Отчаянный шаг

Предисловие: Флориндо, узнав о смерти любимой, решил умереть в одном из широких каналах Венеции. И вот в полном упадке духа он почти перегибается через ограду, но его спасает непонятно откуда взявшийся давний друг синьор Джулио. Он видит, что у друга в жизни полный разлад и заводит его, всё ещё ошарашенного, в трактир с целью выслушать все его несчастья. Клариче остаётся дома одна, конечно, исключая слуг. Синьор Панталоне в скором порядке отъехал к одному очень приятному своему товарищу, чтобы лично пригласить на предстоящую свадьбу. Естественно, на ночь глядя он возвращаться не будет.

***

Отчаяньем холодный воздух хватал за плечи. В ушах литаврами гремели слова, сказанные слугой. — А имя, имя его ты помнишь? — в глазах искрой вспыхнула последняя надежда. — Ай, синьор, — Труффальдино с актёрским сожалением потёр затылок, — дырявая моя голова. Забыл я имя того славного синьора, всего неделю ведь служить ему мне довелось. — Забыл? Да как забыл?! — на бóльшую злость и духу не хватило, но и на эту выходец из Бергамо съёжился. — Быть может, то Флориндо Аретузи, Труффальдино? — Ах, точно! Он! — слуга аж чуть не подскочил, обрадованный тому, что выжимать очередную небылицу из головы ему и не придётся. — Свалился он в канал с неделю. И эту радость неподдельную в глазах его Беатриче приняла за искренность слов, окончательно разрушивших все возможные и невозможные надежды. Сердце остановилось на грозящуюся растянуться в вечность паузу, а потом, с вырвавшимся из уст вздохом, раненой пташкой забилось в два с половиной раза скорее. — Синьор? Да что же с вами? Затуманенный взгляд поднялся, направленный куда-то мимо слуги. — Ступай. — А что же с тем синьором? — Ступай же, Труффальдино! — грозно вторила громчей Беатриче, и слуга, чуть было не забыв наскоро раскланяться, испарился в одном из узких переулков Венеции. Небо предупреждающе загремело прямо над головой, отчего тело женщины прошила крупная дрожь. Даже природная стихия решила обрушиться на неё сейчас, будто почувствовав слабость. Не ту, что бывала тогда, одинокими вечерами, когда синьор заходил в свои гостиничные покои и, сняв тугой удушающий корсет и давящий на голову противный парик, превращался в очаровательную синьору. Она ведь и тогда не могла вдохнуть полной грудью. Сначала Беатриче опускалась на мягкую перину и по-долгу сидела, зачарованно наблюдая за стремящимся вверх и во все стороны пламенем догорающей свечи. Потом огонь всё-таки погасал, оставляя лишь бесцветную лужицу воска, а Беатриче ложилась и тоскливо глядела в приоткрытую форточку на висящую над сонной Венецией луну в окружении звёзд. Она вспоминала мягкий, шераховатый голос голос отца, который в детстве баловал их с братом усыпляющими сказками по вечерам. Следом в памяти всплывало звучание голоса брата, который, пока не сломался в юношестве, был поразительно схож с её собственным. Она ещё долго тогда по-доброму дразнила его — того, кто ещё не потеряв детские черты, звучал настоящим мужчиной. И как же бедная Беатриче надеялась, что где-то там Флориндо тоже смотрит на звёздное небо живым. Но Флориндо погиб. И знать как не хочется, ведь смерть сама собой ужасна. И смерть его для неё всего кошмарней, ведь не ему быть в мире одиноким — ей. Без семьи, без сердечного друга — одной. Гостиница, улица, дом. Дом второй, третий дом, до моста. Ей не нужен никто другой, и сейчас она — вдруг — одна. Не помог ей город иной, не помог ей корсет замучительный. Не спасти вам её никогда, гандольеры каналов Венеции. Не сдержать вам накала гроз, что гремят между злыми тучами, что блестят в отражении глаз и в слезах, что с дождями роднятся. В мире этом ничто уж не держит, никого не осталось родных. Как с Флориндо ее, Беатриче, пусть смешается с кровью вода. На мосту синьор Распони, длинноволосый Федерико. В изящных пальцах — кинжал заточенный. Куда целится проклятая пика?

***

Клариче сидела с вышивкой на балконе, но, кажется, вышивать совсем не собиралась. Вечер потемнел, затем почернел, и теперь петлять иголкой в ткани не представлялось возможным. Свечи зажечь она не решалась просить: приятно было сидеть так, в темноте, и слушать откуда-то снизу сказки и песни гандольеров. Но постепенно звёздное небо заволокли грозные тучи. Мимо пролетал игривый предвестник бури ветер. Клариче чуть съежилась, но уходить не собиралась. От чего-то хотелось наблюдать за развитием природной стихии прямо до кульминации. Юная девушка задумалась о происходящих сейчас в её жизни потрясениях. Наивно полагала она, что в её жизни тоже вот-вот случится переломный момент. И если раньше она была несомненно уверена в своём выборе, то сейчас сильно запуталась в размышлениях. Новая переменная, которая искусно скрывалась в мужском костюме, под париком и за низковатым голосом вдруг перевернула всё её представление о сложившейся ситуации. Клариче припомнила утренний поединок Сильвио и синьоры Беатриче, переодетой в брата. Как она тогда металась по балкону, прикрывая ротик ладошкой! И в данное мгновение ловила себя на мысли о том, что, кажется, беспокоилась о синьоре даже больше, чем о возлюбленном. Ведь как же! Её, Клариче, отец всегда считал нежным и неприкосновенным цветком. Дуэли на шпагах были для неё лишь представлением, за которым она неизменно наблюдала как зритель. А тут женщина сумела показать себя мужчиной и защитить честь свою ещё и с беспрецендентной победой над опозоренным Сильвио, который со шпагой, наверное, сросся — так часто грозится пустыми словами о дуэлях. И что за отвага должна быть у этой синьоры Беатриче, что она смогла так быстро оправиться от невосполнимой потери горячо любимого брата и переодетым Федерико заявиться к ним в дом! Клариче вздохнула: ей такой и в жизнь не стать. В её возможностях лишь безмолвно восхищаться, ведь сердце синьоры уже кому-то отдано. Странные мысли. Но прервал их оглушительный гром, и внезапно зрачки девушки зацепились за одинокую фигуру, приблежавшуюся к мосту. Мужской костюм Федерико. Значит, это точно синьора Беатриче. Вот только... Густыми волнами по плечам разметались каштановые волосы. Как же синьора могла так просто раскрыться? Или что-то было не так? Женщина с тяжестью схватилась за мостовые перила и опустила голову на грудь. Потоками рванул ливень, и Клариче сквозь него не могла разглядеть эмоций на лице синьоры. Но та вскинула голову, подставив лицо под струи воды, и зашептала что-то разбушевавшемуся небу. Клариче подскочила со стула к балюстраде, разрешая дождю обливать её как из ведра. Решительное движение — и из-за пояса синьоры появился острый кинжал, что тотчас зловеще сверкнул при вспышке молнии. У юной девушки заискрило перед глазами. Что происходит? Быть не может! Но чем тогда синьоре сей кинжал поможет? Но мысль лишь одна громчее всех ревела: "Погибнуть Беатриче я позволить не посмею!" В мгновение Клариче, бегом, через ступеньку без шали на порог и без накидки некой. Не слышит, что кричит спросонья Смеральдина: "Куда, там ливень хлыщет! Простуда вам, а мне — одни проблемы!" Клариче глаза поднимает: кинжал занесённый сверкает. Клариче бежит со всей мощи. "О, Мадонна, вот только б помочь ей!" В последнюю секунду отчаянье решается, и дрогунув, сжатая ладонь с оружием срывается. Но Клариче держит крепко дрожащую руку, и сил не остаётся. Блеск металла в воде шумной погибает и гаснет. Ноги Беатриче слабеют, и она оседает на мокрый каменный мост, поддерживаемая лишь Клариче. Тело бьёт крупной дрожью. — С-синьора Беатриче, вы... — Клариче даже не знает, что первым сказать, — вы продрогли! Беатриче поднимает затравленный взгляд, и девушка давится влажным воздухом — там всё кричит о горе. Казалось, ничего больше в душе Распони и не осталось. Подбородок подрагивает то ли от холода, то ли от подступающих к горлу солёных слёз, но Беатриче, находя опору в руках Клариче и ограде моста, неровно поднимается на ноги. "В ней сила, — мыслит юная Клариче, — сила в ней осталась". Она всё ждёт, когда с уст женщины сорвётся хоть какое-нибудь слово, но они сохраняют свою пугающую неподвижность, пока они бредут до дома. На пороге негодует Смеральдина: — Ну вот, синьора, вы насквозь промокли! — а потом замечает знакомый мундир. — А-а, синьор-...  — и каштановые волосы, — а... Синьора... Кто это? — Это... Синьор Распони, — по привычке бормочет Клариче. — Не твоё дело, Смеральдина. Иди-ка приготовь нам чаю и сухой одежды. "Вот этого, — думает служанка, послушно исчезая на кухне и попутно сводя брови на переносице, — я совсем не понимаю". — Синьора, — вдруг говорит Беатриче чуть сипло, — думается, мне лучше уйти. И так хлопот я вам доставил... — бастрый нервный смешок. — Чего скрывать, доставила. А вы промокли, прелестная Клариче. Девушка была поражена твердостью голоса. Но хватило ума ей понять: крепок фасад той, что с успехом играла роль своего брата, будучи женщиной. Клариче сильнее сжав холодную ладонь и смахнув с лица прилипшие мокрые волосы, повела Беатриче к себе в комнату. — Вы промокли куда больше меня, синьора. Я не могу выпустить вас обратно под ливень в таком состоянии. Думаю, вам придётся остаться здесь до утра — ночные проливные дожди в Венеции очень затяжные. Перед дверью они резко остановились. Синьора Распони попыталась выдернуть руку, но выпад вышел слабым. Их взгляды столкнулись. — Не забывайтесь. Я не ребёнок. И вместе они вошли. — Пожалуйста, садитесь. Диван, кресло, — Клариче взмахнула рукой. Беатриче только прислонилась к стене. — Мою одежду можно выжимать, а обивка кресла с диваном будут сохнуть ещё дольше. И не успела Клариче сделать попытку возразить, как в комнату ворвалась Смерадьдина. В одной руке поднос с сервизом, в другой — накрахмаленное бельё. — Пожалуйста, синьоры, простите мне задержку, — простодушно болтала она, ставя сперва на столик поднос, а затем укладывая отглаженные сорочки на широкую кровать. — Просохните как можно лучше, не дай Бог захворать! Дверь закрылась. Тишина затянулась, и юная синьора поняла, что лишь она способна её нарушить. — Синьора, я полагаю, нам стоит переодеться. — Оставь эту дурацкую синьору, милая Клариче, — снисходительно пробормотала женщина. — Ты слишком многое увидела, чтобы обращаться ко мне так. С этими словами Беатриче схватила одну из сорочек и частично скрылась за трюмо, оставив девушку размышлять над брошенными словами. Действительно, какая уж тут синьора... Клариче вдруг вспомнилось признание Беатриче. — Вы женщина? — Конечно! Подумайте теперь, как я вас могу любить? — Но почему? А где же брат ваш? — Убит он в столкновении. А человек, что мне дороже всех на свете, его заклятый враг. И он бежал в Венецию, его преследуют. Но его потерять не могу я, — пустился в признания ещё синьор Распони. — Но клятву дайте тайну мою не выдавать во имя всех законов любви и дружбы. — Я только Сильвио! — Категорически вам запрещаю. — Ладно. — Ну, дайте же мне руку! — протянутая ладонь все ещё пугает. — Вы всё ещё в сомнениях? Что же... Тонкие пальчики расстегивают пуговку за пуговкой. Но в дверях Клариче видит отца, и, чтобы ситуация не стала уж слишком шокирующий, она быстро обнимает ненастоящего жениха, прижимаясь к нему. То есть к ней. Сейчас, когда Беатриче меняла одежду за узким трюмо, из-за которого то и дело выглядывали девичьи гибкие руки, ясность ощущений была другой. Ощущение её лопаток под ладонями, ощущение её ускорившегося сердцебиения собственной грудью и, наконец, ощущение её сбившегося дыхания, опалявшего ухо. Вся эта близость вдруг преобразилась в её мыслях, поочерёдно в голове вспыхивали эти моменты, становясь всё ярче. Да почему, в конце концов, она никогда не замечала этих тонких запястий? Ещё тогда, в первую встречу, когда синьор Распони изволил разглядеть лицо невесты и музыкальными пальцами коснулся её подбородка. Но презрение и недовольство в те мгновения победили над внимательностью, которая была характерна Клариче. "Это Сильвио сделал меня слепой!" — внезапно подумала она и испугалась своего же внутреннего голоса. — Клариче, — голос совсем близко, знакомые пальцы на предплечье. — Ты здорова? Дозваться не могу. — Всё в порядке, — под пристальным взглядом девушка вырывается и хватает оставшуюся сорочку. — Просто задумалась. — А что же ваш отец, синьор Панталоне, куда он запропал? — услышался вопрос. — Отъехал лично пригласить хорошего приятеля на свадьбу. Интересно, думала Клариче, стягивая с себя мокрое платье, смотрит ли синьора на её руки, крутятся ли в её голове похожие мысли... Нет, нет, нет! Как можно! Она ведь только что спасла её от самоубийства. Девушка встряхивает головой, отгоняя ненужные размышления. Беатриче расположилась в кресле, и её подвижные зрачки вцепились в Клариче в ту самую секунду, как та вышла из-за трюмо. Девушка села во второе кресло, когда Беатриче взяла с подноса чашку с дымящимся чаем. Было заметно, как чашку слегка потряхивает. — С... Беатриче, расскажи мне, — попросила Клариче, обжигая горло первым глотком. Беатриче замерла и опустила чашку на чайный столик с громким стуком. Сжала ладонями локти. И хоть она была в сухой сорочке, её плечи дрожали так, будто она до сих пор стояла под проливным дождём. — Он умер, единственный, кого я так любила... Умер, — тихо сказала Беатриче и опустила взгляд на колени. Этой тишины Клариче прервать не решалась. Ей вдруг стало до жути стыдно за свои противные мысли. — Я ещё не успела оплакать любимого брата и снова... Тогда я не дала себе долго реветь, ведь Флориндо, — голос чуть сорвался, — был моей единственной надеждой на счастье. Ради этого мне пришлось называть себя именем моего брата, носить мундир и дурацкий парик. Ради этого я почти женилась! — Беатриче попыталась усмехнуться, но получился горький всхлип. — Но снова утрата. Только теперь надежды нет, а как жить без неё и любви я не знаю. Я прокляла жизнь в ту самую секунду, как... О, мадонна! Беатриче подняла полные слёз глаза. Медленно по щеке скатилась солёной дорожкой слезинка, затем другая. Клариче не могла стерпеть этого и тут же, дотянувшись, обвила пальцами запястье бедной женщины. — Теперь у меня нет никого. Я брошена судьбой также, как бездомные, обозлившиеся коты брошены своими хозяевами. — Но Беатриче!.. — Хочешь сказать про себя? — в глазах блистала неожиданная решительность. — Ты мне, может, и правда ближе всех после такого представления. Клариче открыла рот и в тот же момент позабыла всё, что хотела сказать далее. — Никого больше. Ты, старик Бригелла да слуга мой, Труффальдино, — добрая улыбка выглядела так вымученно вкупе с красными грустящими глазами, что хотелось взять и забрать бремя горя с таких сильных, но в то же время хрупких, изящно изогнутых плеч. Клариче, не забирая руки, встала с кресла и, обойдя столик, подобралась к Беатриче сбоку. Та следила за ней настороженно, но ничего не говорила. А затем девушка опустилась коленями на мягкий ворс ковра и, перегнувшись через подлокотник, обвила шею Беатриче. Первые несколько секунд напряжения женщина была неподвижна подобно статуе. Но потом под ладонями Клариче скованные плечи расслабились вместе со вздохом, который опалил её ухо. И ещё спустя мгновений нежные пальцы судорожно сжали её сорочку на спине. Клариче пахла оставшимися на теле дневными цветочным духами, чем-то домашним и неуловимо робким. Волосы, ненамного светлее её, Беатриче, в которые она зарылась носом, были такими приятными, немного влажными... И Беатриче поневоле стало внезапно так спокойно. Показалось, что этот жест дал надежду на гуманность жестокого мира, в котором ещё совсем недавно погасли все надежды. — Клариче... — она отстранилась, задержав ладони на плечах. — Спасибо. Глаза юной синьорины уверяли в какой-то бесконечной преданности, смущающей Беатриче. Ей вдруг показалось, что она случайно догадалась о том, что на самом деле значит этот взгляд, и она быстро отвела глаза. Клариче поднялась на ноги и стала отряхивать безупречно белоснежную сорочку, будто не знала, куда деть руки, которые в мгновение сделались длинными и мешающими. — Беатриче, ты, верно, намучилась за этот вечер, — с трудом выговаривались беззаботные слова. — Я могу расположиться на диване? — Нет! — резко воскликнула девушка и тотчас стушевалась. — То есть, если угодно, то моя кровать достаточно широка для двоих, и я тебе не помешаю. А диван слишком жёсткий. Беатриче ухмыльнулась. Ах, этот  румянец... — Что ж, ладно. Будь по-твоему. Синьора села на перину и в ожидании наблюдала за тем, как Клариче одну за другой тушит свечи. Наконец комната погрузилась в полный мрак. Краткие, отчётливо слышные шаги, шорох. Потерявшаяся в пространстве ладонь натыкается на её плечо, но сразу же снова тонет в бесформенной темноте. Скрип. Они лежат и обе смотрят в потолок. Наверное. А может, Клариче смотрит на неё. В окно врезается порыв ветра, и то жалостливо дребезжит. На улице всё ещё гремят громы и льют дожди. Беатриче поворачивает голову. Синьорина всё-таки смотрела на потолок, а не на неё. Блестящие глаза сказали об этом, и стало несколько обидно. В то, что Флориндо безвозвратно утрачен, как и родной брат Федерико, постепенно верилось, но женщина старалась затолкать эти отчаянные мысли куда-то далеко. Забыть. Хотя бы ненадолго. Сейчас внезапно захотелось верить в эту синьорину, лежащую рядом. — Почему тебе было так нужно остановить меня? Там, — зашептала Беатриче. — Я не хотела твоей смерти, — ответила девушка. — А что ты хочешь? Клариче, повернувшись, испугалась: сразу наткнулась на прямой взгляд. И мечтала снова отвернуться, потому что знала: её глаза ничего не умеют скрывать. Она почти сбежала, направив взгляд куда-то мимо этого волнующего лица, но тёплая ладонь по наитию отыскала её собственную и сжала. Будто бы Клариче, трусливо убегающую, схватили за подол платья. — Ты, Беатриче, causa causarum, — горячим шёпотом сказала синьорина в губы напротив. Эти вишневые губы буззвучно очертили эти латинские слова, повисшие в воздухе. Казалось, дух грозы просочился сквозь балкон и наэлектризовал кислород между двумя лицами. Значение слов можно было истолковать только одним способом: "Причина причин". И тогда Клариче не сдержалась и одним рывком припала к приоткрытым, будто зовущим, губам. Как прыжок в космическую бездну, где ничего не изведанно. Ни черта, ни черты. Музыкальные пальцы сомкнулись на её запястье, но юной синьорине и так было уже не сбежать. Ведь Беатриче отвечала ей: неуверенно, но страстно. Не заходя далеко, она прервала исследующий поцелуй и откинулась на подушки. Клариче, какова её смелость, вторгнулась на её территорию первая. Категорично и бесстрашно. Даже дерзко. Синьора метнула изучающий взгляд на девичье лицо и считала на нём признаки тревоги. Сердце кольнул стыд за необдуманный поступок. От мысли о том, что она лишь пару часов назад узнала о смерти Флориндо, и уже её голову заполнило желание особого внимания, перехватило дыхание. А когда подумалось о предстоящих разъяснениях перед перед Клариче, захотелось устало прикрыть глаза. Слишком, слишком для одного дня, для одного вечера. Беатриче прикусила губу: завтра ведь ещё и дурацкая свадьба, которая случиться не должна... Не должна же? Но очи напротив горели вопросом. Синьора Распони тепло улыбнулась. — Спокойной ночи, Клариче. И в полусне почувствовала на щеке невесомый поцелуй. Послесловие: На следующий день Флориндо ожидаемо воскрес и воссоединенился с Беатриче. Клариче в некотором смятении, но старается не подавать виду. Счастливый конец, но обе знают: между ними было что-то важное тем вечером.