lay down your sweet and weary head

Торин пристально смотрит на своего самого надежного советника и друга. Это был долгий день, и все, что он может сделать, это надеяться, что он каким-то образом ослышался или не до конца понял слова Балина. Частичная глухота никогда раньше не казалась ему настолько привлекательной. - Что? - Обрушилась одна из восточных шахт, - повторяет Балин, его лицо словно осунулось и постарело на несколько десятков лет. - Девять человек погибли… и один из них - Вили. Больше ни слова не слетело с его замерзшего языка, и он тяжело откинулся на спинку стула, радуясь, что именно Балин сообщил ему об этой трагедии. Балин, перед которым он, по крайней мере, может проявить слабость, не должен притворяться, что эта новость не задела его за живое. Вили. Жизнерадостный, приветливый Вили снова мертв, оставив жену, сына и своего еще не родившегося сына на произвол судьбы. Хуже всего то, что Торин даже не представляет, что это сделает с их семьей – с Дис. Фили еще слишком мал, чтобы по–настоящему горевать, Кили никогда не узнает своего отца - и это Торин тоже хотел предотвратить, но Дис... Дис только что потеряла своего Единственного. Он слишком хорошо все помнит. Торин закрывает глаза, уже не в первый раз желая, чтобы жизнь была проще, счастливее, чтобы трагедия не преследовала род Дурина, что бы он ни пытался сделать, чтобы остановить это. Балин, без сомнения, почувствовав, что Торину сейчас нужно побыть одному, тихо уходит, не сказав больше ни слова, не напомнив о своих обязанностях или о похоронах, которые необходимо спланировать. Даже королям позволено скорбеть. Дверь за Балином захлопывается, и Торин закрывает лицо руками. Он в очередной раз не смог защитить тех, кого любит, от горя. Нетрудно понять, что все эти смерти, которые он не смог предотвратить, произошли из–за обстоятельств, находящихся вне его контроля, вне его влияния – даже король Эребора не может остановить грохот и разрушение камня, - но от этого не легче смириться с тем, что Вили так же мертв, как и в той другой жизни. Или что Кили никогда не узнает своего отца, которого у него не было в другой жизни в Синих горах. Что Фили проведет несколько своих первых драгоценных лет, скорбя об отце, память о котором со временем сотрется из его сознания, пока он не останется всего лишь полузабытой тенью. Что Дис в очередной раз лишена шанса на долгую полноценную жизнь рядом со своим возлюбленным. Иногда он с горечью задается вопросом, почему его вообще отослали назад, когда, кажется, всегда есть судьбы, которые не позволяют ему изменить себя. Обычно через некоторое время он снова вспоминает, что его народ теперь живет в горе, а не скитается по всему Средиземью, что он, по крайней мере, выполнил свой долг короля. Но не свой долг сына, брата и дяди. Он долго сидит вот так, тихо погруженный в свои собственные неудачи, а время течет куда-то, о чем у него нет сил беспокоиться. Очередной стук в дверь выводит его из оцепенения, и когда Балин входит снова, на этот раз в сопровождении Фили, ясность окончательно возвращается к нему. - Он спрашивал о тебе, - тихо произносит Балин, и Торину не нужно думать о том, чтобы подняться и взять своего маленького племянника на руки. Фили дрожит, он замечает это почти отстраненно и притягивает его еще ближе. - А что с Дис? - спрашивает Торин, понизив голос. - Как поживает моя сестра? Беспокойство и скорбь - это эмоции, от которых он надеялся избавить Балина на этот раз, но они снова отразились на его лице. - Она в своих покоях, но отказывается кого-либо видеть. Она даже не ответила Фили. Так вот что так расстроило молодого гнома. Хотя ему наверняка рассказали о смерти его отца, Торин по опыту знает, что для такого юного гнома это понятие остается абстрактным – в последний раз Фили спрашивал, когда Вили вернется через несколько месяцев после его смерти, – и еще какое-то время не мог по-настоящему осознать, но... отвержение матери… это почти заставляет Торина разозлиться на Дис, но он слишком хорошо знает, что горе может сделать с человеком, чтобы думать, что она действительно хотела по-настоящему прогнать своего сына. Она просто не в том состоянии, чтобы заботиться о ком-то еще в данный момент. - Я позабочусь о нем, - заверяет Торин Балина, глядя на него поверх головы Фили. - Мы должны дать ей немного времени. Балин молча кивает, хотя вид у него немного неуверенный, и Торин борется с желанием снова закрыть глаза и откинуться на спинку стула – сейчас он должен быть сильным ради Фили. Маленькое личико племянника прижато к его груди, словно он хочет спрятаться от всего окружающего, и всё, что может сделать Торин, - это притянуть его еще ближе, предложить как можно больше тепла и уюта. "Немного времени" уже несколько дней и не собирается заканчиваться. С каждым днем беспокойство Торина растет. Лицо Фрерина тоже искажено печалью, но, по крайней мере, он не прячется от мира, а вместо этого решает помочь Торину позаботиться о Фили, который все еще сбит с толку и расстроен из-за матери. Дис заперлась в своих комнатах, отказываясь выходить и никого не впуская. Когда Торин, наконец, теряет терпение – страх перед тем, что они могут обнаружить, если будут ждать еще немного, растет с каждой минутой, – и заказывает другой ключ от двери, и ему по-настоящему страшно, когда он все же решается войти. В ее комнатах темно, в камине не горит огонь, ни одна лампа не освещает комнату, лишь небольшая полоска света, падающая через окно, дает хоть какое-то представление обстановки в комнате. Торин уверен, что если бы это не была одна из комнат королевской семьи, построенная с окном наружу, даже такое количество света не проникло бы в темноту. - Дис? - зовет он, осторожно обходя мебель и разбросанную одежду. Его сестра всегда была аккуратисткой, конечно, аккуратнее Фрерина, но сейчас беспорядок на полу мог бы сравниться со всем, что его брат мог бы сделать в своей комнате. На полу также разбросаны осколки и деревяшки, разорванные на части в приступах ярости, и Торин скорбит о том, что его сестра стала мягче духом. Никто не отвечает на его зов. Когда он наконец замечает фигуру, неподвижно лежащую на кровати, его сердце, кажется, на мгновение останавливается, и он едва замечает, как двигаются его ноги, бросаясь к ней. Ему хочется вздохнуть с облегчением, когда он наконец оказывается достаточно близко, чтобы увидеть, как ее грудь медленно опускается и поднимается с каждым вздохом, но выражение ее лица заставляет его замереть на месте. Она выглядит так, каким он однажды увидел себя в зеркале после Азанулбизара - опустошённая, сломленная и абсолютно разбитая. - Дис, - тихо повторяет он, нежно поглаживая ее холодную руку своей. - О, моя дорогая mizimith, мне так жаль. Долгое время она не реагирует, так долго, что он почти начинает верить, что она его не услышала, слишком погруженная в свои мысли. - Уходи, Торин. Это не более чем хриплый шепот, но, тем не менее, он немного оживляется, заметив признаки жизни. Он ни за что не оставит ее в таком состоянии, без присмотра - ни на секунду дольше. Поэтому он просто говорит: - Заставь меня. Свирепый взгляд Дис может быть лишь тенью ее обычной свирепости, но гном помельче и послабее все равно бы отшатнулся от него. Торин, однако, не маленький гном, кроме того, он прекрасно понимает, что тот, кто несколько дней ничего не ел и, вероятно, еще меньше пил, ему не ровня. Судя по ее свирепому взгляду, Дис тоже осознает этот неприятный факт. - Я принес немного еды, - говорит он ей, вздыхая. Она отворачивается. - Я не голодна. - Дис, тебе нужно поесть, ты так совсем ослабнешь. - Какое это имеет значение? - И все же она не смотрит ему в лицо.- Он мертв. Вили мертв. Торин подавляет рвущийся из горла рык. Неужели она не видит, что делает со своей оставшейся семьей? - А ты - нет. Есть много людей, включая твоего сына, Фрерина и меня, которые предпочли бы, чтобы ты не уморила себя голодом от горя. Только тишина отвечает на его слова, и Торин, обычно так жестко сдерживающий свои эмоции, теряет самообладание перед лицом нарастающего отчаяния от ее апатии, от ее готовности оставить их всех, лишь бы погрузиться в свое горе. Ее слезы беззвучны. (Он знает, что она не единственная, кто повинен в таком мышлении, но его собственные недостатки никогда не должны быть возложены на нее.) - Ты отгородилась от реальности! - кричит Торин, полный решимости преодолеть множество слоев боли и отрешения, но она только смотрит на него пустыми глазами. - Твой ребенок плачет по тебе, а ты игнорируешь его! Твой будущий ребенок шевелится у тебя в животе, а ты его тоже игнорируешь! - Это не имеет значения. Ничто не имеет значения. Голос Дис звучит глухо. Этот тон знаком Торину, и будь он проклят, если сам не говорил так несколько раз, но он не позволит своей младшей сестренке сдаться. Ни сейчас, ни когда-либо еще. - Ты должна жить, namad, ты должна жить ради своего сына, - умоляет он, потому что, хотя иногда он бывает выше того, чтобы просить ради себя, он, безусловно, сделает это ради Фили. - Ты хочешь, чтобы Фили рос сиротой со своими двумя дядями? Ты хочешь оставить нас с Фрерином последними в нашем доме? Тебе позволено горевать, Дис, но не позволяй этой потере поглотить тебя. - Что ты знаешь о потере? - кричит она, и на ее заплаканном лице застывает маска горя и ярости. Если бы он однажды не был свидетелем ее вспышки гнева, он бы пошатнулся под натиском этих эмоций. И все же... в прошлый раз она, по крайней мере, не обвиняла его в этом, прекрасно понимая, что это бесполезно. - Что я знаю о потере? - тихо произносит он, его глаза горят. - Что я знаю о потере? Я видел, как сжигали мой дом, как убивали мою семью, как унижали остатки нашего народа. Я видел, как сам впадал в безумие и выходил из него, потеряв больше жизней, больше драгоценных жизней, чем я мог бы сосчитать. Я погубил тех, кто мне доверял. Я потерял всё, Дис. Он отворачивается, вся ярость улетучивается, он чувствует тяжесть своих трехсот лет. - Только не говори мне, что я ничего не знаю о потере. Неприкрытой боли и честности в его голосе достаточно, чтобы вывести ее из бури, в которой она тонула. Она по-прежнему не смотрит ему в глаза, но ее тихие грустные слова вселяет в него надежду. - Мне жаль. Он вздыхает. - Я знаю. Мне тоже. Она не спрашивает его, что он имел в виду. Как он мог пережить то, о чем рассказал. Он не уверен, потому ли это, что она не хочет знать, или понимает, что расспросы причинят ему больше боли, чем молчание, но, тем не менее, он в этот момент был ей благодарен. Но он знает, что она также не забудет эти слова. На следующий день Дис впервые после смерти Вили выходит из своей комнаты и плачет, уткнувшись в золотистые волосы Фили, пока не выплакивает все слезы.

***

Чем меньше он будет помнить день похорон, тем лучше.

***

Он лежит в своей постели и тупо смотрит в потолок, простирающийся высоко над ним, волосы растрепаны, конечности слишком тяжелы, чтобы двигаться, а разум погрузился в темноту, которая, как он надеялся, осталась позади. Два дня назад он был свидетелем того, как Дис разрывалась на части перед хрустальным гробом, видел страх в глазах Фили, когда тот наблюдал, как его мать рыдает навзрыд, распознал тоску во взгляде Фрерина, как свою собственную. После церемонии он знал, что должен был утешить свою семью, но вместо этого отвернулся, чувствуя, что его бремя висит над ним тяжелым дамокловым мечом. Как он может помочь другим, если не может помочь даже самому себе? И вот теперь он здесь, в своей комнате, почти не двигался в течение двух дней, не ел, почти не спал, и даже осознания того, что он ведет себя как дурак, недостаточно, чтобы заставить его пошевелиться. Уже не в первый раз раздается стук в дверь – до сих пор он успешно игнорировал их все, но на этот раз стук в его дверь не прекращается, несмотря на его упрямый отказ пошевелиться и впустить, кто бы это ни был, к себе в покои. - Открой дверь, брат, или я ее выломаю! А, значит, снова Фрерин. Ему, должно быть, надоело, что Торин прячется. Еще несколько мгновений он лежит неподвижно, отрешенно прислушиваясь к продолжающемуся стуку в дверь, затем, наконец, повышает голос. - Дверь не заперта. Его голос больше похож на карканье, чем на что-либо другое, но Фрерин, должно быть, услышал его, потому что раздается слегка робкое "ах", прежде чем дверь со скрипом открывается. Торин хотел запереть дверь, но потом перед его мысленным взором возник образ маленького Фили, стоящего перед холодным камнем и желающего увидеть своего дядю, но тот запер дверь на замок. Конечно, теперь, когда Дис снова присматривает за своим сыном и борется со своим горем, этого бы не произошло, но он и предположить не мог, что такое может случиться. Никому из тех, кто стучал, даже в голову не пришло просто повернуть ручку и распахнуть дверь – либо автоматически предположив, что она заперта, либо слишком уважая его частную жизнь – и еще не настолько беспокоясь о нем, чтобы врываться без разрешения. Хотя Фрерин, вероятно, в какой-то момент поступил бы именно так. Его брат выглядит измотанным и уставшим, но в нем также кипит гнев – тот, который, как знает Торин, направлен на него за то, что он так поступил с собой, когда ему следовало бы скорбеть вместе со своей семьей и находить в этом утешение. - Почему? - спрашивает Фрерин, даже не пытаясь ходить вокруг да около. Торин непонимающе смотрит на него в ответ. - Почему ты винишь себя, nadad? Ты ничего не мог сделать. - Его взгляд такой же суровый, как и его слова. - И не говори мне, что это не так. Я всё вижу. Голос Торина звучит уныло. - Я знал, что есть риск, и все же я сидел сложа руки и ничего не предпринимал. А теперь он мертв, и Дис уже никогда не будет прежней. - Ты не мог знать, - настаивает Фрерин, и часть его гнева улетучивается перед лицом отчаяния Торина. - Это не твоя вина. Никто, кроме тебя самого, так не думает. Торин почти невесело улыбается иронии. Неужели он действительно не мог этого знать? (Они всегда знали, что шахты здесь, в Синих горах, не так стабильны, как следовало бы, но у них не было выбора – если колония гномов, состоящая из эреборских беженцев и тех немногих, кто жил там раньше, собиралась пережить суровые зимы и враждебность со стороны своих соседей, то они понимали, что должны заниматься добычей полезных ископаемых. Шахта была их основным источником дохода. Поэтому Торин ничего не говорил, когда Вили возвращался туда день за днем, работая над тем, чтобы обеспечить их будущее. Он проигнорировал возможность того, что с добродушным гномом что-то может случиться, потому что ничего не мог с этим поделать, и от одной мысли о том, что улыбка Вили исчезнет навсегда, у него что-то заныло в груди. У них могли быть свои разногласия, но это не означало, что Торин не заботился о нем. И он, конечно же, заботился о Дис, Фили и благополучии еще не родившегося брата или сестры Фили. Когда эту новость принес покрытый пылью и сажей Бофур, чья шляпа едва заметно дрожала в его руках, мир, казалось, рухнул вокруг них в третий раз в их жизни. Торин никогда не забудет выражение крайнего ужаса и разбитого сердца на лице своей сестры, ни крик, вырвавшийся из ее горла, ни слезы, на которые она не обращала внимания.) Когда он наконец поднимает глаза и встречается взглядом с Фрерином, брат смотрит на него, и на его лице отражается какая-то безымянная эмоция, как будто он прочитал на его лице часть того, о чем думает Торин. - Я не понимаю, - бормочет он, и боль и беспомощность в его голосе заставляют Торина вздрогнуть. - Как ты можешь на самом деле верить в то, что должен был знать? Ты не всемогущ. Горький смех срывается с губ Торина. - Нет, это не так. Это все, что я должен был бы уже знать. - Почему? - Выражение лица Фрерина такое открытое, уязвимое и отчаянное, какого Торин никогда у него не видел. - Торин, lukhudel, я прошу тебя только об этом, помоги мне понять. Что–то сдвигается внутри него при этих словах, огромное бремя не снимается, но лишь немного отодвигается в сторону, чтобы создать просвет - просвет, через который пришло время излить правду. Страх все еще присутствует, его так много, что он почти готов пожалеть о своем мгновенном выборе, но он преодолевает его. Он чувствует, что время пришло. Или, возможно, он чувствует, что если не заговорит сейчас, то позволит собственным воспоминаниям раздавить его. Поэтому он прямо смотрит Фрерину в глаза, не в силах полностью скрыть свой страх и печаль, но ему все равно – не сейчас, когда он вот-вот полностью раскроется. - После этого ты уже не будешь думать обо мне как прежде. Фрерин уже качает головой в яростном отрицании, прежде чем следующие слова слетают с его губ: - Я не смог бы, undad. Не смог. Ты мой Торин, наш Торин, и ты всегда им будешь. Торину очень хочется поверить ему, но он просто не может. Он не знает, что, по мнению Фрерина, он собирается ему сказать, но это, конечно, и близко не похоже на правду – правда гораздо страшнее. Он опускает взгляд на свои руки, сильные и покрытые шрамами, смотрит, как его пальцы снова и снова теребят мех одеяла, как будто они ему не принадлежат. - Сядь, - наконец тяжело произносит он. - Это долгая история, и ее не стоит рассказывать легко и быстро. Он ожидает, что Фрерин придвинет поближе один из стульев, расставленных по всей комнате, но, вместо этого тот без колебаний забирается на кровать, не упоминая о запахе, который, несомненно, витает вокруг Торина после нескольких дней невнимания к себе, и прижимается к нему. - Я готов выслушать, - тихо говорит он. - И я обещаю тебе это, брат, я не буду осуждать тебя, что бы это ни было. Да, ты будешь. С чего же начать? - Ты помнишь тот день, когда я сказал тебе, что Дис забеременела в первый раз? - Он дождался кивка Фрерина и продолжил, тщательно подбирая слова. - Ты помнишь, как стоял на крепостной стене и говорил мне, что я изменился? Спрашивал меня, что случилось с твоим братом много десятилетий назад, что превратило его в карлика, состарившегося раньше времени? - Его губы растягиваются в самой сухой, лишенной юмора улыбке, которая когда-либо удавалась даже ему. - Это потому, что я не тот. Я уже не тот гном, которого вы знали девяносто четыре года назад. И я уже давно им не являюсь. Голос Фрерина звучит чуть громче шепота. - Что ты имеешь в виду? Торин поднимает глаза. Фрерин, кажется, находится где-то между страхом и недоверием, его глаза невероятно голубые от волнения. - Я имею в виду, что однажды я уже прожил свою жизнь, от рождения до смерти, и когда я ожидал проснуться в чертогах наших отцов, вместо этого я снова оказался здесь, старой душой в молодом теле. Все мои воспоминания все еще были при мне, но казалось, что ничего из них никогда не происходило после того, как я снова обрел себя. - Как такое может быть? - Фрерин задыхается, его лицо бледнеет от шока. - Даже в наших легендах не говорится о подобном. - Это действительно кажется беспрецедентным. - В этом есть какой-то мрачный юмор, который он обрел на своем пути, как раз достаточный для того, чтобы оставаться в здравом уме. Но затем он смотрит на Фрерина, и его сердце едва не замирает в груди от эмоций, которые он может прочесть в его взгляде, – эмоций, которых он никогда раньше не видел в глазах своего брата, когда они были направлены на него. В нем есть страх, но также и искра недоверия и настороженности теперь, когда шок от первого откровения прошел. Это разбивает сердце Торина. Он отворачивается, не в силах смотреть, как любовь исчезает из глаз его любимого брата. - Тогда кто же ты? - Голос Фрерина звучит ровно, даже чересчур. - Кто же ты, если не брат, которого я всегда знал? Торин уже очень давно не чувствовал такой сильной потребности плакать, его голос охрип и дрожал, когда он спрашивал: - Ты хочешь услышать всю эту ужасную историю целиком? Все смерти, свидетелем которых я был, все разрушения, которые я видел, каждую ошибку, которую я совершил? Тогда мы пробудем здесь еще долго. Он моргает раз или два, пытаясь прогнать образы, всплывающие в его сознании, и в то же время сдерживая надвигающиеся слезы. И вдруг чья-то рука ложится ему на плечо, другая - на волосы, и Фрерин оказывается так близко, что его можно коснуться, когда он выдыхает: - Ты расскажешь мне, если я спрошу? Ты поделишься своей историей и расскажешь мне о себе? Торин смотрит Фрерину в глаза и, да, в них все еще таятся страх и усталость, но недоверие... недоверие ушло, сменившись неуверенной теплотой, и ему становится немного легче дышать. - Я уже это сделал, - бормочет он, - я делился с тобой всем, чем я являюсь, на протяжении девяноста с лишним лет, nadad. Остальное не важно, я все тот же, каким был большую часть твоей жизни. - Но ты все равно несешь это бремя, - говорит Фрерин, и в его словах нет вопроса, только суровый факт. - Я не думаю, – он сглатывает, – я не думаю, что я мог бы любить тебя меньше из-за этого. Никто не смог бы подделаться под ту любовь, которую ты питал к нам столько лет. - И я бы никогда не смог, - горячо обещает Торин. - Возможно, это моя вторая жизнь, но тогда я тоже был Торином, и я любил всю свою семью и тех, кто меня окружал. На мгновение Фрерин наклоняется еще ближе, их головы прижимаются друг к другу, и это больше всего убеждает Торина в том, что в их отношениях еще не все потеряно. - Расскажи мне, - тихо приказывает Фрерин. Торин бросает взгляд на его решительное выражение лица и кивает. Теперь он рассказывает о своих мыслях и чувствах гораздо подробнее, чем это было в его рассказе Гэндальфу, а также сухо излагает факты. Часами он рассказывает о драконе, о бездомных скитаниях, о голоде и отчаянии, о битвах, о потерях, которые могли бы сокрушить более слабого гнома, о борьбе короля в изгнании за выживание своего народа, о моментах радости, о любимых племянниках и сестре, которые поддерживали его в здравом уме и воспоминаниях о брате. Он рассказывает о безрассудном походе, вдохновленном скорее несбыточными надеждами и мечтами, чем реальностью, о двенадцати преданных гномах и одном хоббите. При упоминании Бильбо Фрерин поднимает на Торина глаза, широко раскрытые от осознания сказанного. - Поэтому? Торин опускает голову, разрываясь между улыбкой и плачем. - Да. - Ох, - выдыхает Фрерин. - Мне так жаль, undad. Если бы я знал... Торин выдавил из себя улыбку. - Все прощено, indad. Ты не мог этого знать. А потом наступает самое трудное, когда он, наконец, говорит о своем величайшем провале, о последних днях перед смертью и прекращении их рода. Он не может смотреть на Фрерина, когда тот рассказывает о своем безумии и обо всем, что случилось с ними после, когда он сдавленным шепотом говорит о гибели Фили и Кили. Позже он не помнит ни того, как Фрерин прижал его к себе в молчаливом утешении, ни собственных слез брата, которые текли из полузакрытых глаз. - А потом я умер, - наконец говорит он, не останавливаясь на своих последних часах, когда смерть казалась вполне желанной. - Вместо того, чтобы отправиться в Чертоги наших Отцов, я проснулся здесь, в день прихода Смауга, старым гномом в молодом теле. Затем он поворачивается к Фрерину, в его глазах отчаяние. - Теперь ты понимаешь? Ты понимаешь, почему я чувствую себя виноватым? Я знал, как Вили умер в прошлый раз, и когда именно, но ничего не предпринял. Я снова подвел вас всех. - А что ты должен был сделать? - резко спрашивает его Фрерин. - Запретить ему заниматься тем, что он любил, и навлек на себя его обиду за это? Контролировал всю нашу жизнь до такой степени, что мы и шагу не могли ступить за пределы своей комнаты, чтобы не споткнуться и не расшибить себе голову по твоей вине? Это не так работает, Торин. - Но я знал, - шепчет Торин, и это действительно все, что нужно сказать. Он почти чувствует, как взгляд Фрерина прожигает его насквозь, хотя в нем и нет обвинения, которого он почти хотел бы видеть. Даже его брат не может убедить его, что он ни в чем не виноват. Очевидно, Фрерин тоже это понимает, потому что он меняет тему и после минутного молчания тихо и печально говорит: - Тебе нужно скорбеть о нем, Торин, скорбеть по-настоящему. Не похоже, что у тебя было много шансов сделать это… в тот раз. Тебе нужно отпустить это. И, наконец, у него текут слезы Он оплакивает Вили, доброго гнома, которого Мандос снова забрал слишком рано, но он также оплакивает то, что было, и то, что, как он боится, еще может произойти. Он долго плачет, а Фрерин остается рядом с ним, спокойный, как скала в суровую бурю. - Значит, ты не сердишься? - наконец спрашивает Торин, когда слезы иссякают, и его голос звучит более робко, чем он мог припомнить за долгое время. Кривая улыбка Фрерина, кажется, колеблется между состраданием и гневом. - О, я действительно зол на тебя. Почему ты никогда не говорил об этом? Неужели ты недостаточно доверял нам? Прошло почти столетие, Торин. Торин отказывается смотреть ему в глаза. - Я боялся, и ты это прекрасно знаешь. Как сказать своим близким, что ты не тот, за кого они тебя всегда принимали? Конечно, Фрерину нечего ответить. - Тебе придется рассказать Дис. И остальным тоже, - наконец бормочет Фрерин, в его голосе слышится сталь, но все еще не злорадство, и Торин морщится. - Ты можешь представить, какой это риск? Я хранил это в тайне по многим причинам, не в последнюю очередь из-за того, что я просто слишком много знаю. Фрерин уставился на него, приоткрыв рот. - Ты действительно думаешь, что кто-то из них выдал бы твой секрет? Конечно, они этого не сделали бы. Даже если бы и сделали… что ж, он бы уже давно перестал бороться. - Для этого нужно было всего лишь немного оступиться, оказавшись не в том месте и не в то время, Фрерин. Ты можешь себе представить, что силы зла сделали бы со знанием, спрятанным в моем разуме? Какое опустошение последовало бы за этим? - Они твои друзья, Торин. Каков бы ни был риск, они заслуживают того, чтобы знать об этом. - И с какой целью? - с горечью спрашивает он. - Смотреть на меня так, как смотрел ты, как будто я вдруг стал незнакомцем, которому нельзя доверять? Фрерин смотрит на него, в его глазах светятся боль и уязвимость. - Я этого не делал. - Именно это ты и сделал. - Голос Торина едва ли громче шепота, в нем слишком много эмоций, чтобы его можно было сдержать. - Но не сейчас же! Ты хоть что-нибудь видишь из этого сейчас? Руки Фрерина так крепко сжимают его плечи, что он понимает: завтра у него будут синяки, но Торину все равно. - Нет, сейчас - нет, - тихо говорит он, - но в тот момент я едва мог это вынести. Видеть такое не только на твоем лице..... - Он вздрагивает. - И ты действительно уверен, что все они воспримут это так же спокойно, как и ты? Лицо Фрерина вытягивается, когда он подыскивает слова. Наконец он говорит: - Я не буду заставлять тебя рассказывать кому-либо, но я уверен, что стоит рассказать об этом Дис, хотя бы ради ее безопасности, потому что она заботится о тебе, и она заслуживает того, чтобы знать. Но имею в виду, Торин, никто из твоих друзей не настолько бессердечен, чтобы бросить тебя из-за этого. - Возможно, и нет, но сейчас я не могу так рисковать, - тяжело произносит Торин и чувствует облегчение, когда Фрерин кивает ему в плечо. - Спешить некуда, - бормочет его брат. - И я буду рядом с тобой, сколько бы ты во мне ни нуждался. И, наконец, Торин снова может вздохнуть с облегчением, уверенный в том, что это открытие не разорвало их связь окончательно, как он опасался многими бессонными ночами. Он не настолько наивен, чтобы думать, что теперь все вернется на круги своя, его все еще ждут многочисленные переговоры, и что бы ни говорил Фрерин, теперь он будет смотреть на Торина по–другому, но, наконец, он мог позволить себе надеяться, что, возможно, от этого их узы станут только сильнее, а не распадутся окончательно.