Давай поговорим?

Третий сезон «Тейбл Тайм» заканчивают снимать наутро. Всей командой поздравляют Сережу с очередной победой — вот, кому нужно участвовать в этих ваших гивевеях для девушек, которые под каждым таким конкурсом готовы хоть сто незнакомых людей отметить, лишь бы выиграть этот несчастный Дайсон. Матвиенко сломал бы систему, будучи выбранным программой даже без отметок в сторис — хватило бы одного-единственного лайка. Арсений уверен: его кофемашина сломалась как раз потому, что Сережа купил себе новую в тот же день. Всю удачу себе забирает, гаденыш. Привыкнув к атмосфере почти что семейных посиделок и желая продлить этот момент хотя бы еще ненадолго, ребята и съемочная группа остаются в уютных декорациях коттеджа, чокаясь за победителя третьего сезона. Взгляд голубых глаз то и дело скользит к Антону, который еще до первой игры обрек себя на ложную надежду, подпитываясь ей всю ночь, словно вампир от манящей тонкой шеи. Громкий антонов «сезон имени Антона Шастуна» смогла оправдать лишь седьмая игра, в которой он в очередной раз доказал себе и остальным, почему в «Следователе» занимал именно свою роль: вышло смешно — для любимого зрителя; для Антона же — забит очередной гвоздь в крышку гроба его самооценки. Тот в комнате для обсуждений растерянно пожимал плечами и пытался оправдаться банальным «Да че-то пошло не так, не знаю». Когда все пошло не так, Арсений помнит отчетливо. Шастун последние месяцы стал весь какой-то ранимый, тыкнешь пальцем — он и развалится: обижался на глупые арсеньевы шутки про схожесть со Светлаковым, шел спать, не дождавшись того с прогулок с Шульгиным и вечно залипал в экран, делая вид, что не водит по иконкам меню бездумно, а строчит очень важное сообщение, когда Арсений пытался выяснить, все ли у них двоих в порядке. В порядке не было ничего еще с конца декабря, да и сам Попов подустал изрядно от этих умалчиваний и чужого бездействия, словно их отношения застыли где-то на тупиковом этапе, где они вместе только снимаются (что было таковым и до отношений, поэтому даже не считается) и иногда трахаются — назвать это «занятием любовью» язык даже не поворачивается. Секс — только примирительный; Арсений уже и не вспомнит, когда у них было что-то нежное, влюбленное и не оставляющее после себя кровоподтеки на бледной шее. Две тысячи двадцать четвертый Антон встречал на Бали со своей супергеройской компанией, вот они, слева направо: Олеся-астролог-Иванченко, Максим-минский-Заяц, Сережа-вообще-то-арсеньевский-лучший-друг-Матвиенко, и прочие, и прочие. И — Ирочка-бывшая-Кузнецова, которая каким-то хуем (очевидно, чьим-то, чье имя начинается на «С» и заканчивается на «тас») затесалась в эту прелестную компанию. Арсений же куранты отсчитывал дома, в Питере, в одиночку заедая гниющую изнутри ревность жирным оливье. Тот по возвращению на родину клялся, что Иру позвал не он, да и они с ней вообще ни-капельки-арс-я-клянусь-тебе не контактировали, разве что, когда выбирались куда-то все вместе; а Попов не дурак же, отсматривал все сторис с острова, и не раз натыкался на эту сладкую парочку, воркующую о чем-то своем вместе, слипшихся, как два пельменя. Да чтоб их на сковороде забыли и сожгли. У этих двоих, скорее всего — нет, даже почти наверняка, — ничего не было; Арсений Антону отчаянно хочет верить, несмотря на то, что широкой публике эти двое подаются как любящая пара под соусом из их общей гнусной лжи. Но что-то внутри тогда покосилось, сбилось с курса, наводя на совершенно ненужные мысли, что жрать начали изнутри. Обидно было, что Шастун его на остров звать и не думал, даже для приличия не предложил провести долгожданный отпуск вместе — хотя, возможно, Арс и Стасовы аргументы посчитал бы разумными, если бы не было возможности просто попросить других его со всеми не фоткать и не афишировать присутствие рядом с, вообще-то, его парнем. Обидно было, что Антон в ноль-ноль не позвонил даже, спохватившись лишь к вечеру, когда в Питере было уже часов двенадцать дня. Обидно было просто потому, что было обидно. Этого что, недостаточно? Злополучный отпуск подбил арсеньевское доверие, а с тем и свел на «нет» антоновы ухаживания: они все реже выбирались куда-то вместе и все чаще молчали в трубку, тупо слушая чужое неловкое дыхание и абсолютно не зная, о чем говорить. Друг в друге раздражала каждая мелочь, выталкивая из самых темных закромов колючие оскорбления и оставляя на предплечьях болючие следы от тонких пальцев. Тупик — еще одно слово на «Т», которое в игре не смог вспомнить Антон; Арсений же — давно там застрял, ручками своими пытаясь махать из стороны в сторону в надежде на чью-то — конкретную, — помощь, которая отчаянно не хочет до него добираться, поглощенная своими проблемами. Он в этом тупике словно потерянный слепой котенок, кричащий в темноту: «Поговори со мной, успокой, скажи, что мы справимся» Мы не справимся — потому что даже не пытаемся. И вот они здесь, в самой крайней точке под названием «И что теперь?» — Арсению впору бы драматично схватиться за сердце, широко открыв рот в немом удивлении: он же актер, ему обязательно поверили бы; да вот только это и не новость совсем, так, обычное следствие их образа жизни и нежелания что-либо в своей уже привычной рутине менять. — Арс, — в шуме обсуждения родной — а родной ли? — голос узнается не сразу. Антон плюхается на диван рядом с чем-то алкогольным в руке. Серьезно, в шесть утра? — Поехали домой, я устал пиздец как. Домой — это в его, антонову квартиру; за год отношений та и вправду стала их общей, почти семейной, хотя Сережкина по праву пока занимает лидирующее место. Все чаще оставаясь у Шастуна надолго, его холостяцкая берлога заиграла новыми красками, впустив в себя вихрь сумасшествия под именем Арсений: тот любил вставать с утра пораньше и в сатиновом халате готовить блинчики на молоке, пританцовывая под Эминема или Продиджи — тут уж смотря, какое настроение, — а потом приносить их с самым счастливым лицом на свете в кровать заспанному Антону, открывшему глаза только к двенадцати. Любил читать в кровати, закинув ноги на худощавое тело Шастуна, пока тот делает ему массаж: он подозревал, что у того фут-фетишизм, но боялся спросить, чтобы не дай бог не спугнуть. Любил их редкие совместные выходные, когда можно было завернуться в теплый плед и пересматривать «Друзей», слово в слово повторяя за героями выученные годами фразы и бесконечно споря о том, кто же все-таки Джо, а кто — Чендлер. Он все это любил, и Антона он тоже — любил; горькое, внезапное сомнение в своих же чувствах вырвало сердце и, перемолов в мясорубке, вернуло обратно: мол, приживется еще. Не приживается, скребет, фантомной болью отдаваясь где-то в районе горла: кислорода в помещении становится невыносимо мало. Хочется на воздух. — Шаст, мне...мне ехать надо, у меня там театр... — бубнит что-то невнятное, хотя Антон прекрасно видел, что еще минуту назад тот никуда не собирался, сидел себе спокойно на диване. — Давай отвезу, — и встает ведь, глазами ищет рюкзак. Реально, что-ли, готов отвезти? Никаких оправданий в стиле «Что подумает Стас» или «Как я ребят оставлю»? Правду, наверное, говорят: конец (читай: дружбы, любви и прочего) ощущается с обеих сторон, даже, если одна из сторон про этот самый конец в душе не ебет. — Ты выпил, Антон. Не стоит, мне срочно нужно, я поеду, — знает: согласится — не уедет никуда, испугавшись своей же горькой правды и бездумно падая в чужие объятия. А потом — все по новой, снова все та же молчанка, у всех все хорошо и всех все устраивает, пока под ногами тлеют последние угольки терпения. Шастун глупой псиной смотрит на полупустой стакан в руке, как будто только что осознавая, что коктейль то был — алкогольный; поднимает глаза обратно и смотрит той же псиной чуть ли не моляще: — Надолго? Навсегда — хочется сказать, будучи в душе королевой драмы; но Арсений не ребенок, и не королева совсем, хотя иногда кажется, ему бы подошло. Он взрослый сорокалетний мужик, работающий в коллективе с тремя такими же мужиками, и прекрасно понимает, что никуда он исчезнуть не сможет. А может больничный взять? Насовсем. Вот так, чтобы раз — и ногу сломал; а потом вторую, третью и... — Нам надо расстаться, — шах и мат. Арсений не королева, но гроссмейстер из него вышел бы неплохой — если целью было бы уничтожить противника тремя словами и на них же подорваться самому, отлетев нахуй на метров триста. Ауч. — Это шутка? Че за тупые приколы? — ну да, блять, один ты же тут юморист. Импровизатор, комик, краш года, главный холостяк страны. Может у какой-нибудь фанатки наконец появится шанс. — Я хочу побыть один, — его запястья касаются чужие пальцы, словно пытаясь одним аккуратным касанием о себе напомнить, очнуться, передумать. — Отъебись от меня, пожалуйста. Говорит негромко, но уверенно и, возможно, чересчур ядовито; сказанное оглушает — и лишь одного человека. Почти молящее «Пожалуйста» отдается жалким эхом по стенам дома. Антон цепенеет и отпускает руку, хлопая глазами: мир сужается в одну крошечную точку, в которой лишь он, и Арсений, и этот блядский коктейль, черт его подери. Попов ответа ждать и не собирается: вскакивает с дивана, скомканно прощается со всеми, надеясь успеть на ближайший Сапсан; Шастуна оставляет на растерзание собственным мыслям. Хочется побыть самой настоящей сукой хоть раз и надеяться, что тот страдает хотя бы в размере десятой доли от того, как Арсений эти пару месяцев.

***

Антон такую необходимую Арсу свободу дает, бросает ее в лицо вонючим мусорным пакетом, пропадая с его персональных радаров и переставая даже ставить лайки на неоднозначные арсеньевские посты. Ко всеобщему удивлению, у четверки вдруг выдается свободная неделя. Позов в общий чат присылает кружочки из путешествия с семьей на Байкал: Катя — счастливая и вечно влюбленная, — передает всем привет, желая провести выходные в компании близких им людей, что Арсения почему-то (он точно знает, почему) очень сильно раздражает. Сережа своим привычкам не изменяет, продолжая отчитываться по поводу тренировок, похудения и очередных закидонов по поводу новой машины — седьмой, кажется: ему вдруг захотелось чего-то, что выглядит как «Ого, какая крутая» и «Сережа, ты такой классный, выеби меня уже» — словно он не слышит этого в любой другой своей тачке. Антон с Арсением в чате отмалчиваются, на чужие сообщения реагируя желтыми пальцами вверх или смеющимися уродцами. Антон работать не перестает — свою золотую жилу Стас так просто в отпуск не отправит, — то и дело мелькая в сторис кого угодно, одной своей рожей вызывая у Арсения сдавленные крики в подушку. В первый же день своего приезда в Питер он ощущает на ней слишком знакомый запах цитруса: бедная наволочка отправляется отмачиваться в отбеливателе. Ну, так, чтоб наверняка. От Матвиенко Арс получает тонну сообщений в личку, заваливая его вопросами, что случилось и куда он подевался — не зря же лучший друг; хотя, плачевное душевное состояние Попова сложно не учуять, когда тот молчит даже в своих социальных сетях, ограничиваясь банальными подписями без заумных хэштегов для людей с айкью плюс тысяча. Когда они с Антоном только начали отношения, Шастун разросся паутиной по всем сферам жизни Арсения, затмевая собой все: театр, съемки, фотосессии, задев слегка даже многолетнюю дружбу с Серегой, встречи с которым нередко отменялись или переносились в угоду любовных утех. Тот никогда на это не злился, только иногда спрашивал у Арса, как дела у его графской задницы: короче, был искренне счастлив за друзей в отличие от Стаса, которому, цитата: «Нахер не всралось покрывать этих двоих». И покрывал ведь — но, скорее, в пользу Антона, которому ходить со своей бывшей на праздники было в общем-то и не впадлу. О том, что на этот счет думает Арс, никто даже не спрашивал. Рассказывать Сереже о случившемся не хочется, да и для того, чтобы высказаться, не хватит и трехчасового подкаста в голосовых. Матвиенко таких мучений не заслужил, поэтому Попов ограничивается жалким «Просто устал». Не просто, конечно: Арсений собственноручно закинул дровишек в их с Антоном шаткую рухлядь, которую даже печью назвать-то сложно. Отряхнул руки от опилок, радуясь, что не испачкался или занозу не занес, а потом смотрит — по горло в говне. Так примерно и ощущается это самое «Я хочу побыть один»: тяжесть на сердце никуда не пропала, разрастаясь по телу, словно ебучий вирус, а спустя семь дней приходит горькое осознание, что оно могло стать чем-то другим. Могло стать еще одним шансом — хотя бы малюсеньким, могло стать невесомой надеждой на то, что можно еще что-то исправить, заклеить, залепить зияющие дыры ебучим мятным орбитом, которым Шастун закидывается после очередной сигареты. Вместо этого оно стало лишь очередной пробоиной в рыбацкой старой шхуне, держащейся на плаву только благодаря высшим силам — или театру, который за эту неделю кое-как Арсения отрезвляет, заставляя выходить на улицу, продолжать контактировать с людьми и не начать завывать на луну от отчаяния. Вечером перед отъездом в Москву хочется, как раньше. Хочется позвонить своему любимому козлу и попросить встретить ночью, с довольной моськой ввалиться в его квартиру, начав целоваться прямо с порога — Арсений брезгливый, но никогда — по отношению к Антону; по очереди забежать в душ и прямо на кухонном столе, не дойдя до спальни, заняться страстным, но нежным сексом, так, чтобы сорвать к хуям голос и об ковер содрать бледные коленки, замазывая потом их пантенолом перед очередной фотосессией. Хочется позвонить и услышать любимое «Конечно встречу, Арс, я пиздец соскучился», что когда-то грело лучше горячего чая. Хочется, но с долбящим стуком в дверь внутрь просится горькая правда, которую пора бы принять: это все осталось позади, где-то в двадцать третьем. В двадцать четвертом остались лишь замалчивание собственных проблем и нехватка сил и желания, чтобы справляться с чужими. Женщина в трубке с голосом робота-убийцы сообщает о том, что аппарат не хочет вас слышать и вообще, ему кристально похуй — по крайней мере, Арс ее механический бубнеж интерпретирует именно так.

Я

Серег, могу у тебя остаться?

Сережкинс Во сколько будешь?

Я

Без пяти час приезжаю

Сережкинс Понял. Без проблем Не спросил даже, забирать ли — логично, наверное, раз впервые за год решил остаться именно у него. Железный змей — Попов невольно вспоминает одну из «Историй», хмыкая себе под нос, — стучит по рельсам, отдаваясь по вагону бесючим скрежетом, от чего голова больно бьется о стекло, пока Арсений, щурясь, пытается в темноте пролетающих мимо пейзажей что-то разглядеть: вдруг на какой-нибудь из станций будут раздавать извилины, он бы с удовольствием приобрел. Подъезжая, пишет Сереже с вопросом, где тот припарковался; он отвечает какой-то глупой шуткой в своем стиле, и настроение даже чуть улучшается: Арс так давно не гостил у друга, что успел соскучиться по мрачному интерьеру, абсолютно не отражающему прекрасный светлый внутренний мир своего хозяина — кроме, разве что, комнаты для утех. Арсений там никогда не был, но наслышан, и дай бог ему этой участи избежать. Поправляет один-единственный рюкзак на плече, мило улыбается низенькой проводнице: та, видно, его узнала, но не додумалась попросить сфоткаться. В мире Арсения такое — редкость: его либо обжимают со всех сторон, пытаясь задушить и принести в жертву для какого-нибудь ритуала на вечную молодость, как только он появляется в чьем-то поле зрения, либо щелкают исподтишка, пока тот совершенно неинстаграмно поправляет трусы в штанах, которые съела жопа, или обляпавшись, ест бургер. Сережина машина на парковке никак не находится, мелькают лишь черные да серые пятна: сиреневую Инфинити, громко пердящую черным выхлопом, не заметить мог бы только сам Матвиенко в силу своей невнимательности. Арсений же проницательностью не обделен, поэтому среди десятков одинаковых металлических коробок вдруг обнаруживается ебучая, черт ее подери, черная Тахо. Он стоит прямо перед ней, глупо хлопая ресницами: сейчас бы сорваться с места и отправиться на незапланированную пробежку километров на пять, сверкая пятками и ослепляя ими бедных прохожих, но ноги отказываются слушаться, накрепко пригвоздившись к земле, когда он своим охуевшим взглядом встречается со взглядом водителя. Подстава — это последнее, чего он ожидал от Сережи. Вот козел. — Не стой на морозе, садись, — Антон выходит из машины, а тот так и стоит истуканом, совершенно не понимая, что делать. Глядя в зеленые уставшие глаза, чужого тепла вдруг начинает нестерпимо не хватать: Арсений ощущает себя как больной с воспалением легких, которому поднесли ко рту ингалятор и стоят, ждут, что ты выберешь — верную смерть или... Или такую же верную смерть, но отсроченную на потом. Теплая ладонь аккуратно подхватывает за талию — точнее, за плотную пуховую куртку, прячущую эту самую талию где-то в своих закутках, и тело глухо падает на пассажирское. Неловкое молчание не пугает — оно слишком привычно для них; Арсений сидит, сложив потные ладони на колени, нервно трясет ногой и думает — да нихуя он не думает. Он нихуяшеньки не думает, когда, наплевав на их нынешний статус отношений, первый припадает к губам напротив мокрым требовательным поцелуем, а чужие руки словно в ответ шаркают его молнией на куртке, открывая доступ спасительному воздуху; тот самый воздух тут же забирают, больно вцепляясь зубами в полуоткрытые Арсеньевские губы, жадно сминая то верхнюю, то нижнюю, посасывая язык и зажимая рукой дергающийся кадык. Он абсолютно не думает, когда в одно мгновение (буквально только моргнул — и вот) оказывается подмятым под тяжело дышащее двухметровое тело на заднем сиденье — и это все еще на парковке рядом с вокзалом. Он полностью перестает иметь какой-либо здравый смысл и хоть немного интеллекта, когда свитер, порвавшись с треском в районе рукава, закидывается куда-то в ноги, а молния на джинсах звенит в ушах так громко, что впору бы провериться у лора. Член входит совсем неожиданно, распирая не очень-то бережно подготовленные — лишь двумя пальцами, — тугие стенки. Резкие толчки по основание выбивают всю спесь из легких, оставляя невысказанным пугающее «А я вообще хочу этого сейчас?», но мысль улетучивается так же быстро, как решила родиться в растекшемся как желе мозгу, когда разгоряченная плоть проезжается по простате, заставляя Арсения прогнуться в спине и громко простонать на одной ноте. — Шаст, а-ах, Шаст.... — руки не знают, куда себя деть, пока тело предательски отзывается на все, что с ним делают, прося не заканчивать эту пытку никогда: Антоновы сильные руки, увитые крупными кольцами, больно шлепают по бедру в просьбе приподнять зад, чтобы попадать по приятной точке чаще — и чаще слышать громкие мелодичные стоны, отголоски которых уже крепко-накрепко отпечатались в подкорке сознания, но хочется изучить их еще тщательнее — узнать, что там за гранью, за рамками возможного, за пределами вселенной. Антон сдвинуться никуда не позволяет, рычит, вцепившись пальцами в талию и удерживая на весу; звучно бьется яйцами о зад, каждый раз членом вбиваясь еще глубже, еще резче, хотя куда уже; не сдерживаясь, низко стонет куда-то Попову в шею, опаляя своим горячим дыханием и носом проводя по линии скулы. Что-то внутри противно выскребывает мелом на ребрах «Арсений, что ты делаешь?», а тот сухой тряпкой отчаянно пытается эту надпись стереть, забыть, не думать, блять, о том, что не за этим сюда приехал. Пока Антон-вампир оставляет на вспотевшей шее яркие засосы и мокрые, абсолютно не нежные поцелуи (в этой машине из нежного только дешманский крем, который этот долбоеб счел за идеальную смазку); пока Антон-импровизатор, видимо, не ожидая от себя сам, вдруг отвлекается от издевательств над нежной кожей, сгибается в три погибели и прижимается губами к арсовой чувствительной головке, на уздечку надавливая своим ебучим длинным языком; пока Антон-комик решает наклониться к уху и прошептать «Предлагаю кончить в тебя и кончить этот цирк», почему-то решив, что он ебать какой юморист, Арсений-просто-Арсений хочет, чтобы его утопили нахуй в Москва-реке. Сперма противно вытекает из задницы, пачкая светлые сиденья; брюнет с удивлением замечает, что в какой-то момент кончил тоже, и теперь собственный член вяло грустит на животе в луже прозрачной липкой жидкости. Шастун отстраняется с непонятной физиономией, выражая то ли отвращение, то ли внезапное осознание того, что, вообще-то, Арс на все это не соглашался. Достает из бардачка салфетки — спасибо, что обычные, а не для протирания салона; помогает даже встать и одеться, когда видит, что не особо получается: боль пронзает все тело, начиная от многострадальной шеи до затекших ног. И задница, конечно, задница: Арсений молится всем богам, чтобы к утренним съемкам жжение прошло хоть немного. — Арс, — касается плеча, пытаясь уловить взгляд из-под длинных ресниц. Плечо резко одергивают с такой силой, что оно хрустит, стреляя болючей дробью теперь еще и по ключице. — Отвези меня к Матвиенко. Он не знает, что сказать еще: под ребрами неприятно зудит, впору бы разрыдаться вот так вот — голым и безоружным, не имея при себе ни остроумных ответов, ни умно-острых вопросов, ни объяснений, ни-че-го. Антон не заслуживает даже этого. Молча сидит рядом, видимо, что-то в своей тупой бошке переваривая. — Отвези, блять, меня к Матвиенко! — Арсений не может больше; сквозь зубы отчеканивает прямо в лицо, еле сдержавшись, чтобы в него не плюнуть, выместив хотя бы малейшую часть своей ненависти. — Мы сейчас поедем к нам, — боже, как же мерзко сейчас звучит это «к нам», оно краем ладони хуярит по горлу, заставляя жадно глотать воздух, чтобы не задохнуться. — И нормально поговорим. — Пошел ты нахуй, Шастун, — в рваном свитере и мятых джинсах, схватив рюкзак — без куртки, она-то осталась на переднем, Арсений с грохотом вываливается из машины, запутавшись в собственных ногах и наспех поднимается, даже не успев оценить ущерб; бежит, куда глаза глядят — главное, как можно дальше от этой гребаной Тахо. Он ощущает себя совершенно тупо и беспомощно, прям как девушки-простушки в типичных русских мелодрамах — только обычно в конце они находят свою вечную любовь и счастливо живут себе поживают. Это, получается, Попов снова не прошел кастинг? Антон, кажется, даже не пытался его остановить, — или пытался? — мозг Арсения отключился еще на этапе холодных пальцев, очерчивающих мышцы под его свитером. Телефон, благо, оказывается в заднем кармане джинс, и такси до Сережи вызвать не составляет никакого труда; открывая дверь, в ожидании увидеть счастливое лицо друга, наконец разобравшегося в себе и своих отношениях, тот лишь встречает на пороге побитую жизнью жалкую псину, когда-то бывавшую красавчиком из четверки Импровизаторов. — Сереж, — голос предательски проседает, заставляя прокашляться; Арс утыкается куда-то ему в висок, когда тот загребает его в объятия. — Не спрашивай, пожалуйста. Друга за содеянное винить совсем не хочется, он хотел как лучше — а получилось, как всегда. Хочется винить только себя любимого, за то, что так мерзко с собой же и поступил, позволив минутной слабости взять контроль над здравым смыслом. Матвиенко сдержанно отмалчивается, не осмелившись своими вопросами добивать окончательно; достает из полки аптечку, предлагая обработать кровоподтеки на шее и, ну, где там ему еще нужно. На сон остается каких-то жалких четыре часа, и укрыться от всех проблем одним лишь одеялом хочется невыносимо. Быстрый горячий душ слегка купирует боль снаружи, абсолютно никак не способствуя уменьшению скребущей тревоги под ребрами. Арс действует на автомате, потому что сил на размышления не осталось: вытирает запотевшее зеркало, осматривая следы преступления, не иначе: на тонкой коже крупными кровавыми пятнами изрисована своя Солнечная система — он зачем-то считает количество отметин, которых оказывается как раз девять. Губы покрыты мелкими ранками от зубов: их хочется прикусить еще сильнее, чтоб наверняка, чтоб до слез в глазах и головокружения от металлического привкуса в воздухе. Глаза в отражении смотрят с отвращением и Арсений все-таки прикусывает и без того ноющую нижнюю губу; кровь медленно стекает на подбородок густой каплей, маня ее слизать. Арсений своему внезапному порыву не отказывает, ощущая себя главным героем какого-то второсортного фильма про маньяка-актера, зато отчаянно игнорирует игривый блеск в глазах сразу после этого действия; отгоняет навязчивое видение, обдав лицо холодной водой и решает наконец пойти спать. Пока идет до спальни, краем глаза замечает, как Сережа, отвернувшись, яростно набирает кому-то сообщение, и очень хочется надеяться, что не Антону. Драк в их коллективе еще не случалось и, честно говоря, счетчик хотелось бы оставить на нуле.

***

— Здарова, Арс, — заходя в еще полупустой кабинет, где на синем диване развалились Сережа с Арсением, Поз обращается отчего-то именно к нему. Брюнет невольно касается пальцами шеи — может, у него стерся тональник, скрывающий кроваво-синее нечто? Было бы неловко. — Отойдем на пять сек? — Так все свои. Говори тут. Да блядская хуета, блять! — Ты ему рассказал? — глазами-лазерами выжигает на карих самое оскорбляющее послание, которое только можно придумать. — Я по-твоему что, беспомощный? — Ты себя в зеркало видел, герой-любовник? — ауч. — Была бы моя воля, я бы начистил твоему ебырю лицо, так что скажи спасибо, что ограничился только этим. Позов плюхается на диван с громким выдохом, трет ладонями лицо. — Шаст, — Сережа громко закатывает глаза, услышав чужое имя. — Шаст завалился ко мне под утро, просто, сука, невменяемый, я вообще подумал, что он хуйни какой-то нанюхался. Мямлил там че-то про тебя, про отношения, нихуя не понял, если честно. Понял только, что этот долбоеб за час выбухал пол-литра вискаря. Он там чуть не сдох у меня на руках, я на половину бошки поседел, — Дима смотрит вперед стеклянным взглядом, возвращаясь мыслями на пару часов назад. — Я сразу же Барбарисычу писать, вдруг че знает об этом, а он мне, так и так, Арс пришел от него в синяках. Я, кстати, въебал ему, Сереж, тут он реально заслужил. — Он у тебя? — Арсений не хотел, чтобы это прозвучало настолько жалобно. Но как получилось, так получилось. — Не. Домой отвез. Нахуй я детей пугать буду? — Попов, ты ебанутый? Побежишь его жалеть? Сережа пытается схватить того за толстовку, когда Арс подпрыгивает с дивана, словно сейчас сбежит. Он руку с себя сбрасывает, реально, блять, начиная собираться. «Громкий вопрос» без Антона никто снимать не будет, а в офисе справятся и без Арсения. Если бы он знал, зачем вообще едет в его квартиру, было бы намного проще выбрать фразу на надгробие для самой тупой причины сорваться к человеку, который, ну, по факту, вчера тебя изнасиловал. Даже если ты был не то, чтобы прям против. Даже, если ты вообще не был против, если бы с тобой как минимум перед этим помирились. Даже, если вы по факту и не ругались, а расстались, причем в одностороннем порядке. Почему ключи от антоновской квартиры, раздражающие своим звяканьем и брелком в виде буквы «А» оказываются в рюкзаке, он тоже не знает: кто-то точно их подложил, пока тот собирался на Сапсан — хочется вдруг начать верить в домового, лешего, да хоть в матного гномика, — только бы себя выгородить, оправдаться перед правосудием в своей же голове. В груди набатом бьет липкое предчувствие, пока лифт поднимается на девятый. Смахнуть уведомление—выключить звук—включить «Не беспокоить». Рецепт для отключения нахуй всех аппаратов обеспечения мозга. Квартира встречает жутким запахом перегара и рвоты, на полу в коридоре разбросаны грязные кроссовки и куртка; хочется здесь все вымыть, выдраить до блеска, пройтись хлоркой раза четыре: Арсения хватает только на то, чтобы открыть на кухне окна. Еле дышащая туша звездочкой развалилась на кровати в их спальне, которая вдруг вызывает поток абсолютно не нужных сейчас воспоминаний: вот тут, на подоконнике, все еще стоит полосатая сансевиерия, которую Арс полгода назад выклянчил у Антона, не переносящего домашние цветы; на удивление, она все еще не высохла, хоть и достаточно вынослива сама по себе. Поливает, значит. Здесь, на дверце шкафа до сих пор висит наклеенный Арсением плакат с «Друзьями», откуда — он помнит даже в подробностях: в каком-то из старых журналов в офисе наткнулся на постер и забрал себе исподтишка; Антон тогда, хихикая с престарелой голубоглазой фанатки, целовал его в висок, пока тот с гордостью рассматривал шестерку из любимого сериала прямо напротив их кровати. Каждая мелочь отзывается новой болью где-то под ребрами, словно спрашивая: «И что теперь»? Что теперь, когда ты стоишь на пороге когда-то родной спальни, рассматривая каждую выученную за год деталь, каждую царапинку, каждое пятно, и вспоминая все то, что эту самую спальню по ночам наполняло горячим воздухом и переливающимися звуками стонов? Что теперь, когда вы перестали друг друга слушать, бросив все на самотек и совершенно забыв о том, что, вообще-то, можно было хотя бы попытаться что-то исправить? Что теперь, когда Арсений, шипя, потирает ноющие от чужих рук бедра, покрытые синяками, а Антон, чуть не доведя себя до какой-нибудь комы или чего похуже, полумертвым телом лежит на кровати, еле дыша? Что теперь, когда неделю назад можно было просто поговорить, а сейчас — нужно как минимум стереть им обоим память о последних днях? Да ничего. Еще бы быть уверенным в том, что в этом всем хоть когда-нибудь был смысл.

***

Арсений не может усидеть на одном месте, дожидаясь, пока Антон подаст минимальные признаки жизни; убегает в магазин, изучив перед этим холодильник, в котором оказалось лишь скисшее молоко и пара банок энергетика, все же драит полы с хлоркой пару раз, удовлетворенно отмечая, что неприятные запахи выветрились, оставив лишь шлейф вонючих химикатов, зачем-то ставит стирку и готовит любимые блинчики. Хочется на эти блинчики прямо так и наблевать, когда яркими картинками перед глазами всплывают воспоминания полугодовалой давности, когда все еще было хорошо. Арс, отмывая сковородку, слизывает языком откуда-то появившиеся соленые слезы, чуть шипя, когда те попадают на свежие ранки на губах. Задница, кстати, даже почти не тревожит. — Арс? — от испуга тот прикусывает губу, матерясь. — Ты чего тут? В Антоне сейчас от краша года лишь целое ничего: стоит в дверном проеме, обессиленно облокотившись о него плечом; на нем только черные трусы — не трудно догадаться, кем подаренные, — и мешки под глазами размером с Юпитер. Что отвечать на его вопрос — хуй знает, если честно. — Не знаю. Кладет на круглый кухонный стол еще горячие блинчики, из холодильника доставая малиновое варенье. Бурчит что-то себе под нос, наклоняясь к полке с аптечкой, и достает оттуда все обезболивающие, которые только смог найти; бросает рядом с блинами. — Есть будешь? — смотрит наконец на Антона, застывшего в проходе. Выглядит он так, будто сейчас свалится и все — пиши, пропало. Не жалко не будет вот нихуя. Может совсем немного. Тот ковыляет до стула, кряхтя, и садится, щенячьим взглядом спрашивая «А ты?». Арсений делает вид, что ему срочно надо домыть гору посуды, но спустя жалких пару минут садится напротив; задумавшись, забывает о своей травме и плюхается на твердое дерево слишком резко, от чего шипит, в очередной раз закусывая губу, а потом шипит снова уже из-за ебучей боли вообще везде. — Сильно болит? — кивает куда-то в его сторону, спрашивая непонятно о чем конкретно, о заднице или губах. Это он еще засосы не видел, тональник идеально со своей задачей справляется. — Нормально. — Я же вижу, что сильно. — И что теперь? Да блять. — Прости. — Ага. — А...шея? — Арсений обязательно поставит этой хуйне одну звезду. — Жить буду. — Арс. — Что? — Давай поговорим? Ну нихуя себе. Арсений аж давится блином. — О чем? О том, что ты просто плюнул на наши отношения или о том, что ты меня вчера выебал, словно я дешевая шлюха какая-то? — оно не должно было звучать так, но горькая обида вырывается из груди, к чертям разрывая на своем пути все внутренности. — Я...ты мог сказать, я бы остановился, Арс. Ты же знаешь, я бы никогда... Он, к сожалению, знает. Он знает, что одно слово — и Антон бы остановился, отрезвел в момент. Он не знает, почему сам себе до сих пор не мог признаться, что всего этого хотел. Не в таких обстоятельствах, не так неожиданно и не без должной подготовки — но горячая, жгучая власть чужого тела внезапно опьянила и без того желейного состояния мозг. У зеркала в квартире Сережи кровоподтеки на шее и болезненные синяки на бедрах и талии впервые заставили щеки налиться краской, а член призывно дергаться в просьбе сделать с ним хоть что-нибудь; Арсений никогда в жизни никому об этом не признается, но он позорно кончил в кулак со свежими воспоминаниями того, как Антон взял его силой. Что делать с этой информацией — вопрос хороший, да вот только важнее сейчас то, есть ли вообще смысл с ней что-то делать. Арс не мазохист какой-то, — хотя что-то подсказывает, что немного все-таки да, — чтобы наступать на те же грабли: их полумертвые отношения требуют срочной работы обоих: и если Антон не готов его выслушать, на все остальное кристально поебать. — Так о чем ты предлагаешь говорить?

***

Нормального разговора у них не получается, что, впрочем, и неудивительно: нет, Антон понимает Арсения абсолютно правильно, начиная рассуждать о том, что им обоим чего-то вдруг стало не хватать, и они посыпались как карточный домик. Если бы тому вдруг не стало плохо и его не вывернуло бы в вычищенном час назад Арсом туалете, что-то могло бы измениться уже сегодня; но время уже — почти десять, а Шастун, свернувшись калачиком, уснул, не имея сил даже на то, чтобы достать с тумбочки стакан. Арсений поит того, приподнимая ему голову (и кто еще из них дед?) и во внезапном порыве нежности поглаживает по голове и за ухо заводит невидимый завиток, с грустью вспоминая о пышных русых кудрях. Собственная голова раскалывается от недостатка сна, и хочется остаться здесь, лечь хотя бы на мизерном диванчике на кухне; но Сережа угрожает закрыть все замки в полночь: если жизнь — русская адаптация «Золушки», Арсений в ней — тыква. — Неужели, вернулся мой блудный сынок, — стоит в коридоре руки в боки, наигранно хмурясь. — Скажешь, что сошлись — откручу голову. — Не сошлись. — Арс, я серьезно. Не заставляй за тебя бояться. Друга резко хочется обнять до болезненного хруста во всем теле, благодаря за то, что тот всегда рядом, не смотря ни на что. За то, что лечит раны одним лишь словом, привнося своим присутствием в его — арсеньевский, — мир что-то стабильное и вечное. Арсений своему желанию противиться не собирается, снимает верхнюю одежду (куртка благополучно нашлась у Антона на вешалке) и обувь, и буквально врезается в ошарашенного Матвиенко с объятиями. Все обязательно как-нибудь решится, пока есть такие друзья, как Сережа.

***

Водоворот съемок поглощает с головой, на время заставив забыть обо всех проблемах и переживаниях на личном: отмененный «Громкий вопрос» случайно накладывается на еще один, и за два дня приходится снять восемь выпусков. Из ниоткуда появляются новые шоу, в которых ребята должны прийти как гости: где-то все, где-то по одному или парами. Стас не прекращает заебывать своими наставлениями и нравоучениями «Как вести себя на публике», словно они только вылупившиеся цыплята, не понимающие что, где и как. Нет, они вполне себе нормальные такие, опытные петухи. Да блять, не в том смысле. Антон с Арсением шарахаются друг от друга, как будто и вправду только познакомились, когда приехали из своих Питера и Воронежа и только пытались наладить между собой такой необходимый для импровизации контакт; на то, чтобы поговорить, не находится ни сил, ни времени, оставляя их отношения мертвой тушкой повиснуть в воздухе. Наступает март, приближая долгожданные съемки «Шоу из Шоу», где этим двоим жизненно необходима та самая искра, которую они просрали где-то в самом начале года; Стас замечает в их общении недосказанность и с каждым отдельно обсуждает их эмоциональное состояние: оба, конечно, просто шлют его нахуй. Но разговор, очевидно, откладывать еще дальше уже невозможно.

Я

Нам надо поговорить. Сегодня

Шаст Хорошо, я дома после восьми

Я

Буду в восемь тридцать

Шаст Виски?

Я

Ноль семь

Я

И сыр косичку

Арсений щелкает замком в восемь, надеясь никого не застать. Ему почему-то сильно захотелось настроиться на разговор именно здесь, не в Сережиной квартире: привычка курить на антоновом балконе, когда жизнь идет по пизде, тянется еще с прошлой осени, забрав с собой такую же вредную привычку не одеваться по погоде. От весеннего ветра — лишь название; невесомые пальцы лезут под тонкую рубашку, заставляя перебирать ногами на одном месте, чтобы согреться. Тонкая сигарета, когда-то спрятанная Арсением в одном из ящиков на кухне, горьким дымом обжигает легкие, абсолютно никак не желая улучшать жизнь. О чем говорить конкретно, Арс не придумал — ну, скажет он, что ревновал к Ире, что потерял доверие, что обиделся на Бали этот недоделанный, и что потом? Последние месяцы, когда они ругались, в ход пускалось все, что под руку попадется, начиная от книги, заканчивая антоновой плойкой; они как будто перестали пытаться читать друг друга, додумывая что-то у себя в голове и принимая это за единственно верную истину. Арсений жутко злился, когда Антон приходил со съемок поздно, оставаясь выпивать с Зайцем или Журавлем: их совместные вечера и без того были редки, а тот так беспорядочно ими разбрасывался направо и налево. Антон ревновал к Шульгину, когда Арс не отвечал на сообщения, пока они гуляли по своим выставкам и театрам; ему в какой-то момент так надоели эти глупые вопросы, что он подыгрывал, отвечая, что они с Сашей занимались страстным сексом у того на хате, и вообще, он трахается лучше и вон, посмотри, как ноги трясутся. Попов тогда явно переборщил, потому что после ревностной выходки Шастуна ходить нормально не мог еще неделю, а засосы на шее и груди сходили еще дольше. Арсений жутко ревновал к Ире, заявляясь к Антону на съемки с громким «Это че?» и тыкая в лицо экраном со сторис, где Олеся с Максом отмечают какую-то свою годовщину, а те стоят слишком рядом. В туалете офиса кричать друг на друга — легко; от бурлящих внутри эмоций дать Антону хлесткую пощечину — раз плюнуть; пытаться не расплакаться от боли, пока чужие руки сжимаются на бледных бедрах до синих гематом, удерживая на месте податливое тело, принимающее в себя член, — проще простого. Разговаривать — сложно. Принимать свои ошибки и быть готовым меняться — пиздец как сложно. Пол девятого по ушам бьет громкий хлопок двери вперемешку с шуршанием пакетов; Арсению, сидящему на кухне под одной только тусклой лампочкой, включенной в вытяжке, резко хочется ослепнуть, оглохнуть и стать немым. Первое — чтобы не поймать в глазах напротив безразличие и нежелание бороться, второе — чтобы не услышать чужое «Давай все закончим», а последнее — чтобы отсрочить момент, когда нужно будет что-то решать, ведь, если Антон решит, что ему это все — Арсений мысленно показывает пальцем на себя, — не нужно, он этого точно не выдержит. — Я купил все, что ты просил, — заходит на кухню, неловко улыбается, видимо, сначала собираясь подойти обнять, но тушуется, сделав вид, что просто застрял в текстурах. Видно, что волнуется тоже, пальцы не слушаются, доставая бутылку, сыр и еще какие-то закуски. — Чет я накрутил себя пиздец, пока стоял у подъезда, три сигареты выкурил. Арсений хмыкает, доставая стаканы и наливая виски в надежде, что тот придаст хоть немного уверенности. — Шаст, — выпивают, чокаясь: за что — не говорят, оставляя это каждый себе. — Скажи честно: тебе наши... — обводит руками нечто в воздухе. — отношения нужны? Я тебе вообще нужен? Антону смелости не хватает посмотреть в глаза, открыться наконец — чтобы не только Арсений сидел абсолютно безоружный, не имеющий при себе никаких сил, чтобы защищаться в случае нападения — и он надеется, что оно в этом контексте метафорично. — А это не очевидно? — Серьезно? Ты вообще не видишь никакой проблемы во всем, что происходит? — Блять, Арс, когда ты уехал, я же даже не понял, в чем претензия была, — Шастун упирается взглядом в коричневое пойло в стакане, изящно переливающееся в руке. — Ты меня заблочил везде, в вайбере даже додумался. Я хотел приехать, но Стас меня так загрузил работой, что я буквально зубы почистить еле успевал. Ах, да. Арсений совсем забыл, что, как только вышел из дома после съемок «Тейбл Тайм», в порыве отчаяния отрезал для Антона все пути для коммуникации. — Если бы правда хотел, приехал бы. — Я устал, — искренне. Вот это было — пиздец как искренне. Арсений аж сжимается весь: Шастун никогда не говорит окружающим, что ему плохо, лишь держит все в себе, пока оно грязным мешком не вываливается на всех близких. Антоновское «Я устал» белым флагом висит над его бошкой белобрысой, покачиваясь на ветру из стороны в сторону. Они оба устали: от работы, съемок, людей, обязанностей — и оба скинули эту усталость друг на друга. — Арс, объясни мне, что происходит. Я нахуй сойду с ума, если ты будешь так от меня шарахаться. — Я заебался натыкаться постоянно на ваши с Ирой мерзкие держания за ручку. Тебе тридцать лет, Антон, ты Стасу не можешь отказать? Или тебе в кайф жить на две стороны? Бали этот ваш злоебучий терпеть не могу, а все вокруг только об этом и вспоминают, ой, как нам было классно, ой, как мы там тусили. Я, блять, не знаю, как там классно, догадываешься, почему? Антоновы пальцы нервно перебирают кольца, слушая внимательно — как никогда. — Когда мы с тобой последний раз хоть куда-то ходили вместе, Антон? Ездили куда-то дальше офиса? Дальше ебучего продуктового рядом с домом? Когда ты в последний раз интересовался, как у меня дела в театре? Хорошо, кстати. Новую роль предлагают. Претензии, копившиеся столько времени, мешком валятся на плечи Антона, погружая ко дну все ниже, и ниже, и ниже: тот еле на плаву держится, изо всех сил пытаясь не наглотаться воды. — Когда у нас был обычный человеческий секс? Когда ты не пытался меня убить, пока трахаешь, м? Не на ком сорваться — пиздуй к Стасу, заодно об Ире поговорите, — фыркает, пальцами неосознанно касаясь шеи. — Я даже не помню, как давно мы лежали в кровати просто в обнимку, — подтягивает коленки, обнимая себя руками. — Я больше так не мог, Антон. Мне просто стало похуй. А когда я уехал, тебя вот так вот оставил, стало еще хуже. Я чуть не сдох там в этом Питере. — Арс, Ира, она... — цепляется почему-то именно за нее. Опять. — У нас с ней не было ничего с тех пор, как мы с тобой сошлись. Я же говорил. Мы просто остались в хороших отношениях. — Ага. — Она замуж выходит, — нижняя губа с треском лопается, возобновив очередное кровотечение. — За тебя? — Ты серьезно? Я настолько ублюдок в твоих глазах? — У нас тут не «вопросом на вопрос», — раздраженно. — Нет, конечно. За бизнесмена какого-то. Говорит, в тайне будут держать. Стас иначе пиздов всем раздает, мы же типа...легенду поддерживаем. Да-да. Ебучая легенда про ебучую влюбленную парочку. — Почему ты перестал обращать на меня внимание? — давит на больное, не Антону — себе; виски уже не обжигает, а лишь с трудом помогает сдерживать давящий ком в горле. — Прости меня, Арс, я так заебался. Ты видел мой график, я даже шесть часов сна в день не набираю, и так уже..сколько? Полгода? Я смотрел на тебя, на твою вечно заряженную батарейку, и думал, ну, ты же и так все знаешь, что я тебя люблю и как-то...Казалось, что этого достаточно. Люблю. В настоящем времени. Пять букв режут по искромсанному вдоль и поперек сердцу, мурашками отзываясь в теле. Стакан в руке с прозрачной тоненькой ниточкой на запястье скоро лопнет вместе с этой самой ниткой. — Я начал сходить с ума в какой-то момент, срываясь на тебе, и я, блять, так себя ненавижу за это, — потухшим взглядом проходится по истерзанным губам и шее, с которой стерлась уже вся косметика, обнажая все следы. — Ты, наверное, никогда за это не простишь. — Мне кажется, я ебучий мазохист, иначе я не могу объяснить, почему все еще хочу что-то исправить, — улыбается вымученно, а голос предательски дрожит — вместе с руками; хочется укутаться в теплый плед и зарыться как можно глубже, с головой, прячась от всего вокруг, что делает больно. Но ведь и от себя не спрячешься, как ни крути. — Арс, — полушепотом. — Мы можем попробовать начать сначала? — Не знаю. Я не знаю, получится ли, — произносить это не хочется, отчаянно желая верить только в хорошее, только вот жизнь — ебучая мясорубка, готовая перемолоть тебя, не посмотрев даже, заслужил ты или нет, кормил ли бездомных котов и переводил ли через дорогу бабушек. Антону тут парировать нечем; он не может обещать ничего, особенно, когда это работа двоих, а графики обоих переполнены так, что вот-вот лопнут к хуям. — Я люблю тебя. Наверное, этого должно хватить? — растерянно спрашивает, совершенно не представляя, что вообще нужно для того, чтобы вернуть когда-то утерянное доверие и близость. С Ирой отношения были в разы проще — но ведь она не была медийной личностью, не была коллегой, актрисой, не была мужчиной. Ей всегда хватало лишь Антонового присутствия рядом — а может, так казалось только ему самому; не просто так ведь расстались. — Нет, Антон, на одной любви тут не выедешь. — Что тогда? Чего ты хочешь? — Разговоров. Обычных человеческих разговоров. Чтобы вот так, как сейчас, чтобы ты не замалчивал проблемы, а рассказывал мне. Словами через рот. — Тогда я хочу от тебя того же, — разумно. Они молчат, не зная, что говорить дальше: с одной стороны — все карты наконец выложены на стол, а обвинения — высказаны; и что теперь? Они ведь не смогут вот так просто — проснуться наутро в одной кровати, обнявшись и делая вид, что ничего не было: яркое слайд-шоу этих двух месяцев в голове не вырубишь никаким пультом. Что теперь — покажет лишь время, которого дано слишком мало и в то же время чересчур много, чтобы не откладывать все на потом.

***

Попов продолжает жить у Сережи, который на невнятное арсово «Мы вроде как сошлись» лишь фыркает и качает головой, предупреждая, что следующий синяк на его теле закончится побоями на милом личике краша, прости-господи, года. Уже послезавтра — съемки грандиозного «Шоу из Шоу»: Антон с Арсением так долго к этому шли — еще даже не будучи парой, так, обычными коллегами, которые друг с друга глаз не сводят, — что в ожидании трясутся коленки: это что, правда — про них и для них? Друг к другу приближаться ближе, чем на метр — страшно; страшно своими поспешными действиями испортить все то, что эти дни они пытаются выстраивать снова. Шастун принимает слова Арса слишком близко к сердцу, записавшись к психотерапевту буквально на следующий день: накопленный годами стресс не смог бы унять ни один Арсений, как бы ни хотелось. Попов, когда Антон уговаривает того довезти до Сережи, делится своими переживаниями во время новогоднего отпуска, нервно перебирая чужие кольца на свободной от руля руке. И правда успокаивает. Антону стыдно: за то, что не решился спорить со Стасом, чтобы позвать Арсения с собой, за то, что его вовремя не поздравил, потому что напился и спал до самого вечера, за то, что на вопросы об Ире отвечал лишь неприкрытым раздражением. Арсению стыдно за то, что он раззадоривал и без того нервного Антона своими шутками про Шульгина, за то, что в своей же голове придумал чье-то слишком близкое общение и сам же в это поверил, за то, что, видя чужое состояние, сам не решился предложить свою помощь. Но почему-то больше всего ему стыдно за то, что пропавшие с бедер отпечатки заставили уголки губ опуститься от расстройства. Пиздец, приехали. — Парни, общий сбор, — Стас шумно заваливается в кабинет, хлопает пару раз по столу, привлекая внимание. — Даю вам пару дней отдохнуть и настроиться, только Шаст — пальцем на него указывает, словно мама, отчитывающая сына за двойку в дневнике. — отдохнуть, а не рубиться в свои игры до шести утра. В пятницу жду вас утром подготовленных и настроенных на работу. Только попробуйте мне прийти без настроения, поставлю ведущими Поза с Серегой. Пф. Напугал ежа голой жопой. — Будет сделано, кэп, — салютует Арсений, развалившийся на диванчике с Антоном: оба сидят на противоположных сторонах, увеличив расстояние между ними на максимум. — А вы че, поссорились? — поднимает бровь, очерчивая этих двоих пальцем. — Стас, не еби мозг, а, — резко отвечает Шастун, который обычно перед ним отмалчивается. — Все у нас нормально, не лезь. Шеминову дважды повторять не нужно: он пожимает плечами и удаляется куда-то по своим важным продюсерским делам. — Ого, — улыбаясь, поворачивается к Антону корпусом. — Я не знал, что у тебя есть функция «дерзить Стасу». — Так я это, обновился. — Я заметил, — Арсений серьезнеет, выпуская из рук телефон. — Я очень ценю, что ты меняешься. Спасибо. — И ты, Арс. Меняешься. Хотя тебе шло быть сукой. Арсений округляет глаза в удивлении. — А что? Это заводит, — румянец предательски заливает антоновы щеки, заставляя того смутиться от своего же неловкого признания. — М. Попов облизывает губу, которая уже зажила, но фантомная жгучая боль ощущается до сих пор; сейчас бы рассказать и о своем неожиданном открытии, но не будут же они трахаться прям тут, в офисе? Если вообще будут. Святое место. А трахаться, честно говоря, хочется нестерпимо: в холостяцкой берлоге Матвиенко дрочить — моветон; а с Антоном они все еще как на иголках. Трахаться на иголках — точно не та боль, которую хотелось бы испытать. Да сука. Это точно что-то нездоровое. Вечером в среду Арсений приезжает в антонову квартиру лишь для того, чтобы перечитать с ним сценарий и пройтись по старым импровизациям в попытке возобновить былой коннект, чтобы на съемках ни одна живая душа не заметила в их отношениях ебучий айсберг, который только-только начинает таять. Спустя пару таких игр становится очевидно, что их взаимодействие никуда не пропало, оставив личное за невидимым барьером — и Антон, совершенно не желая так быстро прощаться, предлагает Попову остаться посмотреть «Друзей»: на двухместной постели они лежат по разные стороны, накрывшись отдельными одеялами. Как в лагере в двенадцать. В четверг вечером терпеть все это становится уже невозможным (Арсений держался как мог), и он заваливается в квартиру Антона, сбивая ритм сердца одним-единственным предложением: — Выеби меня. Антон стоит в красных трусах (вроде не вторник), не ожидая сегодня никаких гостей, а в руках держит джойстик, который чуть не падает на пол, когда тот от услышанного разжимает пальцы. — А? — Шастун, блять, — раздраженно отвечает, попутно снимая обувь и куртку и кидая их куда попало. — Выеби меня, как тогда. В машине. Прямо сейчас. Если бы у ахуя было лицо, оно бы выглядело именно как Антон, который, сглатывая, бросает несчастный джойстик куда-то вглубь квартиры и подходит к взъерошенному Арсению, который на месте устоять не может, шатаясь и смотря безумными глазами в зеленые. — Посмотри на меня, — пальцами бережно хватает за подбородок. — Ты точно уверен в том, что говоришь? — он вот вообще нихуя не понимает, только испуганно смотрит на чужие искусанные губы. — Я тебе въебу. — Арс. Я хочу быть уверен, что ты делаешь это только потому, что хочешь сам. Да блять, когда ты заткнешься? — Если я скажу, что дрочил на то, как ты взял меня тогда, достаточно убедительно прозвучит? Шастун смотрит в глаза еще с десяток секунд, обрабатывая информацию. Прогрузившись, врезается жадно в губы напротив, чуть не сбив с ног: на талии вовремя оказываются сильные ладони, удерживающие на месте и сразу после впечатывающие в холодную стенку. Арс не сдерживается, стонет сладко в губы, ощущая чужую разрастающуюся власть, шепотом просит: «Сожми сильнее» — и кто Антон такой, чтобы отказывать. Знакомая боль в районе бедер простреливает все тело, отдаваясь темной поволокой в голубых глазах: Арсений запрещает себе думать, отключая нахуй все датчики и срывая проводки, ведущие в мозг; опускается на колени прямо так, на грязном полу в прихожей, благодаря Антона за то, что тот по дому привык ходить полуголым. Прижимается щекой к члену, трется, дразня через ткань, и Шастун его действие считывает абсолютно-ебать-как-правильно, запуская пальцы в темные кудри и вжимая как можно ближе. — Я был в душе недавно, если что, — заботится еще. Козел. Арс снова не знает, куда девать руки, решает оставить на антоновских бедрах, цепляясь, как за спасательный круг, пока лицом вжимают в твердый член, обильно сочащийся смазкой. Шастун двумя пальцами проходится по полуоткрытым губам, прося открыть рот: тот послушно вбирает их в себя, порнушно облизывая и смачивая слюной; насаживается до конца и поднимает глаза, встречаясь с совершенно обезумевшим антоновым взглядом. Ни капли не пугает. — Умничка, — резкая смена тона заставляет кадык чуть дрогнуть, сглатывая чересчур сильно. — Теперь то же самое, только с членом. Попов собирается спустить трусы: сделать это ему не дают, накрепко обхватив в кольцо пальцев и прижимая обратно к бедру. — Без рук. Немного неловко, но от этого не менее горячо Арсений зубами избавляется от лишней ткани, случайно прикусив нежную кожицу у паха. Шипение сменяется низким мычанием, когда Попов наконец прикладывается губами к головке, собирая с нее обильно сочящуюся смазку. Антон не жестит — хотя очень хочется, — аккуратно проводит по влажным губам в ожидании, пока тот откроет рот. Увитый тонкими венками член медленно проникает внутрь и вот тут — Шастуну и умереть не стыдно за то, что с ним вытворяет этот гребаный актер. Расслабленная глотка принимает в себя до основания, голубые глаза заставляя заблестеть от проявляющихся слез, но тут же выпускает с громким хлюпом, оставляя за собой разочарованный выдох сверху. Эту пытку вытерпеть невозможно, и Антон, опустив голову на стену — иначе точно ебнется, — сжимает волосы сильнее, насаживая обратно на член и задерживая лицо у дорожки волос на паху еще на пару мгновений; Арсений отстраняется резко, закашлявшись, поднимает голову, своим взглядом сбивая с ног: смотрит с поволокой, облизывая покусанные красные губы, своим видом не выражая абсолютно никакого недовольства, лишь грязную похоть. Мокрые звуки снизу доводят до горячки — Антон смахивает каплю пота со лба, осознавая, что вообще-то, нихуя он не осознает сейчас. — Можно я...? — брюнет ерзает на коленях: собственный член неприятно трется об штаны, любым движением заставляя прошипеть сквозь зубы. Сильные руки, громко звенящие серебряными украшениями, его вдруг поднимают и целуют развязно, языком проходясь по кромке зубов, руками подталкивают в сторону спальни. Шастун по пути выпрыгивает из трусов, чуть не свалившись; Арс усмехается, но его грубо кидают на кровать и нависают сверху, ладонью надавливая на дергающийся кадык: — Тебе смешно? Ебать. Арсений сглатывает — да сколько можно! — и отрицательно качает головой, принимая правила. Такого Антона он еще не видел. — Дай руки, — просит, нет, — требует. Ищет что-то в ящике, доставая...провод? Старательно обвязывает им руки Арсения, забавно высовывая язык; фиксирует над головой. Член Попова нетерпеливо дергается, пока воображение рисует самые грязные картинки того, что с ним будут делать. На кровать из той же тумбочки падает смазка, которая неприятно оглушает своим громким щелканьем: Антон выдавливает ее себе на пальцы, одной рукой сжимая арсеньевское бедро и резко притягивая к себе. Сознание отказывается существовать в принципе, растекаясь по полу лужицей, когда внутри Арсения оказывается сразу два пальца, изучающие тугие стенки: Антон его слишком хорошо знает — он точно подготовился дома. Громкий стон из губ Попова звучит как нежная мелодия, которую Шастун сцеловывает, растягивая сжимающуюся дырочку и разводя пальцы в стороны — он помнит, очень хорошо помнит, как ему нравится больше. Арс подпрыгивает, когда чувствует приятное давление под правильным углом, и от резко нахлынувших чувств Антона сильно хочется коснуться, хотя бы немного — хотя бы на секунду. Связанные руки не успевают даже перейти в вертикальное положение, когда их одним движением пригвождают обратно к кровати и Шастун наклоняется к уху, продолжая двигаться внутри: — Я же сказал, сегодня без рук, Арсений. Арс позорно скулит и хнычет, прося войти уже членом и сделать с ним хоть что-нибудь; ерзает из стороны в сторону, Антона заставляя закатывать глаза от чужого нетерпения. Громкие хлопки, оставляющие на мягких половинках ярко-красные отметины — не одну и не две, — возвращают в реальность, когда в голове только туман и жгучее желание. — Да трахни меня уже, сколько можно, — недовольное рычание прекращается, как только зубы врезаются в нижнюю губу, и во рту ощущается привкус железа; Антон ранку зацеловывает, извиняясь, а Арсений, кажется, сходит с ума. — Сделай так еще. Шастун повторяет то же самое с верхней, жадно сминая и покусывая, попутно продолжает попадать пальцами по простате, добавляя третий и пытаясь удержать нетерпеливого Арсения на месте. Тот мелко дрожит, сжимаясь, с запозданием понимая, что кончил. — Бля-я-ять, — от стыда хочется прикрыть лицо руками; Антон только хитро улыбается, медленно вынимая пальцы: такого чувствительного после оргазма Арсения не хочется сбить одним неосторожным движением. — Ты просто пиздец, Арс, — на миг закрывает глаза, вылавливая последние частички самообладания. Тот, совсем расслабленный, тянется за поцелуем, и Шастун поддается, чмокая сначала в кончик носа, а потом переходя на полуоткрытые губы, распаляющие своим языком еще больше. Смазка щелкает снова, вытекая густой каплей на ствол. Антон тянется в тумбочку за коробочкой, когда Арс еле слышно просит: — Давай без. Я хочу, как тогда. Закрывайте крышку антоновского гроба. Теперь уже — точно. На шее оказывается ладонь, которая давит не сильно — но достаточно, чтобы вызвать у Арсения легкие хрипы вперемешку со стоном. Антон дразнится, приставляет головку ко входу и лишь слегка проталкивается вперед. Арс раздраженно шипит и пытается насадиться сам, и он ему — разрешает; возбужденная плоть медленно толкается внутрь и Шастун начинает двигаться, распирая горячие стенки. Наполненность ощущается слишком хорошо. Во рту пересыхает от частого рваного дыхания и мелодичных стонов; войдя членом до упора, Шастун чуть медлит, дает время привыкнуть, после начиная уже наконец вбиваться так, как хотелось. Ритмичные хлопки яиц о задницу разрушают и без того вдребезги разбитые границы, Антон не сдерживается сам, рыча и припадая зубами к тоненьким венкам на ключицах: прикусывает, лижет широкими мазками и присасывается, выпивая из Арсения — да даже не из. Просто — Арсения. Член то и дело проходится по простате, заставляя Попова подпрыгивать на кровати, а Антона — своими огромными ручищами сжимать бедра до побелевших костяшек на руках; Арсению срочно хочется прикоснуться к себе: член изнывает, почти сразу вернувшись в свое состояние после того, как кончил в первый раз, просит сделать с ним хоть что-то. Антон арсеньевский просящий взгляд считывает: выходит из него под недовольный вздох и удар ногой по бедру, три пальца возвращает внутрь и пару раз проходится по простате — так, для проформы. Смачивает член Попова, смешивая их собственные смазки, и начинает ему надрачивать: оттягивает верхнюю плоть, круговыми движениями проходится большим пальцем по головке и сжимает у основания, когда чужое дыхание становится слишком прерывистым. Он уже и сам себя на грани ощущает, то и дело сбиваясь с ритма и останавливаясь на секунду, возвращаясь в сознание. Второй — свободной, — рукой очерчивает рельефные мышцы и тянется к набухшим соскам, трет их и сжимает, прекрасно зная, какую реакцию он получит: Арсений смотрит совершенно помутневшним взглядом, находясь мыслями где-то не здесь. Челка неприятно липнет ко лбу, и тот безуспешно пытается ее сдуть: Антон сам аккуратно смахивает ее в сторону, а заодно и заводит за ухо выбившийся темный завиток; приподнимает уголки губ в нахлынувшей нежности. Нежности? Шастун продолжает вбиваться в податливое тело в бешеном ритме, сминает бледные бедра до синяков и больно прикусывает кожу под кадыком, а в глаза смотрит — нежно. Арсению вдруг хочется расплакаться от того, как сильно он скучал по такому Антону — осторожному, внимательному, способному читать каждую его эмоцию, желание и мысль. Шастун кончает первым: задерживает дыхание в порыве переполняющих эмоций, и вытаскивает член, изливаясь случайно себе же на руку, которая продолжает рвано дрочить Арсению, извивающемуся на постели, словно уж. Спустя пару мгновений тот кончает следом, пачкая еще и простыни; такое родное и теплое «Шаст», которое он шепчет, сжимаясь в руках Антона, отдается по спальне эхом, отпечатываясь в антоновском сознании как воспоминание, которое хочется хранить в своей памяти всю оставшуюся жизнь. Запах пота и страсти заполняет спальню — как раньше, — обоих мысленно возвращая в те времена, но не отзываясь в сердце тяжкой болью, а только лишь надеждой на то, что, вот — они здесь, в новой точке отсчета, и теперь у них точно может получиться. Антон ничего не говорит, предпочитая свои чувства выражать действиями: аккуратно освобождает запястья, слегка массируя пальцы для притока крови, и чмокает каждую костяшку, вкладывая в это все то, что так хочется сказать. Ложась на бок, разнеженного Арсения прижимает к себе и шумно дышит в шею, носом зарывается в кудри и шепчет: «Арс, ты прекрасен», зная, что, услышав эти слова, он точно лыбится, как влюбленный дурачок.

***

Утро пятнадцатого встречает пасмурной погодой с противным моросящим дождем, но на это так наплевать, когда внутри теплится приятное волнение о предстоящих съемках: «Шоу из Шоу» снимают три дня; хоть и не подряд, но такие масштабы требуют полного включения в работу весь этот период. Арсений о совместном шоу с Антоном еще лет так пять назад мог даже не мечтать: Стас так яростно противился любым их взаимодействиям, что даже на съемках легендарной «Импровизации» имел отвратительную привычку не ставить их в пару специально, чтобы лишний раз не раззадоривать зрителя. Это, конечно, нихуя не меняло: куда бы ни смотрел Антон, камеры ловили его всегда и только на разглядывании Попова. Хотелось бы сказать и об обратном тоже, но брюнет еще тогда научился себя сдерживать на камеру. Актер же. Сегодня — Арсений уверен, — его выдержка потерпит крах, потому что Шастун в этих своих элегантных пиджаках самых разных цветов и текстур выглядит чертовски привлекательно. В голове на секунду мелькает мысль, что стилисты что-то подозревают, потому что выглядят они вдвоем и вправду как пара, у которой сегодня свадьба. Он был бы не против. — Чего завис? — замечая Попова у прохода в гримерку, улыбается и подходит к нему чуть ли не вплотную, перед этим что-то сказав стилисту. Рукой чуть придерживает за поясницу, поглаживая через тонкую ткань рубашки под черным классическим пиджаком и выводит в коридор — пока еще безлюдный. — Красивый, — облокачивается спиной на стену, не стесняясь рассматривать того с ног до головы. Очки Антону идут безумно. — Где это ты в зеркало успел посмотреться? — Анто-о-он, — закатывает глаза, легонько хлопнув того по плечу. — Выглядишь горячо. Тот словно в ответ на мгновение прижимается губами к губам напротив, перед этим бегло оглядевшись по сторонам. Шепчет в поцелуй: «Если я случайно зависну на сцене, знай, что виноват в этом ты». Телефоны обоих пиликают сообщением от Шеминова, который просит срочно выйти на технический прогон. Пиджаки забавно шаркают, пока оба идут плечом к плечу, пальцами невзначай касаясь чужих. — Волнуешься? — Немного. А ты что, нет? — Арс, это же наше с тобой шоу, ты вообще вслушайся. Только наше, вдвоем, ты и я. И я безумно рад, что именно ты мой соведущий. Или я твой, как тебе угодно, — поворачивается к Арсению лицом, шагая спиной вперед; на такого заряженного Антона смотреть — одно удовольствие. — Так что мы заслужили делать то, что хотим. Ну, в рамках разумного, конечно. Стас все равно вырежет половину, че тут удивляться. Я на тебя все равно буду смотреть. Жестом показывает «Ножницы» и делает устрашающую гримасу, пока Арс останавливается и неловко улыбается, кивая в сторону. — Я вырезаю лишнее, потому что хронометраж не резиновый, Шаст, и если не успокоишься, этим лишним станут твои яйца. — Эй, если они не нужны тебе, не значит, что они лишние! — Арсений обиженно дует губы, получая от Стаса недвусмысленный жест. На сцене уже с раннего утра трудятся постановщики и техническая команда, которых Арс в своей голове прозвал пчелками: если чуть зажмуриться и расфокусировать зрение, снующие туда-сюда пятна и правда напоминают пчелиный улей, только маток в нем аж целых две. Свою странную метафору хочется свайпнуть влево: если его юмор сегодня будет на таком уровне, их попрут с канала еще быстрее, чем изворотливые пальцы ставят сердечко на фото Шастуна в запрещенной сексуальной социальной сети. А это, на минуточку, пиздец как быстро. Диван напротив вызывает не самые однозначные ассоциации, о чем Арсений и говорит Антону на ухо, а тот в своей привычной манере скручивается вопросительным знаком в порыве смеха, цепляясь своими длинными конечностями за плечи. На этом самом месте, что обозначено крестиком из скотча на полу, становится вдруг так тепло и комфортно, что впору бы запищать и от счастья топать ножками. Чтобы наконец ощутить себя полноценной частью этого великого и ужасного шоу-бизнеса, оказывается, нужна была не роль в высокобюджетном кино — хотя «Оскар», гордо покрывшийся пылью на полке, не помешал бы, — а их совместное шоу, в котором можно быть собой, удачно скрывая это под масками их персонажей. Арсений смотрит украдкой на своего соведущего, заражаясь его широченной улыбкой: в голову приходит открытие, что они — самые настоящие Инь и Янь: один — в светлом пиджаке, но с темной макушкой, а второй — с точностью да наоборот. И оба, судя по реакциям публики, создают сумасшедше-идеальное взаимодействие, электризуя воздух своими искрами. В глаза светят прожекторы, а атмосфера так и манит позвать тучную регистраторшу с копной рыжих волос в виде башенки, чтобы та с самой натужной улыбкой на свете отправила их корабль в дальнее плавание (Или что там у них плавает?). Арсений хмыкает, задумавшись о том, как ходил бы гордо с фамилией Шастун и тогда аббревиатура их шоу была бы полностью оправдана. Антон, походу, на своем Бали прошел какую-то духовную практику и научился читать мысли, потому что на мгновение ловит арсов безымянный палец мизинцем, этим жестом заставляя сердце стучать где-то в пятках. Свет. Камера. Ну, погнали!

***

Третий мотор заканчивается после полуночи, отзываясь приятной ноющей болью в мышцах и легкой мигренью. Восторженные зрители провожают бурными аплодисментами и вскриками, запечатывая этих двоих на подкорке, как пару, — ведущих, конечно. Почти двенадцать часов съемок пролетели не то, чтобы совсем незаметно — вернее, пиздец как заметно. Время сложно не заметить, когда ты впопыхах переодеваешься, одной рукой вытирая со лба пот, второй — читаешь сценарий для следующего шоу, а третьей... А третьей — судорожно пытаешься отогнать от себя жужжащую под ухом усталость, что совершенно не к месту отзывается широкими зевками в перерывах. Арсений с Антоном словно прошли скоростной курс по актерскому мастерству: если, импровизируя, им достаточно сыграть роль всего однажды, после закончившейся игры закинув ее в самый дальний ящик куда-то к носкам с дыркой в большом пальце и кринжовым розовым трусам, то здесь — четко выстраиваются отдельные персонажи, каждый из которых обладает своим собственным характером и привычками. Попову, вот, например, очень нравится перевоплощаться в Арсения Па. — Я своими же руками вырежу это ебучее «Танцевальное бинго», — шуршит черной рубашкой Антон, дрожащими пальцами расстегивая на теле напротив пуговицы. — Мы не порно снимаем, ты вообще в курсе? Тот сразу после окончания последнего мотора поволок Арсения в какую-то кладовку, в которой не то, чтобы отойти друг от друга — развернуться невозможно; Попова вжимает в дверь теплая широкая грудь, коленом раздвигая ноги, которые расходятся сами по себе — от усталости, и немного — от того, как жадно на него смотрят зеленые глаза. — Тебе не понравилось, как я танцую? — спрашивает наигранно жалостливым тоном. — Какая же ты сука, Арсений. Полы рубашки падают в стороны, давая рукам полный доступ к рвано дышащей груди: Антон остервенело припадает к губам, сминая и неосторожно кусая; когда он вдруг сползает на грязный пол, дергая за молнию штанов, его останавливают, шепотом выругиваясь: — Прекрати, я же потный, — пытается взять под руку. Шастун не реагирует, точно загипнотизированный, стягивает черные брюки, поцелуем припадая к нежной коже внутренней стороны бедра. Сверху слышится рваный выдох, и на светлую макушку падает рука, которой даже зацепиться не за что. — Верни кудри, Шасту... — пытается процитировать слова фанаток, когда головку обжигает чужое теплое дыхание и по уздечке проходится горячий язык, чуть надавливая — и как он вообще пропустил момент, когда оказался без трусов? — Блять. Пальцы сжимают макушку, пытаясь куда-то деть желание громко простонать; они все еще в общественном месте, что, хоть и отрезвляет немного, но все еще не тянет на достаточно убедительный аргумент для того, чтобы эту чертову пытку прекратить. По члену отдается сладкая вибрация, отдающая в низ живота, когда Шастун намеренно сжимает горло и своими длинными изворотливыми пальцами аккуратно сжимает яйца, начиная их аккуратно перекатывать, прекрасно зная, какую реакцию это вызовет. Арсений головой ударяется о дверь, зажмуриваясь: Антон то и дело пережимает ствол у основания, не давая кончить, и после возвращается к ритмичным движениям, насаживаясь и выпуская член изо рта, продолжая издеваться. — Антон, Антон, я сейчас... — протяжно стонет, отталкивая за плечо, но тот не отстраняется, поднимая помутневшие глаза. — Голубки, блять, я вас по всей площадке ищу! Шастун прыскает, совсем не ожидая услышать голос Стаса, пока капли спермы прерывисто брызгают ему в глотку, а Арс сжимается весь до потемневших кругов перед глазами. С видом самого довольного кота Антон принимает все в себя, вбирает в рот головку и вылизывает, заботливо чмокнув напоследок. Арсений совершенно очаровательно улыбается, когда встречается взглядом с Антоном, который уже стоя застегивает тому брюки и рубашку. Поправляет ему очки, которые успели чуть покоситься, и отряхивает запачкавшиеся от грязного пола коленки. — А ты? — кивает на заметно выпирающий бугорок в штанах Антона. — Похуй. Ты такой красивый, Арс, пиздец, я не сдержался. — На счет три выламываю дверь!

***

«Шоу из Шоу» после трех съемочных дней отправляется на монтаж, оставив за собой легкий романтический шлейф: Попов невольно задумывается, насколько сильно со стороны было заметны его глаза-сердечки при виде Шастумника или, о господи боже — Антона Шампура, глядя на которого только и хотелось, что насадиться на его собственный шампу... Хорошие персонажи, короче, проработанные. На последнем моторе сил уже совсем не осталось, разве что только на то, чтобы мечтать о теплой кроватке и полноценном сне. Арсений встречает свой день рождения на съемочной площадке, но никто задерживаться не спешит и даже не предлагает выпить по бокальчику; лишь предательски зевают в лицо, пока желают здоровья и процветания актерской карьеры. Да что уж — Арсению самому все это слушать не хотелось, принятие поздравлений откладывая на утро. Утром Антон Арсению не звонит. Утром звонят все, начиная от родителей, заканчивая назойливыми фанатками, непонятно откуда доставшими его номер и названивавшими по триста раз; ладно, что уж врать, у него терпение лопается еще на втором входящем, отправляя бедных девочек в бан куда-то к подружкам Стаса в твиттере. Сережа, как истинный джентельмен, приносит кофе в постель, извиняясь, что не успел купить цветы, а Поз заваливает кружочками в телеге и заодно в «Мотиваторах» — тот опять не выполнил свою цель по пробежкам на неделю. Звонят все, кого слышать хочется и не очень, звонит ебучий Мегафон и пара каких-то телефонных мошенников, сообщающих, что мир в опасности, и чтобы его спасти, нужно срочно назвать три цифры с обратной стороны карты. Не звонит только Антон. Наученный горьким опытом — и чтобы было, чем потом в споре тыкать в бесстыжее лицо, — лезет в инстаграм. У Иры в сторис — счастливая рожа на фоне какой-то злоебучей картинной галереи. И Дарина со Стасом отмечены: по классике жанра, Антошка прячется где-нибудь за кадром. Ну просто фантастическая четверка. Он Арсению ничего не обещал — не обещал ведь? — но что-то внутри наивно ожидало другого отношения после всего, что произошло; особенно в день рождения. Особенно — после их искреннего разговора на кухне. Особенно — да блять, разве он не заслуживает поздравления просто так? Перед глазами — экран телефона с короткой подписью «Шаст» и его счастливой физиономией на фоне ночного города: это было одно из их первых свиданий, на котором Антон впервые его поцеловал. Нахлынувшие воспоминания вынуждают поднять палец над кнопкой вызова, но Арс вовремя себя одергивает: не на помойке себя нашел, будет он еще унижаться. Шастун же, казалось, искренне был готов что-то менять: вон: даже обратился к специалисту и вроде как учитывает чужие сексуальные предпочтения. Видимо, авторитет продюсера имеет настолько весомую силу, что даже арсовы жалкие попытки канули в лету, не способные до него достучаться. — Арс, че делаешь сегодня? — в проем двери проскальзывает лохматая макушка. — Не хочешь покушать че-нить в рестике? А потом кататься по ночной Москоу. — Приглашаешь меня на свидание? — ложится на бок, игриво оголяя ногу из под халата. — Я вся твоя. Отвлечься-отвлечься-отвлечься — гласит светящееся табло перед глазами, и Сережа, как самый лучший человек на свете, идеально помогает с этим справляться. — А Шастун? Ладно, не идеально. — Что Шастун? — делает безразличное лицо, рассматривая вдруг ставшие интересными черные матовые шторы. — Не звал тебя никуда? — Да нахуй он нужён, этот ваш Шастун. Матвиенко, поджав губы, молчит, предпочитая не лезть: он сам присутствовал на одном из моторов, с неподдельной гордостью отметив, что у этих двоих и вправду что-то строится заново. Во взглядах больше не читается бесконтрольное раздражение друг к другу, касания — менее искусственные и более аккуратные, нежные, мимолетные; они словно больше не пытаются твердо доказать всему миру, что вдвоем чего-то стоят — просто потому, что прекрасно знают это сами. Или показалось? — Тогда давай, я по делам, в шесть жду на парковке. — Трусики надевать? — Фу, Арс, прекрати, — смеется, захлопывая дверь в комнату. Ругающийся в кружочке Поз все-таки справляется со своей задачей, мотивируя разогнать кровь на пробежке: совсем недалеко находится красивый парк, в котором заниматься спортом — одно удовольствие. Холод пробирается под воротник олимпийки, заставляя закончить тренировку чуть раньше, чем планировалось; Арсений вдруг ощущает в своей крови недостаток кофеина, направляясь в кофейню рядом с Сережиным домом. — Доброе утро, Анастасия. Маленький капучино без сахара, будьте добры, — за кассой стоит невысокая голубоглазая девушка лет двадцати, которую Арс встречает здесь чаще других, за несколько раз успев запомнить имя на бейджике. Пока готовится кофе, телефон пиликает новыми поздравлениями, среди которых оказывается и звонок от Шульгина, который приглашает сходить на новый спектакль. Арсений, конечно же, соглашается. — Спасибо, приходите еще! — подает стаканчик, когда вдруг что-то вспоминает, подняв брови. — У нас тут печенье с предсказанием есть, не хотите? — Хочу! — Арсений оживляется, руку запускает в баночку в надежде выловить что-то по-настоящему ценное. Печенька хрустит, ломаясь пополам, и тот достает предсказание, которое почему-то заставляет поверить даже в Олесину астрологию. «Твои чувства не остались незамеченными — тот, о ком ты думаешь, тоже стремится к восстановлению» Скомканно благодарит девушку, бумажку бережно сложив под чехол телефона, и выходит из кофейни под громкий звук колокольчиков на дверях, напоминающих о чем-то из детства. Печеньки, если вы слышите, будьте хотя бы раз не просто кусочками песочного теста.

***

Арс ненавидит неопределившихся людей, которые на любой вопрос способны выдавить из себя только жалкое «Посмотрим» или «Не знаю» (кого-то очень напоминает), и наверное, поэтому Матвиенко когда-то и стал его лучшим другом. Несмотря на его неуклюжесть и нерасторопность, тот всегда свое слово держит и не оставляет в беде, будучи готовым бросить все свои планы ради других — а Арсений уверен, у того были планы гораздо интереснее, чем развлекать его величество графа. Ровно в шесть ноль-ноль к подъезду подъезжает его любимый Порше, ожидая не какую-то знойную красотку с длинными ногами, а Арсения — хотя, за звание длинноногой красотки он бы точно мог побороться. — Серег, мне что-то уже неловко становится, — садится на пассажирское, кладя себе на ноги букет алых цветов. — Только за коленку меня не хватай, а то я стесняюсь. — Дурак. Я тебе настоящий праздник пытаюсь устроить, а ты козлишься. — Не козлюсь я. Что это за слово вообще? — Неологизм! — с философским выражением лица (почему-то напоминающим Научпопова) поднимает в небо палец. Арс в ответ только усмехается, проглотив в себе каламбур про Нео из Матрицы: Сережа бы все равно не понял. Зато Антон бы... — Слушай, — смотрит в телефон, пока стоят на светофоре. — А в другое место не хочешь? — Так я и так не в курсе, куда ты меня везешь. Сережа кивает сам себе, разворачиваясь на перекрестке, пока какой-то долбоеб пытается его подрезать. Покрывает бедного мужика хуями, показывает ему средний палец, и Арсению почему-то хочется сделать то же самое. Забавно будет, если это какой-нибудь их фанат. Ресторан, в который они приезжают, находится на двадцатом этаже в одной из высоток Москва-Сити; Арс обычно не любит такие места, где каждая деталь кишит чрезмерной вычурностью и богатством — искусственным каким-то, бездушным совершенно. Здесь же — все в меру стильно: подвесные роскошные люстры с мягким светом тянутся с потолков, оставляя помещение в полутьме, тут и там между столами стоят зеленые деревья, увешанные маленькими желтыми лампочками, а круглые столы под дерево и темно-зеленые бархатистые кресла возвращают мыслями в еще одно свидание с Антоном, который после очередных съемок сорвался вместе с ним в Питер и организовал там целый ресторан для них двоих. Попов смаргивает это наваждение, оглядывается в поисках куда-то исчезнувшего Матвиенко. — Пойдем, там для нас отдельная комната должна быть, — тот появляется ниоткуда, хлопая сзади по плечу и указывая в сторону лестницы. — Сереж, это уже слишком сильно походит на то, что в конце вечера ты собираешься меня выебать, — хмурится, поднимаясь за другом. — Учти, я кусаюсь! Официант в классическом черно-белом прикиде любезно провожает их к столу; сама комнатка — буквально три на три метра, в которой стоит круглый стол из темного дерева и два полукруглых дивана напротив друг друга, повторяющие стиль зала на первом этаже. Дмитрий — судя по бейджику, — предлагает сразу заказать напитки; Арсений удовлетворенно кивает, оставаясь наедине с Лонг-Айлендом — и, конечно, Сережей, попивающим апельсиновый сок. На стол падает два меню и двери услужливо закрываются в ожидании нажатой кнопки вызова персонала. Удобно. Арс по классике жанра заказывает свой любимый Цезарь, с довольным лицом отмечая, что здесь, в отличие от сотни других мест, в него не пихают бедные черри, над которыми издеваются, кидая в абсолютно несвойственную ему среду. Попов невольно представляет себе маленькие помидорки, своими маленькими ручками машущие поварам, мол, не надо нас туда, мы там чужие! — но их все равно безжалостно отправляют в Цезарь, подавая рецепт как оригинальный. С Матвиенко болтают без умолку, обсуждая Арсовы неудачные пробы, возможные новые проекты Импрокома, отличие работы на двух федеральных каналах и прочую повседневную нудятину, изредка разбавляя ее Сережиными историями про то, как он потерял в такси телефон или, споткнувшись о бордюр, пролил кофе на ни в чем ни повинного человека, проходящего мимо. Дверь-купе приоткрывается, и Арс уже собирается возмутиться, что никто официанта не звал, как в проеме показывается светлая макушка, робко оглядывающая комнату. — Блять, Серег, серьезно? — вздыхает, поворачиваясь к другу в попытке найти в его глазах хоть каплю совести. — А че сразу «Серег»? Заебали собачиться. Сядьте и поговорите нормально, вам под сраку лет, а ведете себя как малолетки. Антон заходит, в руках держа огромный букет белых роз: на вид — не меньше ста одной; смотрит на Матвиенко намекающе, чуть кивая головой в сторону выхода. — Все-все, не мешаю. Хорошего вечера, козлы, — шлет обоим воздушные поцелуи и уходит куда-то по своим матвиенковским делам. К длинноногим красоткам, наверное. — Арс. Брюнет складывает руки на груди, облокачиваясь на спинку дивана. Интересно, как будет оправдываться. — С днем рождения, — говорит вполголоса, подавая цветы. — Ты обижаешься? Розы плюхаются рядом, грустно шурша между собой. — На то, что ты выбрал вместо меня бывшую? Вообще ни капли, — фыркает. — Что? Какую бывшую? — У тебя много бывших? Ах да, погоди, была же еще Нина... — Причем тут это вообще? — Я думал, ты хотя бы позвонишь, а тебе, видимо, не до меня было. — Я собирался ехать к тебе, Арс, как только встал с кровати. Антон делает вдох, чтобы продолжить, но его перебивают колким: — Ну и? Как доехал? — Дашь мне договорить? — брюнет закатывает глаза, но молчит. — Я только со двора выезжаю к тебе — Тахо начинает кряхтеть, сопеть, и нахуй останавливается посреди дороги. Ладно, думаю, отвезу ее в ремонт, потом мама звонит, говорит, какого-то родственника срочно надо помочь отвезти в больницу. Только собираюсь к тебе такси заказывать — Стасу нужна моя ебать какая незаменимая помощь со съемками Минских, — Арсений делает вид, что ему абсолютно все равно, но слушает внимательно, с запозданием понимая, что в очередной раз надумал себе что-то и сам же в это поверил. — Короче, хуй знает, че за день такой сегодня. Сереже спасибо, что поближе приехали, я бы еще часа три по пробкам до вас добирался. — Так ты не был с Ирой? — Да с какой Ирой, Арс, я весь день охуевал от жизни. И думал, как бы быстрее тебя увидеть, — ловит наконец взгляд голубых глаз, пока плечи Арсения заметно расслабляются, и тот подпирает подбородок рукой, слегка приподнимая уголки губ. — Прости, надо было все-таки позвонить. Я дурак. Белая коробочка возникает на столе в одно мгновение: Антон нервно кусает губу, пытаясь успокоить свои нервы и заодно трясущуюся под столом ногу. — Вот, — двигает ее к Арсению, поворачивая правильной стороной. — Не знаю, понравится или нет, но я как увидел, сразу подумал о тебе. Тот смотрит недоверчиво, аккуратно приоткрывая коробочку в надежде, что это не какое-нибудь кольцо. Он ведь знает его принцип: на его пальцах только одно — в честь дочери. Было бы глупо из-за этого сейчас поссориться, хотя, вспоминая какой-нибудь январь, звучит, как обычный вторник. Тоненький витой браслет белого цвета, чуть поблескивая от лампочки над столом, на арсеньевском изящном запястье выглядит слишком правильно — словно именно для него и был создан. — Мне очень нравится, — темные кудри забавно прыгают, пока тот рассматривает украшение со всех сторон, улыбаясь. — Очень, Антон. Спасибо. — Я не хочу снова тебя потерять. Слова выбивают из легких воздух в и без того душном помещении: то, что Арсений так жаждал услышать, сказано, и на сердце вновь становится легко и свободно. — И я тебя, — на лице расползается счастливая улыбка, а глаза поблескивают от подступающих слез, и даже не стыдно, что ему уже сорок один, а тот готов расплакаться от чьих-то слов. Не чьих-то. Антона. Его Антона. Шастун бросает тихое: «Поехали домой», и день рождения вдруг больше не ощущается грустным праздником, а с точностью да наоборот — началом новой главы в книге жизни. Даже если это новое — старое; но совсем не забытое, а лишь восстановленное заново.

***

— Козлы, понаставили своих приставок, не пройти, — Арс шипит, потирая бедро, которым ударился о край стола, споткнувшись о плойку, оставленную на полу посреди кабинета. — Прости-прости. Шастун подходит к тому и целует в макушку, игнорируя вопросительные взгляды Димы с Сережей. — Че смотрите? — Рука в противовес серьезному тону нежно касается поясницы, поглаживая. — Ниче. Рады за вас, — Поз издает смешок, о чем-то перешептываясь с Матвиенко. — Только прикрой шею, Арс, а то слепит, нихуя не видно. Попов смущенно отворачивается, доставая телефон в попытке понять, насколько велика проблема. Антон вчера явно перестарался с укусами. В коридоре слышны громкие шаги, и, чтобы понять, кто это, хватает трех секунд. Стас настежь открывает двери, оглядывает четверку, задерживаясь на разглядывающем себя Арсении, и с величайшей скорбью сообщает: — У меня не получилось договориться насчет большого тура по России, ребят. — И что теперь? — задает, казалось бы, обычный вопрос Антон, а Арсения покрывает мурашками от фразы, которой он жил еще совсем недавно. Неприятное наваждение не поглощает, лишь слегка коснувшись и тут же исчезнув в просторах комнаты, словно ничего и не было. — А теперь мы едем покорять мир, — выдерживает драматичную паузу, а затем отвечает, поднимая в воздух руки. — Серьезно, я уже договорился на Дубай. Сережа бросает удивленное «О-о-о» на пару с Димой: такой тур им по душе. Одна лишь мысль о том, что они добрались до концертов в таких местах, заставляет собой — и теми, кто рядом все эти годы, — гордиться. Антон ловит заинтригованный взгляд Арсения, который, вообще-то, обожает путешествовать: в голове проносятся сотни идей, куда можно заняться вместе в свободное время, начиная от банальных походов в рестораны за местной кухней, заканчивая аутентичными местечками типа дизайнерских магазинов или музеев, которые Шастун ненавидит, но что ни сделаешь ради счастливой улыбки своего родного человека. — А поехали на свидание? — шепчет Антон, пока Шеминов, расплывшись в кресле, рассказывает что-то про настолку «Тейбл Тайм», которая вот-вот должна выйти в их магазинчике. — Что? Куда? — Стас, нам ехать надо, справитесь тут сами, — ответа даже не дожидается, берет брюнета за руку и ведет на выход в сторону парковки. В салоне витает густой клубничный аромат, а по радио абсолютно случайно крутят «Я делаю шаг», и Антон улыбается, чмокая Арсения в нос; тот порывается спросить, куда они едут, но губы накрывают чужие в совершенно нежном, трепетном поцелуе. — Я люблю тебя, знаешь? — три слова легко срываются с языка, больше в них не смея сомневаться. — Знаю, Арс. И я тебя люблю. Антонова ладонь на коленке ощущается слишком правильно, как и все то, что в их жизни сейчас происходит. Любить друг друга — правильно. Признавать свои ошибки и стремиться их исправить — правильно. Да и ошибаться тоже правильно; неправильно только молчать, думая, что все проблемы и недосказанности исчезнут сами, по щелчку пальца канут в лету и перестанут о себе напоминать тяжестью в районе груди. Все, что они делают — накапливаются, чтобы накрыть стократной волной в самый неподходящий момент, когда чинить что-то уже поздно. А чтобы не было поздно, нужно всего-то — разговаривать.

***

— Пиздец, Антон, ты где это взял? — Где-где, в секс-шопе, конечно. Или ты думал, я пошел к Канделаки выпрашивать наш старый реквизит с шокеров? — Дурак, — Арсений тихо хихикает, утыкаясь в плечо. — Давай уже свои наручники.