Бесценные уроки

      На лице Силко проступает странное выражение, когда Паудер просит проводить ее до «Капли», чтобы забрать вещи. Наваждение, впрочем, быстро проходит: Силко пожимает плечом, и тем же вечером несколько теней прокладывают себе путь вдоль Линий в поисках бара, чей владелец никогда больше не откроет глаз.       Верзилы, работающие на Силко, снаряженные увесистыми канистрами, ступают чуть поодаль, создавая ощущение уединённости, и Паудер прыгает вокруг Силко, рассказывая взахлёб всё подряд: вот в этой таверне она впервые попробовала сидр, вот из этого двора они украли покрышку, на которой катались весь оставшийся день, а вот здесь взрывали подаренный сантехниками карбид. В свете люминисцентных ламп и водовороте красок пробуждающегося Зауна Паудер расцветает, как как цветок на солнце, и совсем не кажется напуганной. Боль, за прошедшие две недели безвылазно поселившаяся под ребрами, отступает, и Паудер находит в себе силы сначала улыбаться, а потом и смеяться.       Определенно, ей стоило больше гулять. Да, дело именно в этом! Небольшая встряска, смена обстановки и движение — вот комбинация, способная вылечить любую рану.       Но тут веселое щебетание Паудер резко обрывается. Силко щурится, будто завидел вдалеке врага. Паудер задирает плечики и крепче стискивает его ладонь.       Перед ними, зияя черными окнами-глазами, мрачной громадиной нависает опустевшая «Последняя капля».       Среди живых, вечно бурлящих кислотной рекой Линий бар выглядит мертвой зоной: ни смеха, ни звона монет, ни шипения кранов, подставленных под отрытую бочку. Тихо — только дождь стучит о черепицу, да льется по водостоку сероватая мутная вода. Они вступают в прямоугольник мрака — распластавшуюся по асфальту тень от фасада здания. В темноте прибитая вывеска выглядит уродливой и крайне ненадёжной — Паудер сжимается вся, представив, как её голову придавливает деревянная глыба, водруженная её прежним отцом.       Силко сжимает её плечо — указательный палец едва касается ее шеи, и Паудер тут же вздрагивает. Руки у него ледяные.       — Не бойся. Это всего лишь призраки.       Паудер втягивает носом воздух — впитывает ощущение безопасности и странного азарта. Теперь она сильная. А призраки — они просто плод ее воображения. Пусть только попробуют к ней приблизиться. Среди живых есть монстр пострашнее, чем они.       Силко одобрительно прикрывает глаз: она этого не видит, но ей кажется, что он кривит губы в улыбке.       — Умница.       Рядом с ним все кажется таким простым…       Это воодушевляет и пугает одновременно.       Зажженные лампы делают бар светлее, но свет этот отстраненный, как взгляд матери, провожающей сына в последний путь. Круглые огоньки вспыхивают в клетке плафонов, гул от шагов взбирается по опорным балкам на второй этаж, прогоняет затаившиеся по углам тени. Каждая бутылка на витрине, каждая выемка на полу, каждая точка на трехмерной системе координат этого места смотрит на них осуждающе, и все же Паудер приободряется. Ее походка становится пружинящей, на губах играет рассеянная улыбка, будто мыслями она уже давно находится не в баре.       Спускаясь в подвал, Паудер почти не боится. Перепрыгивает через ступеньку, цепляясь руками за стены, представляя, что деревянные половицы — это классики; и вдруг ладонь судорожно хватается за перила. Паудер замирает у раскрытой двери в их с Вай спальню — совсем как только что у входа в бар. Перед тем, как шагнуть вперёд, она задерживает воздух в лёгких — как летчик-испытатель перед прыжком а неизвестность.       В детской ничего не изменилось: и это удивительно, потому что Паудер кажется, будто она жила здесь когда-то очень давно, ещё в прошлой жизни. По полу разбросаны несколько шурупов — оставленных в тот день, когда она дрожащими руками впопыхах собирала детали для бомбы-обезьянки.       Я могу помочь!       На диване валяется плюшевый заяц с распростёртыми лапами и ушами. Самодельные бомбы-игрушки, напичканные гвоздями, подвешены над кроватью, как висельники. Их нарисованные глаза вздрагивают и медленно ползут по периметру комнаты, пока не останавливаются на Паудер.       Та делает несколько несмелых шагов прочь от лестницы, сдергивает с плеч рюкзак. Хватает со спинки стула футболку и шорты и пихает в его широченное вместительное нутро.       Просто не обращай внимание. Ещё нужно найти белье и носки.       С потолка вниз медленно стекает кровь. Паудер вздрагивает, когда капелька падает ей на ладонь — кап, — но это всего лишь протекает потолок. Такое и раньше случалось — старое здание со временем обзавелось трещинами в фундаменте. В сезон дождей они обкладывали плинтуса тряпками, а под сильную течь подставляли ведра. Паудер разглядывает прозрачную каплю на ладони, вспоминая, как слушала мерное капание воды и засыпала под этот звук — тогда они были живы.       Неважно, все это абсолютно неважно.       Поторопись, прошу!       Трясущимися руками Паудер упаковывает остальную одежду в рюкзак. Получилось. Она справилась!       Паудер обводит критическим взглядом комнату, чтобы убедиться, что она ничего не забыла. Сердце колотится, как бешеное, пальцы немеют, в груди нарастает нехорошая дрожь.       Взгляд останавливается на плюшевом зайце.       Паудер переминается с ноги на ногу. Все свои поделки она оставляет здесь: к чему ей кусаки и почемучки, когда у Силко есть настоящий арсенал? Он говорил, что прошлое будет преследовать ее. Говорил, что нельзя тащить его за собой — как нельзя таскать у себя в кармане мертвецов.       Паудер бы с этим поспорила.       Она протягивает руку к зайцу.       И вдруг кто-то хватает ее за запястье.       — Зачем ты меня бросила?!       Вай.       — Потому что ты мое проклятье!       Воспоминания, что пляшут перед глазами, сильные, цепкие — они вытесняют настоящее, скалятся широкими улыбками, загораживают длинными руками выход. Паудер падает на пол, захлебываясь от ужаса, но закричать не успевает. Сверху раздается грохот — призраки на мгновение тают, превращаются в рыхлую бесформенную массу, и Паудер, сцапав рюкзак, несётся к выходу так быстро, как только может.       Вай ощеривается ей в спину. Какой смысл убегать? Она и так всегда рядом.

***

      Силко не сразу замечает ее — иссохшую сломленную фигурку, замершую посреди темного коридора у балюстрады. Силко занят. Он группируется и с силой бьётся плечом о стеллаж. Шипит, отступает на два шага, разминая ладонью ноющие у шеи мышцы. Шкаф не сдвинулся ни на сантиметр.       — Что ты делаешь?       Силко оборачивается рывком — всклокоченный и злой, как кот, отрезанный от единственного выхода огромным псом. Через секунду до него доходит, что голос, побеспокоивший его, принадлежит Паудер. Она вздрагивает и широко распахивает оленьи глаза — Силко быстро отворачивается от нее.       — Ищу кое-что.       Паудер не уходит. Сжимает крепче плюшевого зайца, мнётся. Ещё один удар — на этот раз ногой, — наконец, приносит свои плоды: шкаф опасно накреняется внутрь. Буквально на дюйм — но капля камень точит.       — Это кладовка. Тебе нужно что-то?..       Паудер перебивает грохот. Она испуганно вытягивается в струнку и, поджав губки, заглядывает в темное помещение «кладовки» — оказавшееся явно больше, чем она думала. На полу бардак: все, что хранилось в шкафу: склянки с лекарствами, бутылки, одежда, пара пледов и полотенец — всё это собирается в разноцветное грязное месиво на полу. Шкаф сломан пополам, кровать, подпиравшая его с той стороны, валяется, перекатившись на бок, как раненый в бою солдат.       Силко переступает через деревянные обломки. Его дыхание успокаивается, он безразлично прикрывает глаза.       — Эта комната всегда была кладовкой? — обращается он к Паудер.       Та ошалело оглядывает помещение, потопленное в пыли, прежде чем кивнуть.       — И ни ты, ни твоя сестра никогда не слышали обо мне, — произносит он так тихо, чтобы Паудер его не слышала. Зачем? Он и так знает ответ на свой вопрос.       На прикроватной тумбочке — несколько книг и керосиновая лампа. На вешалке повисла старая куртка с царапиной на рукаве. И здесь же — чертов торчащий гвоздь, о который он порезал рукав. Окно заколочено снаружи, по углам нет даже пауков. Вот настоящая слепая зона. Вымерший прямоугольник мрака, прекративший существование посреди самого сердца Зауна.       А теперь замерло и оно.       Силко поднимает с пола кожаный блокнот, неторопливо отряхивает его от пыли. Кривит губы, вчитываясь в последнюю запись. Время будто замерло с тех пор, навеки заточенное чернилами посреди разлинованных листов. Ему почти жаль парня, которому только предстоит пережить то, что когда-то пережил он.       Силко было сует блокнот за пазуху, но тут же горько усмехается вдруг прорвавшейся сквозь годы в изгнании привычке. Роняет блокнот на пол. Ему самое место здесь. В прошлом.       Силко тащит Паудер прочь, на ходу кивая своим помощникам — те, посмеиваясь, щедро поливают столы и мансарду бензином. От крыльца и прочь, разбрызгивая ядовитые слезы, тянется кривоватая дорожка из виски, сердце сжимается в тоскливом предвкушении: Вандер не смог этого сделать, но Силко освободит их обоих. Сейчас.       Спичка чиркает о тёрку: крошечный огонек замирает в его руках. Силко в последний раз заглядывает в пустое чёрное окно — и вдруг врастает пятками в землю.       В «Капле» горит свет.       — М-м, ты в порядке? — спрашивает Паудер.       Силко хмурится, прислушиваясь к льющейся из зала музыке. Наблюдает — как и тогда, единственным зрячим глазом — за тем, как Вандер вместе с остальными выбрасывает вверх руку с бокалом. Его тосту вторит дружный хохот.       — Почему я?       — Что?       Силко качает головой. Навершие спички в его руке уже истлело, превратившись в погнутый иссохший окурок, но Силко едва замечает это.       — Знаешь, Паудер. Когда-то очень давно один человек предал меня — прямо как тебя. Я нашел его в тот же день здесь, в этом баре.       Паудер в сомнении оглядывается на бар, словно ожидая от него чистосердечного признания.       — Он пил и смеялся вместе с моими друзьями. Он убедил их, что я опасен. Я боролся за них… А они от меня отвернулись. — Ещё немного — и пламя коснется его пальцев, но взгляд Силко мутный, как у утопленника. — Тогда мне пришлось уйти. Но сейчас…       Мгновение застывает, раскручивается в вечность.       Силко разжимает пальцы — и спичка падает наземь. Разгоревшееся пламя гаснет, втоптанное в землю. А потом загорается вновь — в его глазах.       — Сейчас у меня есть выбор. И я никуда не уйду.       Силко идёт в вымерший бар, молчаливый и всеми покинутый, чтобы зажечь его заново — весь остальной город вперивает ему в спину осуждающий взгляд, но возразить не смеет.       Смотри, брат, если ты это видишь. Теперь это мой город.       И пусть кто-нибудь только попробует это оспорить.