Последний дар ворона

Темнота бывает очень разной. Многие думают, что в темноте есть что-то чувственное. Романтичное даже. Теплым августовским вечером, она незаметно подкрадывается и ложится на плечи пушистым, иссиня-черным бархатом. Шепот, гулкий и мягкий, заползает, щекоча, в ухо. Даже самая большая глупость, сказанная шепотом в густых сумерках, становится чем-то сокровенным. Богатство вкуса, нежность прикосновения, глубина мысли — темнота все окрашивает своей удивительной тайной, наполняя привычное новыми, необыкновенными оттенками. Некоторым не по себе от непостижимости темноты, ее неведомой натуры. Вытягиваешь руку вперед, а темнота тут же разевает свой бездонный рот. Облизнувшись жадно, она проглатывает бледные пальцы и те на глазах исчезают в черной утробе. Шевелишь фалангами по памяти, чувствуешь как двигаются суставы и сухожилия, но самой руки не видно, будто и нет ее. Становится необъяснимо беспокойно, и ты ищешь оправдания снова прижать руку поближе к телу. Но самому себе никогда не признаешься в этом нелепом суеверии. Есть и такие, кто видит в темноте притаившиеся кошмары. Если долго смотреть в черный проем двери, в нем могут почудиться горящие красным немигающие глаза. Замерев, они терпеливо ждут, когда ты потеряешь бдительность. Кажется, стоит лишь отдаться тревожному сну, или отвернуться всего на мгновение, и кошмарные чудовища выскочат из тьмы, набросятся и растерзают на клочки. Чем сильнее гонишь от себя страх, тем больше он сдавливает горло шершавым комком. В конце концов не выдерживаешь и рывком бьешь по выключателю. Щуришься от белой рези в глазах. Никого. Но стоит выдохнуть, нервно улыбнуться самому себе и выключить свет, как ужас возвращается с новой силой. Так и мечешься на царапающей кожу подушке до первых лучей рассвета. Все они по-своему правы: темнота может быть романтичной, непостижимой и кошмарной. Сайлас всегда был другом темноты. Ее переменчивые формы и контуры восхищали его. Сумерки съедали его шаги, превращая в еще одну тень в своих мягких объятиях. Но темнота, которую теперь познал Сайлас, была совершенно иной. Для Сайласа темнота была громкой. Она впивалась в затылок комариным жужжанием люминесцентных ламп, била по ушам грохочущими шагами прогуливающихся по коридору охранников и пилила тупой головной болью от постоянного шуршания одежды. Иногда она шептала голосами из забытого прошлого, струилась безымянной мелодией и подкрадывалась едва различимым шорохом несуществующих шагов. А еще темнота была живой. Из черноты выныривали скалящиеся лица и вращали белесыми зрачками. Размытые силуэты мерили шагами черное ничто и растворялись в нем без следа. Когда Сайлас пытался отключить сознание и заставить себя провалиться в беспокойный сон, перед глазами начинали заплетаться кислотные узоры. Вспыхивающие нити хлестали белки глаз, извиваясь словно червяки под закрытыми веками, взрывались, разлетаясь на тысячи фракталов и вновь собирались в жгуты. Но самым страшным в темноте была ее бесконечность. Она поглотила Сайласа целиком, не было в ней ни низа, ни верха. Реальность вокруг шаталась и спотыкалась, мотая его вместе с собой из стороны в сторону, поднималась по пищеводу соленой тошнотой. Время текло по одним известным темноте законам. Минуты превращались в часы, а часы — в секунды. Иногда Сайлас терял целые дни, а иногда бессонная неделя оказывалась десятью безмерными минутами. Сайлас был в аду уже… Он понятия не имел, сколько. Съежившись на шершавом бетонном полу, он раскачивался вперед-назад. Затылок с глухим стуком ударялся о стену и в голове ритмично плескалась звонкая пустота. Сверлящая боль в висках напоминала Сайласу, что он еще жив. Автоматическая дверь пискнула и с шипением отъехала в сторону. Сайлас замер, слепо крутанув головой на звук. В камеру тяжелыми шагами ввалились две пары ног. — Он опять не жрал, — прохрипел грубый голос. Где-то справа тарелки жалобно звякнули о жестяной поднос. — Да и хрен с ним. Или ты его, может, с ложечки хочешь покормить? — отозвался второй охранник и разразился рваным хохотом, словно визжащая гиена. — Заткнись, — рявкнул первый. — Поднимай его. Сильные руки подхватили Сайласа и поволокли к выходу. Он попытался встать и идти сам, но ватные ноги не слушались: колени подгибались, а пятки беспомощно скользили по полу. В конце концов, он сдался и позволил охранникам тащить себя дальше по металлической кишке коридора, безвольно повиснув на локтях. Наручники болезненно впились в запястья. В-ж-ж-ж. Вшик. — Тю-ю-ю! Помер что ли, блондинчик-то? — тявкнул голос где-то слева и заулюлюкал. Голоса из других камер присоединились к лающему воплю. Охранники остановились на секунду, и левый отпустил руку Сайласа. Раздалось жалящее жужжание шокера и ор заключенного захлебнулся в жалобном скулеже. Остальные голоса тут же замолкли. — Закрой пасть, Пьер! — припечатал охранник. — Я из тебя душу вышибу, мать твою, не действуй мне на нервы! Сайласа снова подхватили и потащили вперед. Мыски поношенных слипонов скребли по металлическому полу и цеплялись за каждый ребристый порожек. В-ж-ж-ж. Вшик. В-ж-ж-ж. Вшик. Сайлас пытался запомнить маршрут. Поворот направо, затем еще три порожка, поворот налево… Они остановились. Цифры на панели кодового замка капризно пропели пятизначную тональность и раздалось ленивое шуршание отъезжающей в сторону двери. Его затащили в комнату и грубо швырнули на стул. Бесцеремонные пальцы рывком стащили повязку. Мир Сайласа тут же утонул в пронзительном белоснежно-белом. Свет проникал сквозь зажмуренные глаза и впивался в белки тысячью проворачивающихся иголок, вспыхивал закипающими бензиновыми кругами на обратной стороне век. Сайлас тут же прижал ладони к лицу, втянув голову в плечи. Невольные слезы прокладывали жгучие дорожки по щекам. Дубинка шокера ткнула его тупым концом в бок. — Давай, красавица, просыпайся, открывай глазки. Прежний Сайлас одним взмахом запястья размазал бы этого таракана, оставив только красные брызги на стенах. Но Сайлас не был прежним собой. — Свет… Слишком ярко… — процедил он сквозь зубы. — Покрути диммер, Пит, — сказал охранник за его спиной. — Быстрее начнем, быстрее закончим. Сайлас убрал руки от лица. Тени поползли по стенам и режущая боль мягко стекла по внутренней стороне век. В начале он ненавидел эту проклятую дыру так сильно, что от бешенства и исступления сводило пальцы. Теперь осталась лишь усталая злоба, тупая и бессильная. Когда он начал сдаваться? Непроизвольно моргая, он медленно открыл слезящиеся глаза, и сфокусировал размытый взгляд на человеке, сидящем напротив. Мужчина беспокойно облизнул губы, на мгновение обнажив неровный ряд желтых зубов, и забегал глазами по комнате. Руки заключенного были надежно сцеплены наручниками за спиной, отчего было хорошо видно, как под темно-зеленой робой при каждом быстром вдохе вздымается выпяченная грудь. Охранник сделал шаг ближе. — Познакомься, офицер синдиката Нова, Ретт Сайкс по прозвищу «Резак». Резак заерзал на месте и шмыгнул носом. Маленькие черные глазки-бусинки, лоснящаяся обширная плешь на макушке и длинные передние зубы делали его больше похожим не на «Резака», а на жирную подвальную крысу. Нахальные руки опустились Сайласу на плечи, и охранник наклонился ближе. Пахнуло кислым луком и вонью от нечищенных зубов. — Нам нужно узнать где у Новы схрон на Филосе, куда они тащат добро последние четыре месяца, и где ховаются недобитки из бригады уважаемого Резака. К ним у нас тоже есть вопросы. — Я все рассказал! — запротестовал Резак, безрезультатно дернувшись на прибитом к полу стуле. — Больше ничего не знаю! Луковый охранник не обратил на Резака никакого внимания. Панибратски хлопнув Сайласа по плечу, он выпрямился, угрожающе нависая над ним. — Быстро достань нам информацию, и все будут довольны. Сайлас гаденько усмехнулся. — Так вот почему моя казнь откладывается. Хотите поднять себе раскрываемость? — А ты на тот свет торопишься? — поднял бровь охранник. Не услышав ответа, он удовлетворенно кивнул. — Я сниму наручники. Без выкрутасов, пацан. Охранник дернул устройство, закрепленное на запястьях Сайласа и вставил небольшой чип в широкую часть, соединяющую два браслета. Через секунду индикатор мигнул зеленым и послышался щелчок замка. Затекшие руки выскользнули из наручников. Сайлас запрокинул голову назад и шумно выдохнул, наслаждаясь разлившейся по телу благодатью. Словно он едва дышал разряженным воздухом, и наконец вдохнул хрустящий зимний мороз полной грудью. Словно в онемевшее тело снова пустили горячую кровь, и она растекалась по венам и капиллярам, пульсируя жизнью. Словно он был наркоманом, получившим желанную дозу, которая взорвалась в мозгу блаженной пустотой и ясностью, закручивая мышцы в стальные пружины. Рот растянулся в диковатом оскале. Снова чувствовать эвол в теле было приятно. Чертовски приятно! Эйфория была сильной, но короткой. Адреналиновый взрыв угас так же стремительно, как и появился, оставляя лишь свинцовую слабость, давившую на плечи. Луковый охранник и второй, которого звали Пит, расчехлили кобуры и достали пистолеты. — Давай, за работу. Сайлас потер запястья, разглядывая заключенного. Резак задрожал, и его обвисшие щеки мерзко затряслись. — Не надо! Нова знает, где моя семья! Им конец, если проболтаюсь. Умоляю! Сайлас повел плечами и заглянул в крысиные глазки Резака. В голове появился привычный вибрирующий гул. Эвол набирал силу, сгущался, щетинился, словно металлическая крошка, налипающая на магнит. Цепляясь колючими когтями, он выбрался из бездны сознания наружу и жадно протянул невидимые лапы к чужому разуму. Резак умолк, продолжая трястись мелкой дрожью, и уставился в разгорающийся красным глаз. Он невольно потянулся ближе, не в силах противостоять манящей бездне рубиновых всполохов. От опьяняющего чувства власти у Сайласа перехватило дыхание. Маленькие электрические жала энергии приятно плясали на кончиках пальцев. Неотвратимый щуп эвола проник в мозг Резака легко, словно нож в теплое масло. Вдохнув полной грудью, Сайлас нырнул глубже. Копаться в чужих мозгах всегда было приключением. Иногда Сайласу казалось, что он прогуливался по пустому ангару, в котором каждый шаг отзывался многократным эхом. У некоторых мысли метались беспорядочно, жужжа и досаждая, будто мошкара на болоте. Чье-то сознание было наполненным и упорядоченным, как библиотечная полка, утопающая в белом шуме танцующих на свету пылинок. Заглянув в голову Резаку, Сайлас словно погрузил руки по локоть в вонючую помойную жижу. Звериный страх облеплял со всех сторон, стремясь захватить и его собственное сознание, как безмозглый жадный паразит. Сайлас поморщился и подался вперед. Мощная волна энергии обрушилась на мозг Резака, без разбора, как водородной бомбой. Мечущийся ужас мгновенно вскипел и съежился, без следа растворяясь в кислоте эвола. Лицо Резака обвисло, кривой рот безвольно приоткрылся и на нижней губе заблестела струйка слюны. Он пусто уставился на Сайласа из-под вялых, полуприкрытых век. Сайлас умел действовать намного мягче, но у него не было ни сил, ни желания осторожничать с Резаком. — Мать твою, — выругался Луковый за спиной, и в его голосе послышалось отвращение, смешанное с испугом. — Пит, ты глянь. Он ему мозги поджарил. Вот так запросто… Щелкнул затвор предохранителя и Сайлас слабо ухмыльнулся. Для людей человеческий разум — это святая святых, неприкосновенная и незыблемая идентичность, фактический синоним души. Для него же он был лишь замысловатой и увлекательной игровой площадкой. Сайлас бесцеремонно распоряжался в чужом сознании, устанавливая свои правила, и с пугающей легкостью подчинял себе волю и дух. Такое противоестественное вмешательство в природу человека вызывало у окружающих лишь безобразный животный ужас. Сайлас выдохнул и снова запустил крючковатые лапы эвола в опустевшей разум, уже без прежнего отвращения. Методично и безжалостно он препарировал мозг Резака, как холодную лягушку, беспомощно распластанную на столе. Острые когти впивались в ткани, дергали натянутые струны нейронов и протискивались меж плотных волокон серого вещества. Найдя скользкий кончик нити его мыслей, Сайлас медленно потянул. Подпрыгивающая грудь танцовщицы стрип-клуба. Украденная бутылка алкоголя, зажатая в потной руке. Дрожащие кулачки и захлебнувшийся в луже школьный портфель. Челюсть, хрустнувшая от удара. Это территория Новы, сука! Расширенные зрачки и порошок, разъедающий горечью десны. Папа, посмотри, что мы нарисовали в школе! Повернувшийся ключ зажигания, рев двигателя и запах нового салона. Сайлас продирался сквозь рой беспорядочных вспышек чужой жизни, мелькающей перед глазами. Кусок за куском он разрывал полотно воспоминаний, пытаясь найти хоть что-то полезное. Размытое временем лицо матери, превратившееся в серое пятно. Девчонка уже почти не дергалась, только тихо всхлипывала — его очередь. Пальцы, нервно поглаживающие рукоять пистолета на поясе и цепкий взгляд, следящий за движениями боевиков конкурента. Русые волосы жены, пахнущие домом и полевыми цветами. Металлический прут в руках отца, блестящий от крови. Ледяной дождь на пирсе, яростно хлещущий по щекам, и маячащий вдалеке ангар. Вот оно! Сайлас согнулся от резкого порыва тошноты, на секунду потеряв концентрацию. Черт! Даже такая простая задача теперь давалась ему с трудом. Не желая упустить зацепку с ангаром на пирсе, Сайлас с новой силой ворвался в сознание Резака. Слишком быстро. Он не привык переоценивать свои возможности. Импульс эвола дернул его вперед, и словно оперевшись на несуществующую стену, Сайлас потерял равновесие и провалился в пустоту. Комната для допросов выцвела, обуглилась и утонула в темноте. Сайлас обмяк и полетел вниз, падая спиной в черное ничто. * * * Темнота вспыхнула пронизывающей болью, заставив его дернуться и с криком распахнуть глаза. Электрический разряд шокера хлестнул по позвоночнику, отобрав у Сайласа контроль, скрутив руки и ноги в натянутые до предела жгуты. Тысячи раскаленных игл воткнулись в дрожащие оголенные нервы, превращая тело в комок бесконтрольно спазмирующих в агонии мышц. Сквозь красную пелену, застилавшую глаза, Сайлас оскалился на нависающего над ним второго охранника. — Ты, может, чего не понял? — скрипуче прогнусавил Пит. — Пока мы не получим ответы на наши вопросы, мы отсюда не уйдем. Если тебя нужно чутка мотивировать, я с радостью. Охранник снова двинул руку с шокером в его сторону, но резко остановился, обернувшись на громкий писк автоматической двери. В затемненную комнату из коридора ворвался белый свет. — Что у вас тут? Новый голос. Спокойный и лишенный эмоций, словно осколок льда. — Директор, сэр! — занервничал Луковый охранник. — Мы не знали, что вы… — Результаты? — Стараемся, сэр. Он вырубился, — Пит ткнул Сайласа в спину выключенным шокером. — Я его взбодрил немного, сейчас снова попробуем. — Идиоты. Голос вошедшего был тихим и ровным, но от низких железных нот мороз шел по коже. Охранники машинально отступили назад. — Вы превратите его в трясущегося овоща. Мне надо чтобы его эвол работал. Высокий и широкоплечий мужчина размеренно шагнул ближе. Рука в холодной кожаной перчатке грубо сжала подбородок и дернула голову Сайласа вверх. — Наконец-то нам предоставился случай познакомиться, мистер Сайлас. Меня зовут Элиас Райкер и я директор этого коррекционного заведения. Очень рад, что вы решили сотрудничать с нами. Лицо директора, обветренное и словно грубо вытесанное из пористой морской скалы, не выражало ничего. Белесые рыбьи глаза, лишенные всего человеческого, отстраненно наблюдали, отравляя безжизненной пустотой. Сайлас дернулся, но властные пальцы лишь сильнее сжались на подбородке. Раздувая от ярости ноздри, он скрежетнул зубами, представляя как большими пальцами выдавливает эти водянистые глаза из черепа. Уголок губ директора слегка дернулся вверх. Он мягко разжал руку и повернулся к охранникам. — Пока щенок еще имеет силы кусаться, не все потеряно. Повязку снять, дозу транквилизаторов сократить втрое, — бросил он и развернулся к выходу. — Но сэр… — Мистер Сайлас резидент самой охраняемой тюрьмы Филоса и он прилежно носит нуллитовые наручники, — ледяным тоном прервал директор. — Если вы не способны справиться с ним, возможно вам стоит подыскать другую работу? Невысказанная угроза повисла в воздухе. Сайлас заметил, как по лбу Лукового скатилась крупная капля пота. Райкер направился к выходу, но резко остановился у самой двери, заставив охранников вздрогнуть. — Этот эвол представляет собой исключительную ценность. И я собираюсь выжать каждую его каплю. Дверь с мягким с шуршанием скользнула влево и закрылась. В комнате стало так тихо, что было слышно как с губы Резака на металлический стол капнула слюна. * * * Грубые руки охранников отпустили его, и Сайлас с грохотом рухнул на пол своей камеры, не в силах пошевелиться. Луковый на мгновение замялся у выхода. — Парень, ты уж постарайся получше в следующий раз. Мне и самому не в кайф вышибать результат, но работа есть работа. Он закрыл за собой дверь, и через минуту удаляющиеся шаги стихли в коридоре. Сайлас с трудом подтянулся и сел, оперевшись спиной на раму кровати. Усталым взглядом покрасневших глаз, он впервые окинул свое вынужденное жилище. Во время заточения в темноте, камера была наполнена воображаемыми звуками и движением. Пространство раздвигалось и сжималось, превращая четыре пластиковых стены в кошмарный непостижимый лабиринт. Теперь, в колючем свете диодных ламп, она потеряла свою таинственность. Белая камера смыкалась вокруг мертвыми пластиковыми стенами и безучастно взирала на него аквариумом холодной плексигласовой двери. В распоряжении Сайласа была жесткая кровать, раковина и унитаз из нержавейки, табуретка, прибитая к полу, и небольшой стол, на котором грустно стоял поднос с подсохшей неаппетитной едой. Сайлас на мгновение закрыл глаза, но тут же распахнул их снова. Нет, даже такая скудная обстановка была лучше кишащей призраками черноты повязки. — Things seemed okay just a minute ago Now all I see is one white crow White as the fallen snow All I see is one white crow Doo doo doo, doo doo doo. Сайлас замер. Вот оно как, этот голос был настоящим. Он врезался в самую подкорку сознания за дни, проведенные в темноте. Его пение и бормотание были самыми громкими, они заглушали какофонию шепчущих голосов, и опустошали разум, заполняя каждый уголок нескладной фальшивой мелодией или полубессвязной речью. Все это время он служил одновременно и проклятием, и спасением, как маяк, заманивающий корабль со смертельно опасного рифа на отмель, с которой уже не выбраться. Сайлас медленно повернул голову на звук голоса. Напротив, в зеркальном близнеце его камеры, на полу сидел мужчина лет сорока. Его голова была обрита почти «под ноль», а подбородок и щеки густо покрыты темной трехдневной щетиной. Черты его лица показались Сайласу простыми и совершенно непримечательными: крупный, чуть изогнутый нос обыкновенной формы, заурядное кругловатое лицо с высокими скулами и лбом. Такой человек легко мог затеряться в толпе, ведь настолько обыденную внешность просто невозможно запомнить и описать. Но чем дольше Сайлас смотрел на него, тем больше ему виделось в этой простоте что-то неестественное и даже пугающее. На дне карих, мягких на первый взгляд глаз, был цепкий холод человека, который видел слишком многое и остался равнодушен ко всему. Заключенный улыбнулся, и несмотря на кажущуюся доброту, было в этой улыбке что-то, превращавшее ее в диковатый оскал. Сайлас напряженно изучал заключенного, чувствуя пробегающий по спине холодок. — Даже не знаю, от чего мне быстрее пришел бы конец: от пытки темнотой или от твоих песен, — сухо бросил он. — Быстрее всего — от приговора на стирание, — мужчина взмахнул руками, изображая юркими пальцами взрыв. — Но тебе-то это пока не грозит. Он хихикнул и подполз ближе к двери. — Сай-лас, — нараспев добавил он. Сайлас ущипнул себя за переносицу и устало прикрыл глаза. — Мое имя ты знаешь. А у тебя имя есть? Вопрос вызвал у заключенного неестественный восторг, и он активно закивал. — Мое имя… Он прильнул к стеклу, прижимаясь губами к прямоугольной щели в плексигласе, словно собираясь рассказать Сайласу секрет. — Мое имя — Мефисто.