их в клочья. — Маленький развратник. Эти слова ему скорее выдохнули в ухо, чем прошептали. Его обхватили одной рукой под грудью и потянули на себя, усаживая на колени. Послышалось трение кожи о кожу. Кажется, Он снимал перчатку. Ранее обремененное тенью двух тел семя блестело в свете луны на полу. К нему потянулась оголеная рука, покрытая шрамами. Капитано набрал сперму на кончики двух пальцев и поднёс его ко рту юноши. Не чувствуя вторжения, прилагают силу, всё же проникая сквозь губы с зубами. Шершавые пальцы слегка задевали мягкую плоть языка и щёк, даря солоноватый вкус, вызывающий невольные позывы рвоты. Вторая рука, все ещё облачённая в перчатку, по прежнему придерживала корпус, не давая шелохнуться. Тонкая нить блеснула в свете луны и голую ладонь переместили вниз, обхватывая головку большим, средним и указательным пальцами. По темной комнате вновь раздались хлюпающие звуки, поддерживаемые еле слышными ахами и вздохами. Так же, как и с подбородка капало сохранившееся наследие нити слюны, из глаз потекли слезы. Их решили вкусить, начав путь с нижней челюсти до еле заметного мешка под глазом, попутно задевая край приоткрытого рта. Пришлось слегка поёрзать, ведь ноги успели затеч за столь долгое время, но завершить дело до конца ему не дали, потянув обратно на себя, при этом еле упираясь в простату, до боли дразня. В это время пальцы на головке начинают двигаться активнее, приближая к ранее невиданным ощущениям, под конец придавливая уретру, тем самым прервав разрядку. Безвольной куклой, поддающейся телесным прихотям, Оророн приподнимается на коленях и тут же насаживается обратно, ударяя чужим стояком чувствительный комок внутри себя. Постепенно частота и амплитуда становятся больше, заветный угол наклона чужого члена уносит куда-то за грань разумности, а стоны, ютившиеся в одной несчастной комнате, казалось, теперь слышит каждая стена, каждая дощечка хижины. Время самовольности исчерпало себя. Конечность, держащая туловище придавила сильнее, ещё глубже впиваясь в кожу и более не позволяла скакать на разбухнувшей плоти, покрытой аномально выпирающими венами. Всё тело снова трепещет от вновь нахлынувшего оргазма, и из-под огрубевших пальцев на головке брызгает семя, пачкая оголённое тело. Мышцы ануса предательски сокращаются, сдавливая инородный орган внутри и заставляя Оророна чувствовать каждый бугорок вен, с бешеной силой качающих кровь. Нутро до краёв заполняется спермой с алым оттенком вперемешку. Недолгое скольжение, и тепло дрожащего тела держит в себе лишь четверть длины. Гремучий коктейль просачивается наружу, струйками стекая вдоль неровностей и переходит на густые волосы ниже основания, а затем марает темные штаны. Капитано ожидал пару секунд. Неизвестно чего именно, но дождавшись, он вынул себя полностью, высвобождая остатки ало-белой жидкости себе на головку. Руку убрали и Оророн обессиленно падает на скрипящие половицы, чуть не задевая лбом твердый край кровати. Ранее он мог сопротивляться, драться, но теперь он даже не может пошевелить ногами. Наконец это закончится. Мужчина, получив всё, что хотел от живого тела, может запросто лишить его жизни, но он лишь просовывает член в рот, заставляя вымыть его, перед тем как выйти из комнаты, за входную дверь и скрыться во мраке леса. Глаза направлены на стену, куда ранее был кинут обрез. Его блеск исчез вместе с незнакомцем в пучине листвы. Взгляд становится все размытие, пока в голову не приходит покой с бессознательностью.

***

Капитано мерно шел по лесу, обрамленном голубым светом. Он раздобыл очередной трофей в виде старенького, по всей видимости, неисправного обреза, но, к сожалению, у него не удалось отыскать свою перчатку, что затаилась где-то в темной комнате той хижины. Голову посещали рой разных мыслей: та розоволосая женщина, суп из которой так и не довелось приготовить, то девственное тело юноши, которого он оставил в живых, дабы тот продолжил медленно себя убивать из-за отвращения и ненависти к себе. Подумать только, кончить от того, что тебя трахает какой-то мужик, изнасиловавший и приготовивший твою мать. Мать... Эх, а где-то там в другом конце леса его ждёт мать его детишек - дорогая Мари. Ей было сказано, что её муж идёт на охоту, дабы раздобыть дичи и прокормить семью. Любящий отец всегда отдавал последние крохи своей семье, часто даже не попробовав и кусочка от убитого оленя или зайца, но знали бы они, что не невероятная выносливость и стойкость организма мужчины способствовали его удивительной бодрости, а человеческая плоть. Километр за километром Луна кралась к горизонту, приближая час рассвета и воссоединения с семьёй.

***

Всё тело будто туго связали толстыми верёвками, а твёрдый пол заставил невольно дрожать от холода. Парня разбудило мягкое тёплое прикосновение к щеке. Глаза тут же распахнули с наивной надеждой увидеть бабулю, но то ощущение на щеке дарил лишь солнечный зайчик, прокравшийся через окно. Каждая мышца не желала двигаться, сковывая движения. Ноги дрожали, не давая никакого шанса на нормальную опору. Но Оророну все же удалось подняться, обперевшись на стоящую рядом кровать. Это принесло дикую боль в позвоночнике, пробуждающую за собой все порезы и ссадины, оставленные прошлой ночью. На животе виднелись свежие порезы, будто их оставили совсем недавно. В отличие от остальных, из них все ещё просачивалась свежая кровь, пачкая остатки разорванной одежды. По всей видимости, он упал на снятую тем мужчиной перчатку и пролежал так все оставшееся время. Максимальная высота, на которую получилось поднять ногу едва позволяла не споткнуться о небольшие выступы между дощечками, составляющими пол. Не было необходимости прикрывать наготу, ведь дома никого не было, но юноша все же смог добраться до своего шкафа и взять новые штаны с кофтой. Далее Оророн направился к небольшому ящичку, мало чем напоминающему аптечку, но все же там нашлись пара кусков бинта и спирт. Пара нехитрых действий превратились в испытание. Чёртов бинт так и норовил выпасть из дрожащих рук, а спирт будто прожигал живот насквозь, стоило прикоснуться хоть краем смоченной в нём тряпице. Но так или иначе, свежие раны были прикрыты и обработаны. Кое-как удалось натянуть одежду на непослушное тело, а затем выйти из дома и пойти.. Прямо.

***

Солнце в зените приятно прогревало тёмные волосы мужчины, рубившего дрова у старенького навеса, заполненного разрубленными брёвнами. Капитано ненадолго остановился, чтобы протереть со лба выступивший пот, как его позвал нежный женский голос, раздавшийся из хижины. — Милый, иди обедать! Топор был оставлен торчать из пенька, служившего подставкой для нерассеченых дров. — Уже иду! На кухне сидели трое. Его жена, сын и дочь. Дети уже с жадностью ели сваренную матерью похлёбку, а Мари ставила четвёртую тарелку на стол для своего мужа. Когда семья почти доела, один из детей вскочил со стула и подбежал к отцу, при этом что-то яро объясняя. — Папа! Папа! Пойдём, я в лесу такое нашел! Маленькие ручки вцепились в локоть мужчины и пытались сдвинуть того с места. — Не дергай его, пусть доест. Указала мать, но ей возразили. — Все в порядке, я уже сыт. Он встал и последовал за сыном, уже выбижавшим из дома и устремившимся к лесу. — Там такая красивая поляна, идём быстрее! — Ха-ха, не спеши. Спустя какое-то время, сквозь густые кустарники отец с сыном пробирались вглубь чащи. Слепящее солнце залезало своими лучами в глаза и играло с тенями на почве. Та была сыроватой, и одна пара ног продавливала в ней следы, по которым сразу же, играючи, наступала вторая пара, поменьше. Выглянув из-под широкой спины, мальчик воскликнул: — Вот она! И побежал на небольшую поляну, почти полностью заросшую белыми цветами и грибами, втиснувшимися в основание крупного пенька, расположившегося посреди светлого участка. Мальчишка добежал до противоположного конца открытой местности и повернулся лицом к стоящему, будто истукану, отцу. — Ну что ты там, идёшь? Едва мужчина оторвал первую ногу от земли, как в периферии, за стволами деревьев и кустарниками промелькнуло нечто тёмно-коричневое. В голову будто прилетело кирпичом от осознания. В это время медведицы растят молодняк. — Август! Капитано немедленно сорвался с места, но не добежав даже до половины пути, увидел, как над детской фигурой возвысилась огромная туша медведя, вставшего на две задние лапы. Один замах зверя, и хрупкое детское тело падает на землю. В ушах гудит лишь бешеный пульс, заглушая детский голос и истошный рёв животного. Подбежав достаточно близко, мужчина оторвал первую попавшуюся гнилую ветку с дерева и первым нанёс удар в шею зверю. Чудом удалось пробить толстую шкуру сквозь шерсть, но негодная древесина дала трещину и отломилась, оставив добрый кусок себя торчать из живой плоти. Стоило медведю навалиться, как Капитано придавило тушей с когтистыми лапами к земле, ломая пару костей. Взгляд, а затем и руки вцепились в обломок ветки. Как только она была выдернута, из-под шерсти хлынула артериальная кровь, заливающая с ног до головы лежащее на земле тело. Пока умирающее животное с концами не утратило силы и не упало, мужчина столкнул его, задавая направление на землю сбоку. Опомнившись, он двинулся к лежащему сыну, также испачканному в крови. Грудь мальчика едва вздымалась: ещё жив, но терял кровь. Его взяли на руки и прижали к себе.

***

Дверь резко отворяется из-за толкнувшей её ноги. Запыхавшийся Капитано пробирается в свой же дом как побитый пёс, тащащий своё дитя, чтобы хоть как-то перевязать кровоточащую рану, но сделав шаг, застывает на месте. Как будто новые жильцы решили переехать сюда и к чёрту перекрасить все стены, окна, мебель пол и потолок в алый с бордовым. Все те пылающее чувства, как страх и безудержный гнев, будто окунули в жидкий азот, а затем разбили исполинской кувалдой для отбивания мяса, оставляя внутри пустоту, которая вот-вот вытолкнет осколки всего остального и разорвёт тело в клочья. На красном полу лежал топор, которым ещё в обед Капитано безмятежно рубил дрова, а рядом маленькая кучка из двух тел: Мари, а под ней их дочь. В последние секунды жизни первая тщетно прикрыла своим телом девочку. Даже её волосы, казалось бы, хаотично упавшие на рану дочери, будто пытались заменить бинт и перекрыть рану, но вытекать из нее уже было нечему. Мужчина упал на колени, ещё пуще прижимая обмякшее тело сына. Глаза все никак не отводились от потерянной ранее перчатки, торчащей из затылка Мари. На разрубленном косяке дверного проема висела тёмно-синяя ткань с затиеватым узором. Она, вероятно, оторвалась от одежды того, кто ранее решил посетить его дом.