laisse-moi revenir

И слёз от обид утекло, буду битым стеклом, Моя обитель с тех пор — храм. Но я виноватый сам, что мы сгорели внезапно, Мне этот дым сигарет не заменит твой запах, Я буду ждать тебя завтра…

***

Он думает, нормально ли это — сначала нажираться в хлам и выкуривать несколько пачек сигарет с замешанной в некоторые из них травкой, а после, с утра, стараться исправить ситуацию обычной водой из-под крана. Конечно, всё это давно стало его одной огромной вредной привычкой, как и снова и снова в пьяном бреду названивать и настрачивать бывшему, который, к слову, не то что не отвечал — даже не читал, забыв о его существовании практически сразу после их расставания несколько лет назад. Он думает, нормально ли это — валяться в объебосе на полу после очередной закинутой марки и не понимать всё воскресенье, что все образы знакомых рук и тела перед ним — лишь иллюзия, очередной трип, ещё чуть-чуть — и привет, бледный, если блевать не потянет раньше. И Тэхён очень не хочет, чтобы видение заканчивалось, чтобы тот, кто ушёл, побыл с ним ещё хотя бы немного. Он ведь не просит многого, правда? Ещё он думает, нормально ли это — сначала писать ругательства на всех языках мира, а после, в утро понедельника, перечитывать весь написанный по пьяни бред и с сожалением отмечать для себя, что где-то, между «Vaffanculo» и «Hurensohn» ютится пренеприятное «Je t'aime», и в долгих попытках удалить все сообщения и заблокировать номер, который, возможно, давно уже не принадлежит этому человеку, от безысходности разбить телефон. Четвёртый за полгода, пятнадцатый — если вести счёт с самого начала. Нет, он не пил каждый вечер, отнюдь. Это удовольствие всегда относилось лишь к пятнице и двум последующим выходным дням, и целью было попросту отдохнуть и расслабиться после тяжёлой рабочей недели. Сначала он радостно пел с Чимином в караоке и поедал острые закуски, и уже потом, когда друг уезжал домой, брёл по Каннамгу, заваливаясь в каждый бар, встречающийся на пути. Иногда он мог проснуться в квартире у незнакомца, с презрением забирая деньги с запиской с тумбочки у кровати. Зачастую писали банальное «спасибо за ночь», чуть реже «позвони мне», и он в первое время звонил и даже договаривался увидеться вновь, но никогда не приходил на встречи, предпочитая закрыться в душной квартире. Сложнее было, когда он всё же виделся с незнакомцами вновь — случайно, в барах или на улице. Тогда приходилось усиленно косить под идиота с потерей памяти, лишь бы побыстрее трусливо сбежать и снова заглотить ЛСД в ненавистном одиночестве на пару со съедающими изнутри мыслями, лишь бы забыть, что не так давно им кто-то владел, но не тот, кто должен был. Когда надоедало нажираться в барах, Чимин всегда заваливался к нему, и тогда они вместе смотрели фильмы и напивались соджу из бутылок. Чимин во время просмотра имел склонность к сентиментальности, а потому ревел навзрыд, если сюжет казался ему действительно печальным, и Тэхён, плачущий редко, если вообще делающий это, лишь со вздохом закатывал глаза. Пак никогда не оставался на ночь, как и не задерживался дольше нескольких часов, предпочитая большую часть времени проводить с любимым человеком. Тэхён завидовал. Завидовал, что у Чимина такой человек есть, а у него — был, давно. И вряд ли уже будет вообще когда-нибудь, потому что под кожей у него «тот самый» или, как любят говорить, «родственная душа». Тот, кто в память врезан навечно, и хоть страдай Тэхён амнезией, его бы всё равно помнил, иначе попросту никак. Он думает, нормально ли это — любить вот так, всем сердцем, каждой клеточкой своего тела, и задыхаться от своей же любви. И будь у него хотя бы одна фотография, хотя бы один клочок бумаги с его подчерком, да хоть волосинка — Тэхён приложил бы все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы это небольшое, но столь важное «что-то» сохранилось, как сохранён в мыслях до боли знакомый запах. И Чимин знает, а потому никогда о любви своей не говорит, за что Тэхён ему искренне благодарен. Потому что, если друг снова заговорит о том, на сколько его «тот самый» замечательный, Тэхён распадётся на атомы. И сегодня Пак тоже молчит, усиленно пялится в яркий экран телевизора и ничего не говорит, когда Тэхён снова кладёт под язык пропитанную наркотиком бумажку и, пока его действие не достигло своего пика, в смутной эйфории сжимает в ладонях упаковку от сладости, ещё немного — и упаковка сольётся с его кожей. — Ебучая мусорка, — всё, что Чимин позволяет себе сказать за несколько часов обеих частей «Убить Билла». Не потому, что друга не любит или не ценит, а потому что устал от такого Ким Тэхёна, который, в свою очередь, любой порошок пытается занюхнуть и любое дерьмо в рот закинуть, лишь бы отпустило наконец. И Чимин рад, что дело не дошло до иглы, потому что кое-как его друг продолжает держаться, изо всех сил, как может. А потом, когда Тэхён снова берёт в руки новый телефон и, по памяти набирая номер, с затуманенным взглядом печатает «Je t'aime, Je t'aime, Je t'aime» — Чимин не сдерживается и отвешивает другу смачную, размашистую оплеуху, чтобы тот, наконец, пришёл в себя и перестал гробить своё будущее. Он говорит его забыть и уходит, обещая приехать завтра и протащить Кима по всем бутикам, чтобы отвлечь. Тэхён вмазывается вновь и, когда его лицо начинает сливаться с обоями, тихо всхлипывает, впервые, кажется. Чон Чонгук. Всё, что с ним связано, Тэхён ненавидит. Ненавидит и любит, желает стереть его из памяти навсегда и никогда не забывать. Его первая вредная привычка и самая большая ошибка, воспоминания о которой теперь с ним навсегда, на веки вечные, и лучше уж сдохнуть прямо сейчас от передоза. Чонгук был его слабостью. Ким Тэхён после него не жил — он существовал. Каждый новый день начинался с одной и той же мучительной мысли: его больше нет. Нет улыбки, что согревала всё вокруг; нет смеха, который напоминал звук летнего дождя. Нет Чонгука. И из-за этой пустоты внутри Тэхён задыхался. Задыхался в невозможности прикоснуться, снова поцеловать так отчаянно и боязливо. Он часто задавал себе один и тот же вопрос: почему? Почему тот, кто когда-то держал его за руку и шептал самые нежные слова, смог так легко уйти? Ответа не было, лишь тишина, давящая на виски. В первые полгода Тэхён поймал себя на том, что говорит с тенью в комнате, как если бы Чонгук был где-то рядом, просто спрятался, как в детстве, решив поиграть с ним в прятки, а когда его образ истёрся под чередой истерик — прибегнул к химии, лишь бы продлить это мучительное удовольствие. Любовь, та, что раньше была сладкой, теперь стала его проклятием. Она жгла его изнутри, сжигая остатки здравого смысла. Тэхён не мог спать — каждую ночь он видел Чонгука, чувствовал его дыхание рядом, слышал его голос, но как только открывал глаза — иллюзия распадалась. Он вспоминал их последнюю встречу, каждую деталь: как дождь падал крупными каплями, как Чонгук стоял у двери, сжимая кулаки, чтобы совершить задуманное преступление — убить человека словами. Был бы Тэхён послабее, был бы более хрупким или чувствительным, непременно бы повесился. «Laisse-moi partir» — и его жизнь в эту же секунду окрасилась во все оттенки серого. «Je veux partir» следом — и от его мира ничего не осталось. Тэхён не был знатоком французского, но всё понял по интонации и взгляду Чонгука в тот вечер. А потом Ким видел его удаляющуюся спину и ничего не мог сделать, совсем. Ни остановить, ни умолять остаться, ни спросить, за что он так. Тэхён пытался сбежать, уехать, стереть воспоминания, но куда бы он ни пришел, Чонгук был там, как призрак. Его любовь стала его тюрьмой, и чем больше Тэхён боролся, тем сильнее она сжималась вокруг него. Это как дышать под водой, и при попытке вдохнуть — захлёбываться. Тэхён находился где-то между явью и беспамятством. Квартира, окутанная полутьмой, уже давно была пропитана запахом алкоголя, табака и дешёвого ладана, который он жёг в тщетной попытке стереть память о его лице, а потом противоречил себе и рассасывал марку, чтобы никогда не забывать. И в этой полутьме — стук. Сначала тихий, потом — чуть громче и настойчивей. Тэхён, будучи не в самом нормальном состоянии, списывает этот стук на ожидаемый бэд-трип от неправильно рассчитанной дозы, но всё равно кое-как поднимается, собирая себя с обставленного пустыми бутылками паркета и плетётся к двери. Рука дрожала, когда он опускал ручку двери; дрожала, когда он открывал дверь, пропуская в квартиру полоску жёлтого света; и повисла, когда Тэхён увидел своё проклятие. Чонгук. Он стоял там, как видение, пропитанный дождём. Его темные волосы липли к лицу, плечи дрожали от холода, а взгляд был таким, что у Тэхёна внутри что-то вмиг обрывается. — Тэхён… — он говорит тихо, едва слышно, но даже от этого шёпота звенит в ушах. — Я… можно войти? Тэхён молчит. Он не знает, что сказать. Столько мыслей крутилось в голове, столько обидных слов на всех языках мира, которые в самый раз бы сейчас произнести, но выходит выдавить лишь воздух из лёгких, чтобы в следующую секунду снова вдохнуть поглубже. — Я… я ошибся, — продолжает Чонгук, опустив голову, боясь встретиться с ним глазами. — Я не должен был уходить. Я думал, так будет лучше, но я… без тебя всё стало… всё не так, совсем не так. Эти слова ударили Тэхёна сильнее, чем он мог себе представить. Он снова почувствовал всю ту боль, которая держала его на цепях всё это время. Но вместе с болью пришло что-то ещё: тепло, медленно растекающееся по груди. Злость боролась с этими ощущением, крича ему: «Он предал тебя! Не верь ему!» Но Тэхён не смог. Он не смог закрыть дверь. Не смог отвернуться. Потому что, несмотря на весь яд, который месяцами копился в его сердце, там ещё оставалось место для Чонгука. — Почему ты здесь? — спрашивает он наконец, и голос его звучит сдавленно, хрипло и неуверенно. Тэхён до сих пор не может различить ту грань, где заканчивается действие ЛСД и начинается реальность. — Потому что я хочу вернуться, — Чонгук поднимает голову, и в его глазах Тэхён наконец видит всё: боль, сожаление и, главное, любовь. Настоящая, которая не угасла, несмотря на всё, что случилось. — Я знаю, что это непросто. Я знаю, что я… разрушил всё. Но если ты… если ты немного хоть ещё… люби меня… пожалуйста, дай мне шанс. — Какой шанс ты просишь меня тебе дать? — Выходит неуверенно. — Шанс всё исправить. И следующе чонгуково «laisse-moi revenir» окончательно добивает. Тэхёну кажется, что он умирает, потому что Чонгук не может быть здесь. Чонгук ведь не отвечает на его звонки, не читает сообщения и, вроде бы, ненавидит его, потому что просил Тэхёна его отпустить. Молчание затянулось. Тэхён сжимает дверную ручку, как утопающий держится за спасательный круг. Он не может поверить в реальность происходящего. Перед ним стоит человек, из-за которого он разрушил себя, и этот же человек сейчас смотрит на него глазами, полными отчаяния, и просит Тэхёна снова нараспашку открыть душу; просит позволить ворваться в его маленький, разрушенный мир и заново всё там истоптать. — Почему? — Я был идиотом. — А раньше? — А раньше я очень боялся снова к тебе прийти. Тэхён больше не думает, лишь отходит в сторону, распахивая до упора дверь. И когда Чонгук касается вдруг его руки — понимает, что это совсем не видение.