Home

— Хочешь с нами поесть рёбрышек? Тэхён сам жарил, такие ароматные, что слюнки текут, — предлагает Кай, ободряюще улыбаясь Бомгю, сжавшемуся в комочек на краю дивана в гостиной, обняв колени. Аромат жареного мяса, специй и пряного соуса, витающий во всём общежитии, действительно потрясающий, но Бомгю лишь понуро опускает голову. — Спасибо, Хюка, — через силу улыбается он. — Но не хочется. Кай разочарованно вздыхает, но всё же понимающе кивает и уходит на кухню к остальным. Бомгю, проводив его взглядом, уходит в свою комнату, предусмотрительно нацепив снаружи табличку «Не беспокоить, иначе будем махаться», наскоро накаляканную маркером. И едва он остаётся один, весь день копившиеся слёзы наконец находят выход и бесшумно стекают по объятому печалью лицу Бомгю. Нет ни желания, ни сил хотя бы утереть их, и всё равно даже на то, что неконтролируемый поток оставляет тянущие кожу следы и неприятно затекает тонкими ручейками прямо за ворот домашней толстовки. Стрелки часов перебегают за отметку десять, и лежащий на кровати телефон загорается ярким пятном посреди тёмной комнаты, где до сих пор даже свет был выключен. Поспешно вытирая слёзы, отчего они, напротив, только больше размазываются по лицу, Бомгю дрожащими пальцами включает ночник и отвечает на видеозвонок. — Привет, — улыбается Субин, помахав ладонью перед камерой. — Прости, сегодня не ровно в десять, а в десять ноль три. — Дурак, — отвечает ему Бомгю, шмыгнув носом. — Как ты? — Каждый день задаёшь этот вопрос, — коротко смеётся Субин. — Я в порядке. Могло быть лучше, но в порядке. Лучше расскажи, что у вас там нового? — Ну… — запинается Бомгю, отвлекаясь на то, чтобы украдкой стереть остатки непрошенных слёз, что не остаётся незамеченным. — Ты опять плачешь? — сломленным голосом спрашивает Субин, с губ которого улетучивается даже призрак улыбки. Бомгю молчит, замерев перед камерой с опущенной головой, и вместо ответа снова несдержанно плачет. — Хэй, — зовёт его тихо Субин, а у самого голос дрожит и хрипит так, словно почти насмерть где-то замёрз. — Посмотри на меня. Бомгю поднимает на него заплаканные глаза, блестящие в тусклом свете ночника от целых озёр из слёз, и теряется: даже через холодный бездушный экран от взгляда напротив исходит такое тепло и нежность, что мурашки по телу пускаются в неистовое танго. — Я тоже безумно скучаю, — еле слышно и не без усилий говорит Субин. — Ем без аппетита, хоть мама и старается баловать меня любимыми вкусностями, редко смеюсь и улыбаюсь через силу, пытаюсь привыкнуть гулять в одиночестве и засыпаю по два часа, когда рядом с тобой или после наших посиделок всегда засыпал за минуту, как убитый… Бомгю шумно всхлипывает, поджав губы, и не может отвести взгляд от заслезившихся вслед за ним глаз Субина. — Но ты ведь всё равно неплохо отдыхаешь, верно? — Верно, — кивает Субин с едва заметной улыбкой уголками губ. — И семья очень счастлива, что я дома. Я тоже, конечно, рад их видеть, но тебя не хватает сильнее. — И мне тебя, — отвечает Бомгю, забавно сморщив нос. — Кай предлагал поесть жареных рёбрышек Тэхёна вместе с ними, но у меня совсем нет аппетита. Совсем отвык есть без тебя. — Рёбрышки Тэхёна? — округляет глаза Субин. — Видимо, всё совсем плохо, — слегка нервно смеётся он. — Да, представь себе, — наконец смеётся и Бомгю. — Ладно, давай выкладывай, что ещё интересного я пропустил? — спрашивает Субин, возвращаясь к началу их разговора. — Как минимум очередную партию боевых приёмов Тэхёна, которые ему не на ком отрабатывать. Сегодня своей жертвой он выбрал Ёнджун-хёна, благодаря чему получил тысячу и одну угрозу перестать составлять ему компанию по пиву. Субин прыскает со смеху, и Бомгю, видя его таким, довольно улыбается. — Хюка ему тоже добавил: зажал в обнимашках, как в тисках, и обездвижил напрочь, из-за чего он пропустил раздачу бесплатного американо от менеджера на обеде, — рассказывает Бомгю и сам начинает хихикать вместе с Субином. Подтрунивать над Ёнджуном и дразнить его в шутку у всех давно вошло в привычку — как и его ответочки. О них Бомгю тоже рассказывает Субину. И о тренировках, и о занятиях по вокалу, и о прошедших концертах завершившегося тура, о которых ещё не рассказывал, об обычных их буднях и своей повседневной жизни — и о том, как везде без него пусто и непривычно. — Как будто огромная пробоина в сердце, которая с каждым днём всё шире, — шёпотом добавляет Бомгю после очередного рассказа, закончившегося уже за полночь. Субин не отвечает. Вместо этого он снова смотрит с безграничным теплом, как на самое ценное сокровище, и еле сдерживает слёзы. — Я рядом, даже если далеко, — шепчет он, жалея, что не может прижать к себе Бомгю и спрятать от всего мира в своих крепких объятиях. — И я, — отвечает тот упавшим от слёз голосом. — Я люблю тебя, Суби. Возвращайся поскорее. — Обязательно, — кивает Субин с улыбкой. — И я тебя люблю. Оба заплаканные и жутко сонные, они желают друг другу доброй ночи и одновременно сбрасывают звонок, но послевкусие сладко-горькой сердечной тоски мучает их ещё добрых полночи, давая заснуть лишь под утро.

***

Всю недолгую ночь Бомгю снится Субин и взгляд его заплаканных глаз. Он снова и снова видит перед собой его улыбку через силу, чувствует тепло, но сердце пронзают тысячи игл боли: им обоим плохо, оба не в силах победить тоску и обессиленно роняют слёзы, скучая по тому, кто давно стал самым настоящим домом, который ни в чём другом им уже не найти. Бомгю, перед глазами которого весь день призрачным образом витает плачущий Субин, с каменным лицом и нечеловеческим усердием заканчивает работу раньше всех остальных. Он угрожающе серьёзно смотрит на менеджеров, ворвавшись к ним вечером с одним-единственным требованием и такими пугающими искрами решимости в глазах, что те не могут его не выполнить — видя настолько отчаянного Бомгю, они прекрасно понимают, что проблем им всем в любом случае уже не избежать. «Мой лучший друг…» — начинается этими словами его поздравительный пост в твиттере для Субина, едва только после полуночи на календаре вырисовывается пятое число. У самого Субина, увидевшего его, тут же вырывается смешок и расползается улыбка по губам. — Мой лучший друг? Ты серьёзно опять назвал меня так? — смеётся он в голосовом сообщении, отправленном Бомгю в мессенджере, но тот не отвечает с вечера. Даже на привычный видеозвонок в десять часов не ответил: не в сети уже несколько часов, и из всех признаков жизни — один лишь поздравительный твит. Субин хмурит брови и взволнованно меряет свою комнату широкими и громкими шагами, гадая, что могло случиться. На всякий случай он набирает ещё несколько раз, но, так и не получив ответа, оставляет сообщение с просьбой написать ему, что всё хорошо, как только он освободится. Во всяком случае, Субин действительно надеется, что с Бомгю всё хорошо и он просто сильно устал. В конце концов, им всем в последнее время категорически необходим хоть какой-то отдых.

***

Просыпается Субин утром после крайне беспокойного сна и в не менее беспокойном доме: вся семья, по ощущениям, стоит на ушах где-то в коридоре. Звуки и радостно-удивлённые голоса оттуда выманивают его, полусонного, из комнаты, и едва он видит того, кто стоит на пороге квартиры, сердце сначала падает в пятки, а затем взлетает в грудь и разбивает запредельно сильными ударами все рёбра в крошку. — Хён… — только и успевает протянуть Бомгю прежде, чем Субин чуть не сбивает его с ног, налетая с объятиями и прижимая к себе так крепко, что дышать становится сложнее. — Бомгю, — почти хнычет он, зарываясь носом в его растрёпанную макушку. — Бомгю… Он пахнет улицей, холодом, редкими пылеподобными снежинками, кожей с накладок его вездесущих наушников, без которых Бомгю даже на минуту никуда не выйдет, и едва заметно духами, которыми они давно уже пользуются вдвоём. Субин в этом всём благополучно забывает даже о собственной семье, столпившейся вокруг них и молча наблюдающей за душещипательной картиной. Бомгю же забывает вообще обо всём — до тех пор, пока его вот так, словно тёплый пушистый плед, обнимает Субин, ему ничего больше не нужно. Он жмётся к его груди, обвив руками талию, и вдыхает нежные нотки кондиционера для белья с его белоснежной пижамной футболки, едва заметный аромат его любимой увлажняющей умывалки и тёплый, такой уже привычный запах выпечки, которую, вероятно, Субин делал сам, как и всегда. Бомгю вдыхает глубоко, до боли в лёгких и спине, шумно выдыхает, щекоча чувствительную кожу Субина сквозь футболку, и впервые за последнее время наконец чувствует себя дома. У Субина ощущение точно такое же, пусть он и буквально у себя дома: ничто не заменит того чувства, что даёт ему Бомгю. И ни один из них не замечает, как в коридоре становится пусто и они остаются вдвоём. — С днём рождения, — шепчет Бомгю, чуть отстранившись, и улыбается ярко-ярко, заставляя Субина усомниться в происходящем. Может, он ещё не до конца проснулся и всё это — остатки сна? — Прости, подарок остался в общаге, — расстроенно тянет Бомгю, — но зато есть я. — Это лучше любых подарков, знаешь? — дрожащим голосом отвечает Субин, а на глаза снова наворачиваются чёртовы слёзы. На этот раз — от счастья. Пользуясь тем, что все ушли, он оставляет мимолётный поцелуй на лбу Бомгю, слегка потрепав его по волосам. Однако тот, сопя не то от смущения, не то от возмущения, встаёт на носочки и самым наглым образом вжимается в его губы с таким отчаянием и страстью, будто это первый и последний поцелуй в его жизни, а Субин в следующую секунду навсегда исчезнет из этого мира. — Дурак, — шепчет тот спустя несколько мгновений, когда Бомгю отстраняется первым и смотрит снизу вверх с раскрасневшимися щеками. Субин, не удержавшись, сжимает их ладонями и гладит подушечками больших пальцев. — Родители, хён или нуна могли заметить… — Я бы нашёл, что сказать, — хихикает донельзя довольный Бомгю, за что получает лёгкий щипок за щёчку и тихий смешок вместо ответа. Их прерывает голос отца семейства, зовущего их обоих на завтрак, и Субин, засуетившись, помогает Бомгю раздеться и убрать вещи и ведёт за собой на кухню, даже не позаботившись о том, чтобы переодеться во что-нибудь более подходящее, чем тонкая поношенная пижама. И едва только они садятся за стол, возвращается прервавшаяся было несколько минут назад шумная болтовня наперебой. Все принимаются радоваться, поздравлять Субина и попутно расспрашивать Бомгю о том, как ему удалось внезапно уехать так далеко, не будет ли у него проблем и надолго ли он приехал. Ему даже неловко становится, когда Субин, сам до безобразия смущённый, просит их слегка сбавить обороты и не заставлять Бомгю ещё больше нервничать, однако это действительно помогает: все немного усмиряют пыл, и он наконец спокойно выдыхает, принимаясь за ароматные закуски и горячий рис, о котором ему мечталось всю дорогу в холодном вагоне поезда и на мёрзлых зимних улицах.

***

— Ты из-за этого мне не отвечал, да? — спрашивает Субин, выслушав длинный и эмоциональный монолог Бомгю о том, чего ему стоило выбить внезапный выходной, чтобы приехать к нему в день рождения. Остановившись посреди улицы, Бомгю понуро опускает взгляд и глубже вжимается в свою тёплую куртку. — Мне не хватило бы времени даже телефон разблокировать, — отвечает он, понуро опустив голову и пиная камешек под ногами, — и в поезде давка была страшная, я думал, меня насмерть расплющат. — Ничего страшного, главное, что с тобой всё в порядке, — с улыбкой вздыхает Субин, после чего берёт его за руку и радостно тащит за собой. — А теперь пойдём праздновать мой день рождения. — А дома уже не считается? — смеётся Бомгю, едва поспевая следом, пока Субин не замедляется немного. — С тобой я везде дома, — отвечает тот, обернувшись, и смотрит всё тем же привычным тёплым взглядом. — И это лучше любого другого из всех возможных раскладов. Бомгю нечего ответить — он лишь глупо улыбается и мило морщит порозовевший от смущения нос. Первым делом обоим просится что-нибудь согревающее. Сытые после плотного завтрака, они не соблазняются уличной едой, а потому берут лишь по большому стакану горячего пряного чая, похожего на глинтвейн. Чуть дальше по улице обнаруживается уже полноценная новогодняя ярмарка, и Субин, обычно неторопливый и спокойный, первым бежит туда, обгоняя даже падкого до милых интересных вещичек Бомгю. — Красивые, да? — с улыбкой бормочет Субин, разглядывая самые разные украшения ручной работы. Бомгю согласно кивает. — Эй, хён, вон там! — смеётся он, завидев на одном из следующих прилавков плюшевого самоеда в вязаном новогоднем свитере. — Так на тебя похож! Субин смеётся следом, кивая затем на целый прилавок подарочных медведей: — Там тогда твои братья, получается? — Точно! — энергично кивает Бомгю и подбегает к ним, встав в позу генерала. — Моя армия! Субин хохочет в голос и достаёт телефон, чтобы сфотографировать сию поистине великую картину, но получается только попытки с пятой где-то — не слушающиеся от смеха пальцы делают досадно смазанные фотографии, прежде чем выходят хорошие кадры. Прикупив у какой-то улыбчивой девушки без особой цели парочку ободков с оленьими рогами, они нацепляют их друг на друга и, дурачась, делают несколько смешных совместных селфи. Наваляв дурака как следует, они продолжают гулять, рассматривая прилавки, но у одного Субин останавливается, как вкопанный. — Смотри, какие уютные! — восклицает он, по-детски восторженно распахнув глаза и разглядывая большие тёплые шарфы из объёмной пряжи. — Тебя целиком закутать можно. — Да и тебя, если постараться, — хихикает Бомгю, окинув его шутливым оценочным взглядом эксперта по субинологии. Впрочем, нельзя сказать, что он им не был. Наглядевшись и повосхищавшись вдоволь, Субин снова уходит вперёд. Бомгю ещё на несколько мгновений задерживается у лавки с шарфами, а затем догоняет его, застав у печенек с предсказаниями. — О, я тоже хочу печеньку, — довольно мурлычет Бомгю, склонившись над большой витриной. Он выбирает одну, перевязанную на пакетике тоненькой зелёной ленточкой. Субин выбирает с маленьким зелёным бантиком. Оплатив и оставив милому дедушке-продавцу сдачу, они отбегают в сторону, как дети, и с нетерпением открывают предсказания. — Ваш дом — там, где он. Ваш человек, — чуть дрожащим голосом читает Бомгю, поджав губы. Он никак не ожидал настолько точного попадания. Как, в общем-то, и Субин. — Вскоре вы непременно вернётесь туда, где должны быть, — ошарашенно читает он каллиграфический текст на тонкой полосочке бумаги и едва не роняет её из рук. — А дедуля не промах, — качает головой впечатлённый Бомгю и убирает своё предсказание под чехол телефона, как это сделал Субин, чтобы не потерять. Наконец, нагулявшись, они единогласно решают двинуться в сторону тёплого помещения. Выбор падает на кино, в котором оба не были целую вечность. И хотя фильм оказывается не самым интересным и красочным, каждой его секундой они наслаждаются по полной, хрустя одним большим ведёрком попкорна на двоих, обсуждая что-то друг другу на ушко и хихикая в кулак со своих же рандомных шуток. В конце концов, кто сказал, что для хорошего похода в кино обязательно нужен отличный фильм? — Я голодный, — возвещает Бомгю, словно всемирно важную новость, как только они выходят на улицу и перестают смеяться с его последней разрывной шутки про концовку. — Ты ж больше меня попкорна сточил, — удивлённо смотрит на него Субин, но в ответ, словно в качестве аргумента и протеста, слышит умоляющее урчание чужого животика. — Ладно, я понял, идём есть, — смеётся он, пока довольный Бомгю уже вприпрыжку несётся на запах ближайших стритфудов. Не сговариваясь и в очередной раз подтверждая свой негласный статус соулмейтов, оба останавливаются у прилавка с омуком, который уже давно хотели вместе поесть на улице. Заказав сходу две порции из разных видов лепёшек, они пробуют обе, запивая горячим рыбным бульоном. Довольное мычание и прихлёбывание становится их временным языком общения, и, что совсем не удивительно, они прекрасно друг друга понимают. — Тётушка, можно нам, пожалуйста, ещё вот тех, в виде фрикаделек, и по одной порции с кимчи и с зелёным луком, — озвучивает Бомгю их с Субином новый выбор с лучезарной улыбкой. — Давно я таких красивых мальчиков не угощала, да ещё и с таким аппетитом, — не менее ярко улыбается им женщина за прилавком, подавая стаканчики с бульоном и омуком на шпажках один за другим. — Вы так хорошо кушаете! Одно загляденье, — смеётся она, наливая в ещё один стаканчик побольше бульона и добавляя по паре шпажек со своим любимым видом. — Вот, возьмите ещё. Сюда идёт креветка, и, как по мне, это самое вкусное на моём прилавке. И Субин, и Бомгю сильно тушуются от неожиданного внимания, как истинные интроверты, и принимаются в унисон отказываться от вкусного подарка, но тётушка оказывается настойчивее. Исчерпав аргументы, замолкает сначала Субин, а затем и Бомгю, и им ничего не остаётся, кроме как принять угощение щедрой торговки и рассыпаться в благодарностях. Наевшись и распробовав всё, что хотели, завершить роскошную уличную трапезу оба решают сладким и закупаются целым пакетом пуноппанов двух видов — с красной фасолью и шоколадной пастой. Съесть их решено в ближайшем парке. — Субин-а, — зовёт Бомгю, жуя булочку с фасолью и запивая горячим шоколадом, купленным в фургончике где-то рядом с парком, — а ты раньше, ещё в первые годы… Ну, ты думал когда-нибудь о том, что мы так привяжемся друг к другу и зайдём так далеко? — Так далеко я никогда бы не надумал, если честно, — тихо говорит Субин, откидываясь на спинку оккупированной ими скамейки и пряча лицо в точно таком же стаканчике с шоколадом, что и у Бомгю, но затем поднимает голову и некоторое время молча смотрит прямо ему в глаза, деля один с ним ответ на этот вопрос. — Но всегда знал, что ты для меня особенный. И совершенно точно моя родственная душа, — озвучивает он мысли обоих, хотя и понимает, что они в этом не нуждаются. Бомгю улыбается, утыкаясь лицом ему в плечо и обнимая за руку. Субин мягко целует его в макушку. — А, я тут забыл совсем… — вспоминает Бомгю, отлипая от него и едва не подпрыгивая. С хитрой улыбкой он залезает в сумку, хихикая себе под нос, и достаёт оттуда нежный бледно-синий шарф из той самой лавки с ярмарки. Глаза Субина тут же ярко загораются, и он даже не дышит, пока Бомгю бережно обматывает обновкой его шею и плечи. — Тебе идёт, — улыбается он, влюблёнными глазами пялясь на особенно очаровательного в этом шарфе Субина. — Спасибо, — выдыхает тот со счастливой улыбкой и весь так и светится, не в силах перестать трогать такую приятную на ощупь тёплую ткань. — Ещё раз с днём рождения, — шепчет Бомгю, чмокнув залитую румянцем щёку. Не удержавшись, он делает на память парочку совместных фото и фото довольного именинника, которые уже планирует распечатать и поставить где-нибудь у себя в комнате в общежитии. Сладкие рыбки быстро съедаются, а наступающий вечер приносит ощутимый холод, и под снегопадом с мелкими и редкими, но от того не менее сказочными снежинками они возвращаются домой к Субину. Там их встречает семейный ужин, но они, сытые и приятно уставшие, лишь с глупыми улыбками пьют чай и газировку, изредка съедая кусочек жареного мяса или какой-нибудь закуски, и отвлечённо поддерживают общий разговор ни о чём. Наконец, найдя предлог в виде раннего отъезда Бомгю, Субин отвоёвывает им легальный повод ретироваться в его комнату, и оба прощаются с семьёй Чхве и желают всем доброй ночи. — Устал? — посмеиваясь, спрашивает Субин, падая на просторную кровать. — Немного, но тактическое отступление было очень вовремя, — отшучивается Бомгю. Оба тихо смеются. Субин смотрит на обратный билет, лежащий на столике, и на лицо набегает густая тень отступившей было на день тоски, не оставляя и следа от прежней весёлости. Бомгю, покрутив злосчастную полоску бумаги в пальцах, с отчаянным вздохом отбрасывает её в сторону и обессиленно опускается на край кровати рядом с Субином. — Эй, всё хорошо, — шепчет тот, сев ближе и обняв Бомгю со спины. — У нас ещё полно времени до утра. В попытке ответить у него вырывается лишь предательский всхлип, и у обоих от этого опять до смерти больно щемит внутри. — Прости, хён, — дрожащим голосом отвечает Бомгю, не в силах больше сдерживать самовольные слёзы. — За что ты извиняешься, глупый, — вздыхает Субин, а сам тоже уже на грани. — За то, что такой слабый, — еле слышным шёпотом раздаётся в ответ. — Не слабый, а чувствительный, — поправляет Субин, обнимая крепче и целуя в оголённую шею сзади. — И в этом, напротив, твоя сила. Ты можешь плакать, когда тебе плохо, ты можешь давать выход своим эмоциям и благодаря этому быть в порядке, в отличие от тех, кто не может их выплеснуть, и они копятся внутри, терзая и разъедая. Бомгю поворачивается к Субину, в стотысячный раз восхищаясь его способностью исцелить любой сердечный недуг, и с очередным негромким всхлипом берёт его за руку, сплетая пальцы. — Субин-а, — зовёт он тихо-тихо, на что ему откликаются коротким вопросительным мычанием, — поцелуй меня. Бомгю смотрит умоляюще своими опухшими, покрасневшими от долгих дней в слезах глазами. Субин, едва не содрогаясь от боли в сердце, бережно утирает непрошенную влагу с розовых щёк, обнимает их ладонями и притягивает Бомгю ближе, чтобы в следующее мгновение пройтись по его нервно искусанным губам мягким поцелуем, как самым сладким целебным бальзамом. — Всё будет хорошо, — шепчет он ему в губы, прежде чем окончательно утонуть в отчаянии и перманентном желании быть как можно ближе друг к другу. Бомгю отвечает на поцелуй растерянно и суетливо. Субин, забравшись руками под толстовку, успокаивающе гладит его по спине, чувствуя, в свою очередь, как соскальзывает с плеча рубашка, пуговицы на которой расстёгиваются одна за другой. Бомгю касается его судорожно, но с немыслимой любовью; прикосновения Субина мягкие и осторожные, но руки порой предательски вздрагивают. Шорох одежд сменяется тихим шуршанием постели, с которым перемежаются приглушённые стоны, всхлипы, поцелуи и ласковый шёпот. Субин любит Бомгю отчаянно и страстно, но вместе с тем так трепетно и нежно, что у того на глазах выступают слёзы уже по совершенно иной причине. Чистая, искренняя любовь происходит в самом открытом и уязвимом своём проявлении, до краёв наполняя собой обнажённые друг перед другом сердца и тела, и растворяет в себе всё остальное, превращая в абсолютно неважное и несущественное. — Ты и правда мой дом, Субин, — шепчет Бомгю уже на краю сознания, лёжа щекой на чужой груди, усыпанной бледными следами его поцелуев и устало вздымающейся от глубокого дыхания. — Единственный и настоящий. — Взаимно, милый, — отвечает Субин с улыбкой, одной рукой обнимая его тонкие, ещё слегка дрожащие плечи, и принимается расчёсывать пальцами взлохмаченные пряди. Бомгю на это реагирует чрезвычайно довольным сопением, а вскоре и вовсе проваливается в такой непривычный за последнее время спокойный и безмятежный сон. Туда же спустя считанные минуты отправляется и Субин, доверяя последние часы их спонтанного совместного дня заботливой зимней ночи.

***

Первые рассветные лучи тянутся вдоль железнодорожных путей, поблёскивая в безоблачном небе и на металле рельсов. Светает всё быстрее, и каждая пролетающая минута приближает восход солнца, а вместе с тем — и поезд до Сеула. — Не болей, ешь получше и поскорее возвращайся, ладно? — просит Бомгю, поправляя Субину новый шарф, замотанный им наспех, когда они выходили из дома, боясь опоздать. — Ладно, — улыбается тот, выдыхая облачко пара, лишь на секунду повисшего в воздухе. Очень похожее на это облако ощущение складывается у них обоих от скоротечности времени, которое поразительно точно вредничает и ползёт по-черепашьи лишь в те моменты, когда действительно хотелось бы его ускорить. — И передавай привет родителям, брату и сестре, — добавляет Бомгю, сонно моргая всё ещё красными глазами, но на сей раз не от слёз, а лишь от недосыпа. — Обязательно, — кивает Субин, замечая стремительно приближающуюся издали электричку. — Твой поезд, Гю. — О, — слегка растерянно тянет тот, оборачиваясь в нужном направлении. — Не забывай, что разлука — это лишь шаг к новой встрече, хорошо? — мягко и вкрадчиво говорит Субин, и Бомгю тихо соглашается, сжимая его руку в своей — и обе замёрзшие из-за забытых перчаток. — И не плачь больше на трансляциях и концертах. Я же не умер, в конце концов. — А вот этого обещать не могу, — наигранно жалобным тоном отвечает Бомгю, с хитрой улыбкой обнимает Субина, встав на носочки, и добавляет шёпотом на ухо: — слишком люблю тебя, что тут поделаешь. И, звонко чмокнув его в щёку на прощание, убегает к прибывшей на платформу электричке, успевая в самый раз: двери закрываются аккурат после того, как он запрыгивает внутрь. Опешивший Субин лишь провожает его растерянным взглядом и глупой улыбкой и ещё несколько секунд машет в ответ стоящему перед окном Бомгю, пока поезд не уносится прочь.

***

— Ты серьёзно поставил эту фотку себе на полку? — смеётся Субин, когда ему гордо показывают стоящую на самом видном месте новую чёрно-белую фоторамку с тем самым кадрым, где они с Бомгю довольно трескают пуноппаны, а у него самого улыбка до ушей ещё и от бесценного подарка, обмотанного вокруг шеи. — Я думал об этом с того самого момента, как только сфотографировал, — признаётся Бомгю, издав хитрый смешок. — А ребята видели? — спрашивает Субин, получая в ответ энергичный кивок. — Что сказали? — Кай полчаса умилялся и рассматривал шарф — готовься к тому, что он отберёт его у тебя в научных целях, как только ты приедешь. — Ясно, я не приеду, — нервно смеётся Субин. — Не смей. Я запру его в зале для практик. — Годится. Оба делают вид, что пожимают друг другу руки через телефон, и смеются с того, как нелепо, должно быть, это выглядит со стороны. — Тэхён сказал, что мы тут слишком довольные, но очень милые и сразу видно, что тебе понравился подарок, — продолжает Бомгю, пока Субин радостно хлопает в ладоши. — А Ёнджун… Ну… Этот хён не мог выдать ничего другого, знаешь. — Сказал, что мы выглядим, как два бомжующих на лавочке дурака? — предполагает Субин. — Клянусь, почти слово в слово! — визжит Бомгю с несдержанным хохотом. — Он выдал, что видит тут каких-то двух бомжеватых дурачков, и с потрясающе отыгранной серьёзностью спросил, кто это вообще такие. — В своём репертуаре, — раздаётся в ответ едва слышно из-за почти истерического смеха, походящего на дельфинью болтовню. — Но моя сестра оказалась ещё лучше. — Страшно подумать, — вскидывает брови Бомгю. — Но давай, удиви. — Она нас женатиками назвала, — забавно фыркает Субин, а на щеках загорается лёгкий румянец смущения. — Оу, — действительно удивляется Бомгю, едва не поперхнувшись. — Она вообще на нас насмотреться никак не могла и то и дело, как сама сказала, хотела в шутку спросить, как называется эта дорама, — с глупой улыбкой говорит Субин. — Знаешь, я даже не удивлюсь, если она внезапно начнёт нам свадьбу планировать с реальной росписью где-нибудь в Лас-Вегасе. Бомгю всё-таки давится воздухом. Субин с него так и заливается смехом, который тот подхватывает тоже, когда наконец откашливается и возвращает себе способность дышать. И плевать даже на то, что на часах давно за полночь и в общежитии с Бомгю пытаются спать остальные мемберы, а за стенами комнаты Субина — его семья. Потому что смех, даже такой сумасшедший и неконтролируемый, гораздо лучше любых слёз, особенно, когда это слёзы тоски по любимому человеку. И до тех пор, пока они есть друг у друга, пока у них есть их странные переписки и эти дурацкие рандомные созвоны по пути на работу, в обед и среди ночи — до тех пор у них всё непременно будет в порядке. Ведь разлука — лишь шаг к встрече, и они, так уж и быть, терпеливо её дождутся.